Дорогая Зубная фея, это мой последний молочный зуб...

      Прыжок!       В одно движение я оказался за спиной у брата! Вернее, конечно, будет сказать, на спине. Но кого волнуют условности, верно?       Мои цепкие руки и ноги обвились вокруг его туловища. Фил закряхтел, точно косуля, пойманная капканом, и попытался вывернуться.       Однажды я видел настоящий стальной капкан. В историческом музее, куда мы с классом ездили на экскурсию. А потом, дома, получил нагоняй от отца за заявление о том, что хотел бы стать охотником.       Я тогда заметил, что его работа уж очень похожа на охотничью; помню, как он ответил мне — серьезно, но с улыбкой:       «Человек имеет право судить человека, сынок. Мы ведь хотя бы приблизительно понимаем души друг друга. Но поймешь ли ты страдания несчастного зайца, для которого весь мир — это лес да его нора, а особенно если сам же эти лес с норой и отберешь?»       С того самого дня по этот меня не покидало ощущение, что все люди на самом деле мало чем отличаются от зайцев. И если капканы перед нами расставляет Единый, сможем ли мы вообще когда-нибудь узнать, что скрывается за пределами нашего леса?       Так. Ладно. Папы здесь нет. Есть только я и Фил. Который вполне сойдет за добычу, потому что мы оба люди, и все вроде как честно.       Наше сражение тянулось уже достаточно долго, поэтому я и решил действовать наверняка. Застать врасплох, обездвижить, повалить, а потом отобрать сокровище.       Сегодня мы были пиратами и боролись за клад, которым стала наша любимая книжка «Алиса в стране чудес». Завладеть ею означало бы полную победу в игре, так что я не тормозил ни секунды.       Однако Филипп, унаследовавший от родителей то же упорство, что и я, так просто сдаваться не хотел. Он юлил по двору, активно пытаясь расцепить мои руки, и в какой-то момент стал даже слишком грозен. Размахивал руками, крича победный клич, и я чувствовал, словно от него исходит аура спартанского воина, который скорее умрет, чем проиграет.       Вдруг — удар по лицу! Вряд ли задуманный специально, но болезненный и резкий. Локоть брата вошел прямо в мою челюсть. Я почувствовал во рту соленый, неприятный привкус крови и зашипел. Отшатнулся сам, рухнув наземь. Только спустя мгновение острой боли, пошарив языком по деснам, понял, что это сражение лишило меня зуба. Он вылетел наружу, видимо, когда я взвыл в момент столкновения лица с локтем.       Филипп ошарашенно оглянулся на меня. Опустился рядом на колени и обеспокоенно протараторил:       — Ты как?       Вместо какого-либо ответа я зарядил ему кулаком под дых, насколько вообще мог из своего положения. Тогда брат тоже упал на газон и прохрипел:       — Резонно…       Решив вопрос, что называется, по-братски, мы негласно установили нейтралитет и дальше какое-то время просто лежали рядом, наблюдая за светлым безоблачным небом.       Потом я немного покрутил головой и отыскал осколок выпавшего зуба; попросил у брата книгу. Теперь, когда от этого не зависел выигрыш, Фил без вопросов передал мне «Алису». Посередине, между страниц, в ней, как закладка, была вложена какая-то ненужная бумажка.       Когда я стал заворачивать в нее найденную половину зуба, встретился с вопросительным взглядом брата.       — Не знаю, куда вторая часть улетела… — пожал плечами я.       Фил усмехнулся.       — Зато ты теперь по всем канонам пират. Даже зуба — и того половина. Можно вставить золотой.       Мне эта идея очень понравилась. Я принял сидячее положение и издал протяжный пиратский вопль, знакомый многим как «Йо-хо-хо».       Видимо, среагировав на шум, на крыльце дома возникла наша старшая сестра. Мы резвились в дальней части участка, но ее крик достиг нас небывало быстро:       — Что у вас там происходит?!       — Я Фреду зуб выбил! — все еще лежа на земле, горделиво и звонко отозвался Филипп.       Я поддержал его настрой улыбкой. Но сестре видеть нас такими счастливыми после произошедшего не понравилось. Она рявкнула:       — Варвары!       — Да он все равно шатался! — попытался защитить и Фила, и себя я.       — Ничего не знаю! Сюда, оба!       Нам ничего не оставалось, кроме как поплестись на суд к Ивонне.       Когда мы взобрались на крыльцо дома, она окинула нас смиряющим взглядом. Вот хоть убейте, несмотря на то, что внешне Ива была точной копией папы: те же каштановые волосы, те же острые карие глаза, тот же прищур, отцовский, хитрый как будто, но на самом деле ласковый, — во гневе всегда напоминала мне маму.       Так же, как она, скрещивала руки на груди, морщила нос и смотрела долго-долго, до той степени, пока ты сам в полной мере не начинал чувствовать раскаяние от одного только этого пристального взора.       — Показывай, что во рту, — наконец скомандовала Ивонна.       Мои глаза метнулись в сторону, а кулак сильнее сжал бумажку, в которую был завернут осколок зуба.       — Да я уже выплюнул всю кровь…       — Альфред, — с нажимом повторила сестра, — показывай.       Ой-ой. Нехороший знак. Едва она называла кого-нибудь из нас двоих полным именем, мы сразу понимали, что дальше спорить бесполезно.       Я послушно раскрыл рот, и Ива потратила минуту, чтобы тщательно изучить его содержимое. Прокомментировала после, с некоторым облегчением:       — Все не так плохо, как могло бы быть, но промыть все равно надо. До чего ж вы непутевые… Идем, — приказала она мне; потом повернулась на Фила и бросила уже ему, как я заметил, с улыбкой: — А ты — марш обедать.       В доме мы разделились. Брат, как ему и было велено, убежал на кухню, а я пошел вместе с сестрой в санузел.       