Абонент недоступен

— Алло? Буччеллати! Миста плечом прижимает телефон к уху. Слышится шорох ткани, шум лифта. Мягкий звонок отсчитывает этажи. — Миста, — отвечает ему Бруно. — Я не пойму, в чем дело! Я держу этого придурка на прицеле. А он несет какую-то херь. — … — Я ему говорю: убери свой гребаный камень. Этот stronzo заладил, что не может. Это — говорит, — не мне решать. Что это, мать его? Угроза? — Возможно… Буччеллати вздыхает. Миста по ту сторону провода возится. Щелкает курок револьвера. Слышны голоса. — Помолчи! Стой смирно! Вот так, да. Алло, Буччеллати! Он явно ненормальный. Еще этот камень… — Какой камень, Миста? М… Слушай… не теряй бдительность. — Да я не теряю! Я вот только понять не могу: мне его стрелять или, не знаю, везти куда-то? Он нихера тут не скажет. — Ммм… — Эй, ты меня слушаешь? — Слушаю, слушаю. Миста рычит. Напряженно кашляет в трубку. — Ты странно дышишь. У тебя там что, Буччеллати? Ты в норме? — …Да. — Ты едешь? Мне нужна помощь. Он чокнутый. Я не чокнутый. Но если я с ним тут вдвоем посижу еще минут десять, — я стану! — Буду минут через тридцать… что? Ах… через час! — Через час?! Что у тебя там? — Заминка… со… Sticky Fingers. — Чего? — Я разбираюсь, Миста. Все под контролем. — Ты точно один? Долгое молчание. Дыхание в трубку. — До связи, Миста. Не стреляй, пока не надо. Короткий гудок. Буччеллати первый сбрасывает звонок. Телефон падает на подушку. Лицо, залитое краской, утыкается в матрас. Припухшие губы бессильно разомкнуты. Обнаженная кожа сверкает, покрытая утренней истомной росой. Вверх по его спине гибкой тенью наползает Аббаккио. Молчаливый и теплый, как прилив. Он медленно вытаскивает руку из-под простыней, тыльной стороной ладони проводит по выгнутой пояснице. Прядь волос падает ему на глаза, но он не смахивает ее. — Sticky Fingers, — повторяет Аббаккио с хриплой усмешкой. — Забавно, Бруно. Он облизывает свои блестящие длинные пальцы, перемазанные текучей смазкой. Буччеллати под ним содрогается. Покрывается мурашками и проглатывает воздух, как раненый, которому наконец позволили сделать вдох. — Это все? — вытягивает из себя он, пересиливая давление, не вынося той щекочущей пустоты, что осталась внутри. — Нет, — Аббаккио наклоняется к уху, влажно целуя у плавного изгиба челюсти. — Это начало. — Не медли. — Что? — Леоне… Не останавливайся — я прошу… — вырывается у Бруно. — Даже если захочу — уже не смогу, — отвечает Аббаккио. Он не лукавит. Он больше не контролирует ни себя, ни этот ритм, запущенный сразу после пробуждения соблазнительным телом Бруно — разгоряченным, влажным и тесным. Буччеллати ведь знал, что проснувшись, стоит поспешить на задание. И зачем тогда так выгибаться, щелкая суставами? Зачем прижиматься к Аббаккио своими узкими бедрами, затянутыми в шелковые пижамные шорты, — и тереться ими о чувствительную спросонья плоть? Зачем пускать ловкую, крепкую руку блуждать по напряженному прессу, по тонкой полоске бледных волос туда, где горячо и влажно становится от одного вида, который Аббаккио наблюдает каждый раз, просыпаясь в квартире Буччеллати? И как после этого было не среагировать? Не нависнуть над Бруно, прижавшись грудью к его груди, чтобы ощутить сердцем вибрирующее дыхание? Как не приникнуть губами к его губам, не поймать языком язык, не прикусить под конец поцелуя? Как не отведать вкус его бронзовой кожи, спускаясь от щеки до подвижного кадыка, до солоноватой яремной впадинки, до груди, где Бруно все еще строго запрещает Аббаккио оставлять следы? Чуть левее или правее — уже можно. На плече, вдоль дуги мышц, обрисовывающей ребра, вокруг затвердевших под прохладными пальцами сосков. Бруно нравится это чувство. Нравится, когда Аббаккио своими мягкими, напитанными уходовым бальзамом губами прихватывает его кожу. Текучим языком зализывает алеющий след, как рану. Нравится, когда сквозь намокшее изнутри белье Аббаккио целует его напряженный член. Дразнит — не трогает. Проверяет, сколько влаги дает цветок под обволакивающим жаром дыхания и прикосновений. Затем пальцы скользят под пижамную ткань, оставляя за собой прохладу, рассыпающуюся под разогретой плотью сотней мелких иголочек. От этого член слегка вздрагивает, поясница приподнимается со взмокшей простыни, но Аббаккио, чуть надавливая на низ живота, опускает Бруно обратно. Его пальцы пока без смазки проникают внутрь самыми кончиками, — не более, чем на фалангу. Оглаживают и раздвигают упрямое кольцо мышц, надавливают на розовое нутро — такое же мягкое, как шелк. Бруно еще не привык. Когда он сверху — он не бывает достаточно уверен в себе. Долго медлит, пристраивается, точно следит за дыханием и пульсом. Аббаккио приходится подталкивать его. Напоминать, что он может быстрее и глубже. Напоминать, что не надо жалеть ни его, ни себя. Тело само настроится, Аббаккио сам прогнется под нужный угол. А когда Бруно снизу — его всего сводит судорогой. От этой манеры Аббаккио дразнить — почти что пытать, заставляя изливаться стонами, просьбами, густой природной смазкой, которой потом будет пропитана вся одежда. Ее Аббаккио тоже никогда не торопится