Коноховский синдром

— Я не выйду, иди к чёрту. Он слышит чужой вздох даже из-за плотного затвора деревянной двери и это бесит сильнее, чем содержание повторяющихся слов. Давно бы плюнул и пошёл наверх – в свою комнату – в его алтарь и убежище прежде. Оттуда он бы его не услышал, но возвращаться было некуда, не было ничего наверху. — Ты не можешь просидеть здесь всю жизнь. — Иди к чёрту, Какаши. – «иначе я тебе врежу» остаётся в мыслях или звучит настолько тихо, что сам Обито еле себя слышит. Из-за того, что бывшего сокомандника не было видно, Учиха воспринимал это как диалог с внутренним голосом, назойливым и жаждущим смерти хозяина. Или фантомом из прошлого, тем, кого он так настойчиво призывал в голове, чтобы поговорить, обозвать последним словом. Внутренний голос прочитал его мысли. — Ты умрёшь от голода. Поразительно. Ему захотелось даже не ударить, а открыть дверь только чтобы посмотреть на Хатаке. Он не придумал, как именно, но точно красноречиво. Ну-ну, конечно. Учиха умрёт от чего угодно другого. Скорее всего, своими же усилиями. Как Рин. — Мне не нужна еда. – голос сквозит льдом, он говорит каждое слово отрывисто, низко, за что рискует быть не услышанным, но сомнения испаряются, потому что Какаши его прекрасно слышит. Потому что, скользнув к двери, и упираясь в неё лбом, их больше ничего и не отделяло. — Какаши. – он не повышает голос, но говорит дальше, потому что ему впервые не парировали и это почему-то взбесило так же сильно как пререкание. — Ты меня видел? С той стороны молчали, секунды три от силы, но два врезавшихся в дверь кулака должны были взбодрить Хатаке. Сам докопался, а сейчас стоял и что-то обдумывал. Теперь, однако, захотеть ретироваться мог уже Какаши. — Ты видел меня?! – два удара как вопросительный и восклицательный знаки. Ками, Обито выглядел так, будто именно ему нужно было попасть за пределы дома и закрытая дверь не давала ему этого сделать – так он по ней вдарил. Даже не вполсилы, но только потому, что сил у него не было. Он не знал, о чём именно говорил. Об омерзительном, перепрошитом теле, с белой, холодной, как у змеи, кожей? О лице, не менее омерзительном, борозды на котором какой-то ублюдок назвал почётным боевым ранением и Обито готов был свернуть ему шею голыми руками, когда он вместе с собравшимися зеваками стоял у ворот в первый день его триумфального возвращения. Он бы, может, что-нибудь и сделал, будь человек гражданским, но блеснувший в тусклом утреннем солнце протектор, как удар током, прибил его на место намертво. Обито приволок с собой след из грязи и крови, но шиноби Конохи не отличили его от того, что несли за собой сами. Учиха был похож на тупого ребёнка лесника, которого подрал голодный медведь, вернее, просто дал по морде; и шрамы эти – не боевые, но позорные. Он не знал, о чём говорил и на что бы хотел обратить внимание Хатаке. Ответ так и маячил перед глазами – ни на что, пусть не смотрит, потому что есть риск увидеть. Какаши, дотошный, опасный Какаши, мог разглядеть в нём то же, что разглядела старуха в переулке. — Обито? Учиха одеревенел от своего имени, сказанного за спиной, резко останавливаясь. Полминуты он молчал, недвижимый чьим-то голосом. В Конохе не было второго Обито. И первого в ней не было слишком долго. Он оборачивается медленно, настороженно, вот-вот хватаясь за кунай в рукаве, но вовремя одёргивая свой идиотский порыв. Всего лишь старуха, вынырнувшая из-за угла соседнего с ним дома. — Наконец-то вернулся. Миссия долгая была? Он отрастил волосы, почти не мог двигать второй половиной лица и страшно сутулился, потому что до сих пор не успел привыкнуть к ощущениям в теле, воссозданного из лужи, но она, блядь, его узнала. Его не узнал даже Минато, приходивший к нему в больницу, где его не лечили, потому что лечить было нечего – работа выполнена на совесть – и на местные лекарства его организм не реагировал. Просто прошёл мимо, конечно, тут же возвращаясь к нужной двери, но первые секунды являя собой полное недоумение в попытках понять, тот ли сгинувший член команды номер семь лежал перед ним на белых простынях. «Фатальная ошибка, сенсей. Вам бы давно успели вспороть глотку, разве не вы учили меня быстрой реакции?» Обито тогда ему слабо улыбнулся. Он уже не помнил, о чём они говорили, вернее, о чём говорил Минато. — Мне нечем тебя угостить, извини. – маленькая старушка пошелестела содержимым плетёной сумки. Обито тоже узнал её, вспомнил её ласковый голос и фруктовые леденцы, непонятно откуда находившиеся у неё всегда, когда они случайно встречались. Он, вроде бы, снимал с дерева её крикливую кошку. У неё было обычное выражение лица и винить в этом можно было только подслеповатые глаза, которые она щурила, смотря на него с расстояния трёх метров. — Ничего страшного. Ему кажется, что собственный голос снова стал по-детски высоким, но это было иллюзией. Он кланяется ей. Разворачивается и на негнущихся ногах уходит, по пути домой понимая, что забыл маршрут. Обито петлял минут десять вокруг одинаковых построек, тщетно пытаясь вспомнить, в которую из них ему было можно зайти. Обычно людей было не слишком много, он выбирался на улицу чаще по утрам, в самое раннее время, в необходимости слушать обсуждение дел и проблем деревни, которые не уменьшались и не думали разрешаться. Он сам так захотел, Учихе никто не приказывал. У него была отсрочка от чего-либо вот уже которую неделю после возвращения, на собрания за ним не приходили и он ходил сам. Последний раз был ровно одиннадцать дней назад, во все из которых к нему приходил незнакомый чуунин, созывая на выход, но Обито, не стараясь в обмане, говорил, что болеет. Потом он вообще ничего не отвечал. А потом пришёл Какаши – они с ним уже виделись и поговорили сухо, Обито не мог не стоять перед ним, не смотреть на него – и тот начал свою пытку, и Учиха ответил ему только сегодня. — Неужели, сейчас я для тебя ничем не отличаюсь? – накричавшись до хрипа, он обессиленно, почти царапая дверь, спросил об этом ничего не отвечавшего уже давно Какаши. Учиха громко дышал, не понимая, злится он или плачет без слёз и только одной стороной лица. Это было унизительно, хоть никто его и не видел. — Нет. Он задержал дыхание и к горлу опять подступило. Ему вдруг стало интересно, сможет ли вытравленный в ничто организм проводить самостоятельное освобождение от токсинов и возможно он вот-вот должен будет это узнать. — Придурок. – выплюнул Обито, отходя от двери, стиснув зубы. На кухне лежалось с закрытыми глазами даже лучше, чем наверху. Просевшая входная дверь ещё долго обо всём напоминала.