На повороте, ведущем из коридора в гостиную, я запнулся о груду коробок, о которых все время забывал. Мы переехали сюда относительно недавно, и еще не успели разобрать все вещи.       Родители заверили, что променяли нашу большую, светлую и уютную квартиру в центре Нью-Пари на этот старый неказистый дом за городом из-за большой прилегающей территории, огромных винных подвалов и ради того, чтобы всем нам дышалось легче, потому что свежий воздух полезен.       Но мы-то с Филом отлично поняли, что такое спонтанное решение они приняли, в первую очередь, из-за работы. Расследование, которое на протяжении целого года висело хомутом на их шеях, привело маму и папу сюда. Чтобы удобнее было следить, но и чтобы я, Фил и Ива оставались на безопасном расстоянии.       Нам с братом об этом знать не положено. Но мы, разумеется, подслушали. Не всерьез, что вы. Так, играючи, чтобы утолить исследовательский интерес и хоть немного чувствовать себя вовлеченными во взрослые, серьезные дела.       Только потом, спустя годы, я понял, что ни папа, ни мама ни за что не подпустили бы нас, двух оболтусов, едва выбравшихся из пеленок, к вещам по-настоящему опасным. Позволяли слушать какие-то крохи, чтобы мы думали, что выигрываем для себя кусочки правды, чего-то важного, — и не рвались сломя голову в пекло настоящих ужасов.       Когда я сам стал Инквизитором, оказалось, что мир куда страшнее, чем все то, что мой детский мозг был способен вообразить в десять лет. За пелену блаженного неведения, которой родители заботливо окутывали нас двоих, пока мы росли, я бесконечно благодарен им и по сей день.       В ванной я положил книгу и сверток на корзину для грязного белья. Ивонна помогла мне прополоскать рот с использованием обеззараживающего средства.       В конце, играючи схватив меня за голову, сестра поцеловала мой лоб и растрепала волосы рукой, хотя они и так обычно не знали порядка.       Я заявил, что она может идти на кухню, а сам приду сразу, как заскочу в комнату, потому что мне нужно в нее кое-что вернуть.       Выходя за дверь, Ивонна оглянулась на меня и попросила:       — Только не просиживай штаны за книгами. А то все остынет. К тому же после поедем в Инквизицию… — тут она хитро усмехнулась, точно зная, чем меня можно подкупить: — Если хочешь поскорее сесть на шею месье Мартену, не засиживайся вдвойне.       Я знал, что Ивонна журит меня для вида и поддержания статуса: «Я старше, а значит, строже».       Когда умерла бабушка, она стала рваться домой после учебы со скоростью света, порой даже пропускала последние лекции в Семинарии, чтобы мы не оставались надолго одни, вернувшись после школы. Готовила нам теплое рагу, которое, надо сказать, всегда получалось у нее таким вкусным, будто с позолотой сверху, и неустанно выслушивала, как мы скучаем по маме и папе; каждый раз уверяла, что их очередная командировка точно будет короче предыдущих.       После нашего переезда сюда Ива еще и вызвалась отвозить меня и Фила в школу и забирать из нее после уроков, чтобы мы не таскались по вечно не работающим по графику автобусам до Нью-Пари.       Конечно, при более свободных днях всем этим занимались родители. Но в кризисные моменты зачастую именно Ивонна заменяла нам их обоих.       Мы втроем имели особую связь. Могли сколько угодно ворчать друг на друга, но каждый знал, что обожает другого.       Я подарил сестре улыбку всеми своими оставшимися зубами и вскоре уже был один. Решил смыть с шеи и лица весенний жар палящего солнца, умывшись ледяной водой. Меня пробрало на мурашки и смешно перекосило лицо.       Увидев в зеркале свои веселые и немного нелепые от холода черты, я мысленно улыбнулся тому, кого они мне напомнили.       Я и Фил очень похожи на маму.       Папа часто отмечал, что мы с ним — прямо-таки две ее копии в мальчишеском обличии. А потом, сопровождая слова своим типичным, хрипловатым от возраста и сигарет смехом, добавлял, что, вероятно, будь мы девочками, он не заметил бы разницы, потому что нрав все равно не поменяешь.       Слушая такие заявления, мама всегда дико хохотала и закатывала глаза. Говорила отцу, что он сам повелся на этот нрав когда-то, и теперь последствия стали слишком серьезными, чтобы причитать.       Папа на провокацию не велся. Только притягивал ее ближе и, прищурившись, выдавал нечто вроде: «Неправда. Нрав хоть и скверный, но ты меня им очаровала, милая зазноба».       Прежде чем поцеловать отца, мама всегда закатывала глаза еще раз.       А мы с Филом и Ивой, наблюдая за этой картиной, посмеивались в сжатые кулаки. Нет, ну правда, зрелище покруче мыльных опер, которые так любила смотреть бабушка.       После водных процедур, схватив книгу и зуб, я рванул наверх. Комната у нас с братом в новом доме была общая, но довольно большая. Две кровати, огромный письменный стол напротив окна, телескоп, подаренный нам дядей Кеем на прошлый день рождения, куча стеллажей, заставленных приключенческими книгами самых разных мастей, — Ивонна была неправа, решив, что меня с головой унесет в чтение, поскольку читать тут было совершенно нечего.       Все это мы с Филом перечитали уже не один десяток раз. Книжных магазинов в нашем теперешнем месте жительства нет, а значит, новинкам взяться тоже неоткуда. От совершенного безделья и скуки мы и побежали сегодня играть на улицу, впервые, наверное, оценив по достоинству размеры двора, который так нравился маме и папе именно по этому признаку.       Единственную книгу, интерес к которой никогда не угасал в нас, сколько бы мы с Филом ни погружались в нее, я прямо сейчас держал в руках. Запрятав в «Алису» свой зуб в бумажном кулечке, бережно разместил ее на столе.       Когда выходил за дверь, нутро мое сжималось от предвкушения скорой встречи.