снять. Особенно если на Бруно его кружевное белье. Вот его-то действительно жалко пачкать. Но Аббаккио это не беспокоит с тех пор, как Буччеллати подарил ему часть своего контроля. Пожалуй, немалую часть. Когда Аббаккио все-таки стягивает с него шорты или сдвигает в сторону полоску тонкого кружева, он сперва наблюдает. Следит, как новая капелька смазки стекает с головки вдоль ствола члена, огибая пульсирующие вены, пока не растворится в ложбинке меж ягодиц. Тогда Аббаккио следует за ней языком. Твердым кончиком подбирает влагу, чтобы протолкнуться вглубь, как делает это при поцелуе. Бруно, запрокинув голову на подушке, всхлипывает сквозь зубы — от облегчения. Его ладони вцепляются в простыню по бокам, будто без опоры он может просто вылететь из тела. Дыхание Аббаккио — уже толчок жара. Его язык не просто скользит, а давит, нащупывает, забирается, кажется, так глубоко, куда уже невозможно дотянуться. Не языком… и Бруно ждет, жаждет этого. Он уже вполне готов. Он чувствует, как Аббаккио разводит его ягодицы, заменяет язык пальцами, смазывая их слюной. Мимолетную боль Бруно не просит остановить, ведь все внутри подается навстречу, изнывает и дрожит. Голые ступни сводит от холода. Бруно закидывает ноги на плечи Аббаккио, и тот целует его с внутренней стороны бедра, продолжая разминать, плавить, разворачивать пальцы внутри. Бруно терпеть не может, когда в такие моменты у Аббаккио… развязывается язык. Если он начнет говорить — это будет чертовски смущающе. Еще одна пытка, под которой Бруно вдоль позвоночника пробивает электрический импульс. Я всегда знал, что на вкус ты такой же солено-сладкий, как твой парфюм. Мальчик, выросший на берегу моря… О Mio dio, остановись. Снова найди своему длинному языку применение. Ты, гремучий змей! Аббаккио и впрямь почти что шипит. Без своего макияжа он выглядит безобидно, но ровно до тех пор пока не оказывается между разведенных ног Бруно. — Возьми меня уже, Боже… — срывается с губ. И Аббаккио отвечает в своей саркастичной манере: — Рано тебе умирать. Не сейчас — это точно. Бруно горит. Весь горит, пока Аббаккио возится с тюбиком смазки. Горит, как тогда, когда попал под действие вражеского стенда, кипятящего кровь в живых венах. Аббаккио проскальзывает в него туго, придерживая под колени, заставляя сжаться вокруг себя всем нутром. Он подкладывает Бруно подушку под бедра, заверяя, что так будет легче. И толкается вперед на всю длину. Редко доводится слышать, как Бруно стонет. Не цедит воздух, не мычит, кусая губы. А стонет — раскрывая душу так же, как тело. И Аббаккио горд собой, что может одной резкой лаской выбить из Буччеллати этот звук. Ему удается это еще раз, когда он, вытащив член почти полностью, снова проталкивается до упора. Растворяет наконец все нетерпение и зуд, что скопились внизу живота. Аббаккио чувствует, как задевает и огибает комочек оголенных нервов внутри. Проходится по нему несколько раз туда и обратно, после чего замирает. — Ты сказал, что больше не будешь меня ни о чем просить, — говорит. Бруно разлепляет мокрые густые ресницы и смотрит на Аббаккио снизу вверх. Тот возвышается над ним искусной мраморной статуей. Такой же гордый и неподвижный. — Уверен? — ухмыляется Аббаккио, откидывая назад свои блестящие волосы. — Да какого… ты издеваешься надо мной? Бруно обреченно закатывает глаза, но уже в следующий миг сжимает простынь сильнее. Он подается навстречу, выгибая поясницу, невольно рисуя бедрами круг так, что насаживаясь до глубины на член Аббаккио, он чувствует, как тот упирается в живот изнутри. Аббаккио опускает глаза и тоже это видит. Довольный, он возобновляет движения. Неторопливые, плавные. Вынуждает Бруно самостоятельно выбирать темп. Хлюпанье смазки, стоны и скрип кровати — все это казалось Буччеллати столь грязным и постыдным, когда он представлял это, будучи юношей. Мальчишкой, рано попробовавшим вкус крови, но не знавшим откровенных любовных ласк. Аббаккио называл все это естественным. Видел красоту в прилипших от пота прядях на висках Бруно, в капельках слез, набухших на нижнем веке, в сведенных до нервного тика бровях. Чего уж там, Аббаккио без сторонней мысли лез целоваться после минета и сам вытирал Бруно от смазки и капелек семени, когда уже после всего они лежали без сил и должны были думать о том, как бы скорее смыть с себя это в душе и вернуться к работе. К этой упорядоченной, опасной жизни, к которой Буччеллати привык и адаптировался. Трудно было существовать вне ее. Равно как трудно было посреди рабочего дня не думать о том, как еще утром Аббаккио упирался дрожащими руками в матрас, рвано дышал и вздрагивал, теряя вверенный ему контроль. Как он сжимал до синяков загорелые бедра и запрокидывал голову, дойдя до предела. Буччеллати нечасто говорил, что любит его. Он мог признаться в любви команде. Мог назвать своим младшим братом Наранчу, если тот вдруг впадал в уныние. Он мог сказать, что скучает, стоя у могилы отца. Все эти слова и чувства наполняли его существование смыслом. Но мрачный, депрессивный и саркастичный Аббаккио — каким-то парадоксальным образом — наполнял его жизнью.