***

      Инквизицией — именно так, с большой буквы и с уважением — в нашей семье негласно (да и гласно, на самом деле, тоже) назывался только главный ее филиал, где восседал Приор и где работали все самые близкие родителям друзья, а по совместительству — наши невольные воспитатели.       К месту назначения мы подъехали уже ближе к вечеру. Схватив свои портфели, я и Фил понеслись внутрь наперегонки, от возбуждения позабыв даже о том, чтобы подождать сестру.       На контрольном пункте перед нами, как и всегда, открыли турникеты сразу, едва завидев издалека наши рыжие макушки. Мы ворвались, не затормозив, и только Ива, кажется, остановилась зафиксировать у охранника наш визит.       У лифта мы все же дождались сестру, стоит заметить, с большим трудом, и вскоре оказались в хорошо знакомой приемной.       Там снова рванули вперед. За стойкой нас встретил седой усатый мужчина, хмурый всегда до невозможности.       — Дядя Гектор, привет!       — Дядя Гехххтоххх! — передразнил меня брат.       — Щас как получишь, — пригрозил я.       Быть может, я и впрямь немного шепелявил после потери зуба, но не звучит же это настолько плохо?       Лицо мужчины мигом разгладилось, и он слегка улыбнулся, наблюдая за нашей перепалкой.       — Юноши, добрый день. Что стряслось?       Я гордо продемонстрировал прореху в ряду зубов, оттянув нижнюю губу указательным пальцем.       — Вооо!       Дядя Гектор склонился надо мной, а после отозвался с досадой:       — Ай-яй-яй, какая потеря…       Из-за наших спин раздалось:       — Ты что, теперь каждому встречному-поперечному будешь рот нараспашку показывать?       — Именно! — ответил я без промедлений.       Наконец, Ивонна поравнялась с нами и, быстро сменив ухмылку искренней улыбкой, поздоровалась:       — Добрый день, Месье Баретти.       — Рад видеть тебя, милая!       Они поцеловали друг друга в щеки. Затем дядя Гектор принялся сообщать Приору о нашем приходе через переговорное устройство в ухе:       — Месье Мартен, Жонсьеры здесь… Дети… Ивонне нужно подписать бумаги по поводу стажировки…. Хорошо.       Я готов был поклясться, что мне послышалось, как в середине разговора дядя Иво спросил: «Которые?» Значит, он тоже ожидает возвращения родителей со дня на день. Как хорошо.       — Месье будет рад принять вас, но просит дать ему еще полчаса, чтобы закончить дела. Все документы с его подписью сейчас вынесет Месье Стоун.       Секунда в секунду с последними словами дяди Гектора из кабинета Приора выскользнул дядя Кей.       Мы тут же радостно подбежали к нему и стали что-то тараторить. Окружили, как беспокойные воробьи гору семечек.       Он торопливо передал Иве какую-то папку, а потом похлопал нас по головам. Она с благодарностью принялась расписываться, кажется, на каждом из листов. Подарила дяде Кею извиняющийся взгляд.       Скажите на милость: за нас, что ли? Неслыханно! Признаюсь по секрету — мы всегда были его любимчиками.       Дальше какое-то время бесцельно болтались в приемной, ожидая приглашения войти. Сестра и дядя Кей болтали у кулера с водой. А мы поймали дядю Джозефа в коридоре и попросили его сыграть с нами в салки, потому что Даниэль на месте не было.       Ах да, мы вовсе не славились неуважением к взрослым в свои юные годы — просто Даниэль строго-настрого запрещала нам называть ее «тетей».       Когда дядя Джозеф сказал, что не может больше играть и ему очень нужно спешить по делам, мы с Филом стали бегать друг за другом и иногда, от скуки, передразнивали каждого, кто разделял с нами ожидание.       Забавнее всего было с Кеем и Ивой. Сестра всегда смотрела на дядю по-особенному. Восхищенно, с блаженством и каким-то восторженным счастьем. Но сам он — к сожалению ли, к счастью — смотрел на нее так же, как на нас с Филом, словно на ребенка, которому всегда рад помочь советом и поддержкой, но не более.       Пробегая мимо них в очередной раз, я услышал обрывок разговора:       — Уверена, что не хочешь в филиал поближе к дому?       — Да Вы что! Тут же такие перспективы и все знакомо…       Мы с Филиппом заговорщически переглянулись, понимая, что лучшего момента не уличим.       Я начал:       — Жених и невеста…       Брат тут же подхватил:       — Тили-тили-тесто…       Рассерженный комментарий Ивонны не заставил себя долго ждать:       — Ух, я вам сейчас задам!       Пряча красное от смущения лицо за приступом злости, сестра чуть не схватила меня за ворот футболки.       Я еле вывернулся, и мы с братом стремглав помчались прочь.       Нашим последним причалом и островком безопасности, кроме кабинетов мамы и папы, которые сейчас были непозволительно далеко, чтобы бежать в них через все здание, спасая свои шкуры, всегда оставался кабинет дяди Иво.       Туда и понесли нас ноги.       Наше появление нисколько не смутило Приора. Едва завидев наши потные лица, он сразу правильно считал контекст ситуации. Улыбнулся, точно хитрый лис, и резко кивнул в сторону двери в свои апартаменты. Мы поняли: можно.       Фил набрал код доступа за три секунды. Я буквально навалился на него, заставляя пройти внутрь скорее, когда ручка двери в кабинет уже проворачивалась.       Мы осели на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, и прислонились ушами к панели, которая играла роль скрытого прохода, маскируя нас от сестры.       Вскоре услышали ее виноватый голос:       — Здравствуйте, месье Приор. Простите, что близнецы опять влетели к Вам без спроса… Я сейчас их заберу.       Голос дяди Иво, напротив, звучал куда увереннее:       — Ничего, я уже закончил, и как раз хотел вас пригласить. Добрый день, Мадемуазель Жонсьер.       — А где близнецы?       — Не понимаю, о чем ты.       — Месье Мартен! Когда Вы уже прекратите их прикрывать?       — Ровно тогда же, когда ты начнешь называть меня просто Иво.       — Вы же знаете, я никогда не смогу себе позволить.       — Значит, и я тоже.       Слушая их занимательную беседу, мы с братом тихо хихикали, пытаясь таким образом не выдать своего присутствия.       То ли наша стратегия оказалась проигрышной, то ли Приор попросту счел, что на этом достаточно издевательств над нашей бедной сестрой. Следующие его слова были адресованы уже нам:       — Ладно, парни, выходите.       По его команде мы выбрались наружу, с интересом оглядывая всех присутствующих. Дядя Кей, стоявший за спиной Ивонны, досадно качал головой, но уголки его губ все же были приподняты; дядя Иво из последних сил сдерживал смех, и только сестре происходящее не доставляло никакого удовольствия.       — А теперь извиняемся, — скомандовал вдруг Приор и, после секунды ошарашенного молчания с нашей стороны, добавил: — Как и поступают джентльмены в случае, если обидели кого-то. Я начну: «Прости, Ивонна». Ну же, давайте-давайте.       — Нам жаль, Ивонна.       — Мы повели себя неподобающе, извини, пожалуйста.       — Пффф, окей, — сдалась сестра, — в этот раз вы меня разжалобили.       — Так-то лучше. Впредь перестаньте изводить других, и извиняться не придется.       — Постараемся, дядя Иво.       — Но ничего не обещаем, дядя Иво.       Он все-таки рассмеялся. Тихо и звучно.       Ивонна приблизилась, отправив Приору дружелюбный укор:       — Вы их разбалуете.       — Что поделать? Знаешь ведь, что люблю их не меньше, чем тебя. Вспомни, какой оторвой была сама. Как не потакать время от времени таким очаровательным детям?       — Спасибо, месье, — внезапно вырвалось из нее.       Мы смотрели на сестру и Приора, ощущая, как между ними в этот момент бурлило нечто теплое и живое. Многолетняя привязанность, лишенная кровных уз, но образовавшая узы иного характера.       Мы знали, что Ива видела в мужчине перед собой не просто будущее начальство или близкого друга семьи — она словно видела второго отца.       В этом мы с Филом были с ней согласны.       Пришло время ужина. Приор пригласил к нам дядю Гектора и распорядился, чтобы еду принесли прямо в кабинет.       Расположившись, кому как удобно, мы все затеяли долгий разговор. Ива рассказывала о своих студенческих буднях, мы — о том, как обстоят дела в школе. Было так хорошо, что для полного счастья не хватало только одного важного компонента: родителей.       Тревога и тоска по ним витали в воздухе, но взрослые тактично не поднимали эту тему, предпочтя отвлекать и нас, и себя.       Мы с братом первее всех прикончили ужин, поэтому решили наконец заняться домашкой. Достали из портфелей планшеты.       Я попросил помощи с решением уравнений. Дядя Кей и дядя Гектор переругались между собой, споря о том, какой способ решения лучше. В итоге мне помог Приор, а они оба остались с носом.       Стоило еде закончиться и у остальных, дядя Иво достал из шкафа бутылку вина. Разлил его всем взрослым, но сестра пить не стала.       — Когда твоя мама пришла ко мне работать, — с усмешкой заметил он, — ей было почти столько же, сколько и тебе сейчас, и при этом она никогда не отказывалась от алкоголя, уж поверь мне.       — Наверное, потому, что ей не нужно было тогда везти двух сорванцов спать.       — Возьмите водителя из здешних, — предложил дядя Гектор.       — Нет, спасибо. Не хочу потом возвращаться за машиной.       Вялая перепалка по поводу того, нужно ли нам добираться домой своими силами или следует положиться на ресурсы Инквизиции, продолжалась еще какое-то время, а я сидел и думал о том, как чувствовала себя мама, будучи напарницей дяди Кея.       Представлять ее секьюрити было странно. Пусть я и знал, что когда-то все так и было, казалось, будто маме, вероятно, не хватало воздуха. Мама — это же, ну… мама. Ни секунды без движения. Один большой сгусток энергии и рвения к делам.       Сидя в тот вечер в кабинете Приора, я очень надеялся, что ей хватит этого рвения, чтобы вернуться к нам, и что, как бы ни было сложно, она обязательно поделится им с папой.

***

      Через несколько часов мы с братом устроились в своих постелях, и Ивонна заглянула в комнату, чтобы пожелать доброй ночи. Подоткнула каждому одеяло.       Я стал возмущаться, что уже слишком взрослый для подобного. Тогда она потрепала меня по голове и деловито отвернулась, чтобы посюсюкаться с Филом. Он показал мне язык.       Несмотря на ласку и уют, которыми окутали меня родные, у меня не получалось уснуть еще очень долго. На землю уже опустилась глубокая ночь, а я все не мог перестать думать о маме и папе.       Три недели. Их нет уже три недели. Где же они? В порядке ли?       Едва зацепившись за эту мысль, я твердо покачал головой. Нет, нельзя сомневаться.       Мои глаза бесцельно болтались по комнате: зацепились за телескоп, прошлись по макушке уже давно сопящего Фила и остановились на письменном столе.       Я кое-что вспомнил.       Выбравшись из-под одеяла, прокрался к креслу, отодвинул его и тихо сел. Включил настольную лампу, стараясь сделать это аккуратно, чтобы вспышкой света не разбудить брата. Достал чистый лист и карандаш. Принялся писать:       «Дорогая Зубная фея,       Это мой последний молочный зуб. Прости, что не сохранил его целиком, так уж вышло: мы с Филом опять устроили приключение. Можешь быть уверена — в долгу он у меня не остался.       Ты, наверное, удивишься тому, откуда я тебе пишу. Мы сейчас не в городе, но прочие детали остались прежними. Я завернул зуб в бумажку, которую потом заверну в это письмо, и уберу все под подушку (только не перепутай мою кровать с кроватью Фила!).       Большое спасибо, что уделила мне время в последний раз. Но не надо денег. Я прошу у тебя бабушкин медовик.       Она часто приходит по ночам: вижу, как вяжет, устроившись с корзиной пряжи перед телевизором, как читает нам «Алису», как печет. Где бы она сейчас ни была, я счастлив видеть ее в своих снах.       Ты маму и папу тоже спрячь там, если что.

Альфред Ж.»      

      На обратной стороне листа я сперва по привычке нацарапал наш старый адрес, но потом, нахмурившись, перечеркнул его и вывел большими буквами: «УЛИЦА ИМЕНИ КАРДИНАЛА ДАСКАЛУ, ДОМ 17».              

***

      

      Следующий день в школе тянулся для нас с братом словно бесконечный. Жара и свет за окном манили за собой — невозможно было спокойно усидеть в занудных аудиториях в пятницу, а особенно когда каникулы так непозволительно близко.       Но наши интересы в этом вопросе, конечно, никого не волновали. Более того, торчать пришлось еще и на дополнительных занятиях, потому что Ива задержалась и забрать нас вовремя у нее не получилось.       В общем, по дороге домой я и Фил были мрачнее тучи.       Оттого еще более широкие улыбки украсили наши лица, едва мы поняли, что входная дверь не заперта.       Мы влетели внутрь, как подожженные, и увидели на пороге, помимо наших кроссовок и туфель Ивонны, еще две пары.       Из глубины дома валил приятный аромат теплой выпечки, а навстречу нам вышла…       — МАМА!       Не помню, кто из нас воскликнул это тогда, возможно, все трое разом, но отчетливо помню, как рванул к ней, позабыв даже скинуть портфель. Как прижался всем телом к ее, уткнувшись лицом в мягкий живот.       Она крепко обняла в ответ и в следующее мгновение уже подняла на руки так легко, будто я ничего не весил. Ее лоб ткнулся в мой.       — Привет, дружок!       — Привет… — голос дрожал; пусть это будет сколько угодно не в части моей мальчишеской натуры — я не смог сдержать счастливых слез.       От мамы пахло медом и мукой. Я улыбался, точно дурак, от мысли о том, что родители нашли мое письмо, что так или иначе оно помогло мне дождаться их, а им — вернуться в целости и сохранности.       Вскоре я буквально переполз на руки отца, обвившись вокруг его шеи мертвой хваткой, когда он наобнимался с другими.       — Папа!       — Фред…       Прижимаясь очень тесно своей щекой к отцовской, я чувствовал, что уголки его глаз немного влажные.       Папа не отпускал меня дольше мамы. От него тоже пахло сладостью.       Когда мама бралась готовить медовик по бабушкиному рецепту, он всегда крутился рядом и пытался помочь, а она гнала его прочь, поскольку, по ее словам, каким бы хорошим кулинаром он ни был, в вопросе выпечки не понимает ничего.       Судя по стойкости запаха, отец и в этот раз не оступался до последнего.       Родителям совсем не обязательно было знать, что я уже давно раскусил их план с Зубной феей, и продолжал писать письма именно для того, чтобы они их находили, чтобы, читая, улыбались.       Если вообразить, они наверняка снова посмеялись с того, как я не дописал фамилию в конце. Беззлобно, но весело.       Что поделать? Слишком она длинная и заковыристая. Мне, честное слово, куда больше нравится мамина. Всего три звука. Но какие! Отборные, резкие, бойкие. Как удар наотмашь, выстрел, хлопок.       Лаконично и подходит такому искателю приключений, как я.       Мама как-то сказала, что согласна со мной. А еще, что порой и сама не прочь вернуть себе свою прежнюю фамилию.       Отец фыркнул, закатил глаза, шепнул что-то маме на ухо, а потом они ушли прочь заниматься своими взрослыми делами, о которых нам знать было не положено.       Вообще-то, я думаю, они поженились именно для того, чтобы выяснить, кто кого одолеет в закатывании глаз и сарказме. Но, к счастью, игроки в эту игру из них обоих вышли слишком хорошие, и до сих пор никто в нашей семье не знает, обозначится ли победитель однажды.       Дружной гурьбой мы побрели на кухню, наобнимавшись самыми разными комбинациями. Я тогда подумал, что в нашем доме уже давно не было так шумно и хорошо.

***

      После чая с пирогом, все той же гурьбой: я, Фил, Ива, папа и мама — мы перебрались в гостиную.       Родители неустанно расспрашивали, как наши дела, но ничего не рассказали о своей миссии. Наверное, она прошла тяжелее, чем им хотелось бы — я заметил, что отец стал знатно прихрамывать на левую ногу, а у мамы под глазами залегли глубокие тени.       Еще мы поведали о вчерашнем визите к дяде Иво, о том, как прятались там от старшей сестры.       До сих пор захваченный нашей долгой игрой в пиратов, Фил заявил:       — Нужно было подняться на вторую палубу, тогда нас бы не засекли!       Лицо папы сделалось задумчивым. Я решил, будто он, вероятно, не совсем понимает, что речь идет о лестнице в апартаменты Приора, и уже хотел объяснить, что к чему.       Однако отец опередил мои слова своими:       — Палуба! Ярус! Там могли быть еще этажи, в толще земли. Мы ничего не нашли, потому что нужны были геодезисты!..       Он говорил, обращаясь к маме. Я не понимал сути, но догадался, что реплика Филиппа подала папе какую-то подсказку.       — Звони! Звони, быстрей!       — О-хо-хо! Наши дети гении, ты понимаешь!       — Марк!       Мама звучала грозно, но тоже выглядела неописуемо радостной.       Папа тут же выскочил из комнаты и заперся в кабинете.       Вернулся он через полчаса. Дико взвинченный и довольный.       — Все! Новая группа уже едет туда, больше это не наша проблема.       Как я потом, через многие годы, выяснил, мы невольно помогли родителям закончить дело, ради которого в том числе и был приобретен наш дом.       Но в моменте я и Фил особо не задумывались о деталях этого разговора. Нам просто нравилось видеть их искренне радостными и свободными.       Папа рухнул на диван и принялся ломать комедию:       — Как думаешь, стоит ли нам взять все наши отпускные и провести лето с детьми? По-моему, честно заслуженный отдых нужен всем нам.       Мама подыграла, выгнув бровь:       — Считаешь?.. Хватит с них и пикника.       — Предлагаю объехать Периметр целиком.       — Надо спросить у наших главных судьей.       Я, Фил и Ива перегнулись.       Родители всегда говорили о нас так, словно мы не рядом, когда задумывали какое-нибудь веселье.       Разумеется, вердикт был единогласно принят, без единого слова. Мы заорали в три голоса:       — Да-да-да!       Какое-то время мы еще увлеченно болтали, обсуждая предстоящую поездку, а потом Фил притащил альбом с фотками, вспомнив, что там есть смешной снимок дяди Йонаса, который часто утверждал, что в походах знаток (на самом деле та самая фотография запечатлела его с порванным рюкзаком, перемазанного грязью посреди горной тропы).       Мы сидели втроем на полу, облепив альбом со всех сторон, и увлеклись настолько, что не заметили, как за окном начало темнеть.       Ива с особой нежностью оглядывала фотографии бабушки Энн. Мне подумалось, что ее утрата, несмотря на целых два года, не стала ощущаться менее болезненной ни для кого из нас.       Еще там были наши детские снимки. Целая куча.       Родители в компании друзей или только вдвоем.       Мама с просто огромным животом. Вот сколько ни смотрю, все не могу поверить, что мы с братом были настолько громадными младенцами.       Дедушка Филипп. Дедушка Альфред. Бабушка Летиция. Никто из нас троих их не застал, но забавно было прослеживать схожесть наших черт.       Когда сестра в очередной раз перевернула страницу, с нее нам заулыбался совсем маленький мальчик, лет двух-трех. Солнце играло в его огненных, немного кудрявящихся волосах, а ярко-голубые глаза казались необъятными.       Озадачившись, Ивонна протянула альбом маме, чтобы уточнить, кто это изображен.       Но маме всегда было сложно отличить нас на снимках, где мы с братом совсем маленькие. Я же, глядя на этот, с точностью мог сказать (еще до того, как папа достанет фото и прочтет на его обратной стороне подпись) — там Фил. У него мое лицо, так похожий на мой авантюрный огонек в душе, но свои стремления и цели. Хоть мне порой трудно в этом признаться, я до глубины души люблю брата и отличил бы его из тысячи мальчиков, похожих на меня.       В остаток вечера было решено посмотреть кино. Сестра забралась на диван с ногами и прижалась к боку отца поплотнее, когда он протянул руку, чтобы обнять ее.       Возможно, потому, что Ивонна всегда была очень чутка к нам, мы научились чувствовать ее и ни разу не лезли, когда понимали, что той нужно чуть больше времени с папой, чем нам двоим.       Она была уже взрослой, то и дело пропадала на учебе или с друзьями, но очень часто большущей дырой в ней зияло детство, полное лишений.       Мы с братом не знали или не до конца понимали многие детали из прошлого нашей семьи, но даже с учетом этого было очевидно, что она не совсем обычная.       Родители, которые часто подолгу пропадают, рискуя собой; семейный альбом, в котором нет ни одной фотки Ивы, где она была бы младше лет, скажем, двенадцати; да даже то, что мы с Филом полные копии друг друга.       У наших одноклассников дела обстояли иначе: куда более спокойные будни, редко у кого имелись братья или сестры. К тому же я и Филипп были единственными близнецами на всю школу.        На одном из уроков естествознания, когда мы изучали принцип работы человеческого организма, учитель объяснил, что вероятность рождения сразу двух детей упала в разы со времен Генетического шторма. Это как-то связано с… Не знаю… Признаться, слушал я плохо. В вопросе науки мне больше по душе древние языки.       Вот что. Если вам однажды захочется узнать об этом побольше, то спросите у Фила, ладно? Он старательно записывал и, я уверен, даже сейчас расскажет все в подробностях.       Брат с ранних лет мечтал стать историком и погрузиться с головой в загадочную жизнь наших предков. Слукавлю, сказав, что меня не восхищает эта его преданность мечте. Сам я долгие годы не мог понять, чего на самом деле хочу. А определился лишь в канун семнадцатилетия, когда мама и папа после очередного дела завалились домой с горящими глазами, мокрые с ног до головы, но счастливые как никогда.       Они достали из подвала многолетний виски, даже не переодевшись, включили на виниловом проигрывателе музыку и очень много смеялись, кружась друг с другом, пока за окном продолжал барабанить ливень.       Немного опьяневшая мама в потоке радостного ликования обронила: «Мы взяли их, Марк! Взяли! Это же потрясающе, ха-ха-ха!»       Совсем поседевший отец, всегда такой до неприличия счастливый рядом с мамой, сиял ярче сверхновой и как будто бы даже помолодел. Его ответ сочился облегчением, обоюдной радостью: «Знаю, моя прелесть. Знаю!»       Позже я выяснил, что в тот день чуть не был убит дядя Иво.       Тогда я и осознал, что хочу защищать то, что мне дорого. Хочу жить своим делом. Как родители и старшая сестра.       И пусть Филипп до конца моих дней будет отпускать шуточки про то, что я самым неожиданным для всех образом примкнул к «династии инквизиторов» — зато я с тех пор ни разу не сомневался в своем выборе, несмотря на то, как порой бывает тяжело.       Итак… Вернемся в мое детство, а в частности, к тому самому уроку естествознания.       После него все ребята вокруг, заинтересованные и даже восхищенные, стали смотреть на нас иначе. Не как прежде: озлобленно и с недоверием, а почти благоговейно. Мы чувствовали, что в этом не было искренности, только трепет перед чем-то несколько возвышенным, за гранью понимания.       Никому не было дела, что ни я, ни брат, разумеется, не несли ответственности за свое положение. В том, что мы родились вот так вот, вместе, скорее заслуга наших родителей.       Детская агрессия сменилась озадаченностью. Мы двое все также оставались не у дел, но теперь нас обходили стороной не потому, что чурались, а из страха случайно рассыпать прахом, неосторожно задев плечом, словно дорогую реликвию.       Те самые. Деймос и Фобос. Близнецы. Братья Жонсьер.       В школьные годы у нас было много имен. И каждое из них со временем слышать становилось все невыносимее.       Бороться с чувством неприятия в коллективе, со всеобщей отстраненностью научила мама. А потом переучил отец.       После того как его вызвали в кабинет директора, чтобы отчитать за разбитый нос одного из наших с Филом одноклассников.       Папа долго разговаривал с нами, объясняя, на что способны слова, если их правильно применить.       Мы согласно кивали, изображая прилежное раскаяние, хотя про себя со смехом вспоминали мамины шутки про папину несдержанность на работе.       Только с возрастом я понял, что дипломатия действительно предпочтительнее силы — просто применять ее получается не всегда.       Тем не менее я и Фил решили прислушаться к совету отца, хотя бы для того, чтобы больше не ставить родителей в неудобное положение.       Когда мы перестали обращать внимание на странное поведение сверстников, начали больше говорить, чем махаться кулаками, к нам потянулись. Можно сказать, отыскали единомышленников и даже подружились со многими, кто поначалу казался неприятным и кому неприятными казались мы.       Но даже если бы этого не произошло, я знал, что у меня всегда будет Фил, а я буду у него. Никакого одиночества и куча приключений — вот, пожалуй, самый приятный плюс нашего уникального тандема.       На экране тем временем события сюжета подобрались к самой напряженной сцене. И, несмотря на то что мы смотрели «Рожденную луной» уже с десяток раз — потому что Ивонне уж очень нравился этот фильм — финальное сражение на стадионе, против целой орды чудовищ Итана Вуда, захватило нас и увлекло, будто впервые.       Ива обожала главную героиню, считая ее эталоном стойкости, решимости и отваги. Мы вечно передразнивали ее за это, хотя на самом деле тайком тоже восхищались Мией. Увы, наше мальчишеское упрямство позволяло нам открыто восторгаться только теми героями, которые подходили нам по большему количеству схожих черт. Например, очень много громкой хвальбы от нас получал дуэт крутого Макса Фолла и загадочного Виктора Ван Арта. Ну и Вуд, конечно же.       Когда Саймон резко заехал прикладом винтовки прямо в морду одного из монстров, круто развернувшись через плечо, Филипп, так и сидевший на полу рядом со мной, вдруг воскликнул со смехом:       — Я вчера точно так же Фреду зуб вышиб!       Мама тоже рассмеялась. Немного привстала, потянувшись к нему своей ладонью, и заявила:       — Моя школа!       Стоило Филу звучно ударить рукой в ответ по руке мамы, отец, как будто скептически, но на самом деле весело, выдохнул:       — Единый, я живу с маньяками…       — Сказал маньяк, — ехидно заметила Ивонна, впрочем, не поднимая головы с груди папы.       Тогда неудержимо расхохотались уже мы все.       Бабушка как-то подчеркнула, что у нас пятерых абсолютно одинаковые улыбки. Возможно, немного безумные, но до невозможности авантюрные. И, если бы нашу семью повстречал Шляпник, он бы наверняка счел, что мы на многое горазды.

***

      В субботу решили все-таки устроить небольшой пикник у озера, к которому ездили достаточно часто, так сказать, протестировать погоду и немного потешить себя. Большое путешествие отодвинулось на следующий месяц, потому что сперва Ивонне нужно было сдать выпускные экзамены из Семинарии, а нам с братом — закончить учебный год в школе. Но никто из нас не грустил по этому поводу.       Я и Фил перетаскивали свои кресла из компактной машины Ивы в большой внедорожник родителей. Сестра укомплектовывала его багажник всем необходимым для отдыха.       Я взбежал на крыльцо дома, чтобы забрать с садового стула, стоящего у двери, свою панаму от солнца. Тогда стал свидетелем разговора родителей.       Оглядывая возню у машины, мама сказала папе:       — Смотри, как они воодушевлены. Надо взять лодку.       Отец быстро возразил, видимо, припоминая, как долго пришлось заклеивать ее после нашей прошлой вылазки на озеро:       — Нет.       Мама, насупив нос, не сдавалась:       — Да.       — Нет.       — Да!       — Нет!       — Ну что же вы все время грызетесь, а? — крикнула Ива, когда до нее долетел их спор.       Мама уверенно заявила:       — Золотко, мы не грыземся. Мы дискутируем.       Но папа с нажимом повторил:       — Нет.       — Да.       Вместо очередного «нет» отец клацнул зубами, когда мама высунула язык, и чуть не прикусил его.       В отместку она звонко шлепнула отца по заду. Он притворно возмутился, после чего крикнул:       — Бежим отсюда!       А дальше сгреб меня подмышку и пулей слетел с лестницы.       Лодку мы в итоге все-таки взяли.

***

      По пути отец предложил остановиться у церкви и послушать утреннюю проповедь.       Общая атмосфера места напомнила мне о моих соображениях. В конце я тихо шепнул:       — Пап, помнишь про капканы…       И поделился догадками, которые терзали меня уже давно.       Пока все остальные загружались обратно в машину, он отвел меня в сторону. Присел передо мной на корточки и сделался ласков в лице. Объяснил:       — Единый не ставит перед нами преграды. Мне, например, он помогает их преодолевать. Всегда напоминает, что дома меня ждешь ты, Фил, Ива и ваша мама. Что мне есть к кому возвращаться.       — Но ведь мама чаще всего с тобой…        — Знаю. И пусть в глубине души мне хотелось бы, чтобы она всегда оставалась в безопасности, идти этим путем — ее выбор, и ни я, ни кто-либо другой не в праве ее этого выбора лишать. Ты тоже сам выбираешь, во что верить. Разница лишь в том, что любовь Бога, как и наша с мамой для тебя, безусловна, а страхи — нет. Если мы сами создаем их, то, значит, и в силах лишить их власти. Рвись вперед, сынок, выйди из леса, если так жаждешь, а за твоей спиной всегда будем мы. И немного Единый.       Когда мы двинулись к остальным, папа обнимал меня за плечи, а я размышлял над его словами.       На месте стало ясно, что Ивонна о чем-то поцапалась с Филиппом.       — Я не собираюсь больше сидеть с этими двумя!       — Эй, а я-то тут при чем!       — Тихо, — вмешалась мама, — если всех все устраивает, назад сяду я.       — Нет! — воспротивились одновременно папа и сестра.       Когда мы трое оказывались вместе, им обоим обычно приходилось несладко.       Спустя мгновение воздух разрезало нашим веселым хохотом.       Я коротко обернулся на церковь и почувствовал себя действительно благодарным. За широкую теплую папину руку, лежащую на моих плечах, обворожительную улыбку мамы, готовность брата участвовать в любой моей авантюре и даже за дурацкую привычку сестры без конца трепать меня по волосам.

***

      — Ну все, перегруппировываемся! — скомандовал отец.       Машина затормозила, как только мы оставили последнее поселение позади. Пункт назначения был еще далеко, но это не означало, что мы не планировали повеселиться в пути.       Ива стремительно выпрыгнула на улицу, а я и Фил заканючили:       — Можно с тобой? Ну пожалуйста!       — Когда подрастете, — подмигнула она и захлопнула за собой дверь.       Вздыхая, мы стали перебираться вперед.       Филипп сел на колени папы и схватился вместе с ним за руль, я же забрался к маме.       Окна по обе стороны поехали вниз.       Отзвучал грохот, означающий только одно — Ива успешно запрыгнула на крышу, — и отец предупредил ее:       — Держись крепко, в этот раз я сдерживаться не собираюсь!       — Обижаешь, пап!       Мы с мамой заговорщически переглянулись. Как и всегда, отец поехал сначала медленно.       Но уже через минуту, вдавив педаль газа до максимума, он стал вращать руль бешеными кульбитами. Наши глаза слезились от ветра, а крик звучал неистово.       Мы все покраснели и взорвались неудержимым смехом. Наверное, со стороны выглядели как сумасшедшие!       И пусть когда-то отец согласился устраивать такие лихацкие заезды, чтобы отплатить маме за ее согласие ездить на машине (все-таки с тремя детьми на двух байках далеко не уедешь), это стало нашей семейной традицией.       Папа до сих пор, сокрушаясь, проигрывает: «Дети своей матери», — когда кто-то из нас троих решает сотворить что-нибудь очень рискованное, но его улыбка в эти моменты все такая же теплая и довольная.       Ощущая от мамы запах свежих апельсинов, впитавшийся в ее одежду, потому что перед выездом она делала нам фреш в дорогу, я высунул руку в окно, чтобы поласкаться ветром. Почувствовал нежное прикосновение пальцев Ивонны к своим.       Лунка выпавшего недавно зуба больше совсем не болела. Весенний запах, травяной, росистый, смешавшись с маминым запахом, наполнил легкие. Свобода, надежда и счастье одолевали меня.       Тогда, в силу возраста, я еще не знал истинного значения этих слов и не мог их назвать. Но сейчас, оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что так же хорошо, как с родными, я не чувствовал себя больше нигде.