Звезда, что хотела стать планетой

Красивое ночное небо обволокло все улицы. Спокойная тьма давно нависла над городом. А Царство Морфея окутывает все до чего может дотянуться, принимая в свои умиротворяющие объятия. И единственное что слышится в этой пустоте - шум водостоков. Свежесть от недавно прошедшего дождя придавала легкости мчавшейся в ночи тени. И лишь отражение в звездных лужах было ее подтверждением. На душе у Сотриголовы всегда становилось спокойнее от плохой погоды, ведь творить беззаконие было труднее. Но не сегодня. Сегодня было что-то не так. Весь день Айзаву терзали чувства. Будь это что угодно другое он бы не волновался так сильно, но это был страх. Страх, который он никогда не забудет. Страх, что объял его за день до смерти его лучшего друга - Оборо. Тогда казалось, что на это не было причин. Как же он ошибался. Весь тот день его чутье пыталось предупредить, помочь, предостеречь. Но он не прислушался. И пожалел. До конца учебы в ЮЭЙ он винил себя, ненавидел и презирал. Весь окружающий мир стал для него серым и тусклым. Его самый близкий друг - Хизаши - пытался помочь, заставить снова улыбнуться и перестать жить прошлым, которого, как он говорил, не вернуть. И от этого становилось еще больнее. Ведь ему тоже было плохо, Айзава знал это, это не могло быть не так. Но он смог отпустить и продолжить жить так, как этого хотел бы Ширакумо и пытался помочь с этим своему другу. От этого становилось еще хуже. Ведь так быть не должно. Это он должен быть опорой эмоциональному и эмпатичному Ямаде. Не наоборот. Нет... « Прекрати винить себя! Оборо бы точно не понравилось эта хандра, тем более узнай, что это из-за него... Слишком многие герои умирают не дожив и до 40-а и ты это прекрасно знаешь. А Ширакумо - герой! И ты герой и я тоже герой...! Перестань зацикливаться на прошлом, ведь...» Это неправильно. Неправильно, что голос вечно громкого Хизаши, становился все тише и тише. Но последнии слова стали стали для Айзавы оглушительнее грома, хотя те были едва ли больше шепота. « Будущее может не наступить» Эти слова были сказаны Миком сгоряча, когда Шота в очередной раз тренировался до обморочного состояния под предлогом «Я должен стать сильнее». Он устал видеть как его родной человек, что все еще был жив, всеми силами старался свести себя в могилу. В этот момент в Айзаве что-то сломалось. Он не мог больше видеть боль и переживание в глазах живого Ямады. Нет. Он больше не хочет, чтобы Хизаши страдал из-за него. И никогда не хотел... Подойдя ближе к чуть-ли не плачущему Хизаши, Шота обнял его настолько сильно насколько только мог. Он не обращал внимания на постепенно мокнувшую форму, на слишком громкие всхлипы, на влажные дорожки на своих щеках. Нет. Больше он не позволит страдать близкому человеку. Ни за что... Больше он не совершит такой ошибки. Айзава стал оттачивать своё предчувствие, что в последствии не раз спасало ему жизнь в подполье. И он надеялся что и сейчас тоже спасёт, хоть и не его, но жизнь близкого ему человека. Ведь он чувствовал, что сегодня должно произойти. Находясь в пути к месту где он обычно, вот уже полгода, встречается для совместного патруля с одним проблемным ребёнком - молодым линчевателем, Айзава, пролетая над очередным переулком, краем глаза заметил на одной из крыш знакомую фигуру. Странно. Это было достаточно далеко от их негласного места встречи и даже не на их привычном маршруте патруля. Приземляясь на ближайшую крышу со всей скорости, Айзава подскользнулся. Из-за своей спешности он не делал остановок и не очищал подошву ботинок от грязи, поэтому ему не хватило сцепления с крышей и его ноги разъехались. Пока он восстанавливал равновесие, то внимательно окинул взглядом фигуру, стоящую за три крыши от него, собираясь окликнуть. Айзава удивился тому, что парень был без капюшона и, даже, не в своём костюме линчевателя. Он стоял в обычном сером худи и обычных чёрных штанах. Айзаве показалось, что это были штаны от формы гакуран. И только сейчас он заметил, что парень стоял в носках, а его ярко-красные ботинки находились в стороне. Наконец он всё понял и надеялся, как бы не слишком поздно. Сотриголова не понимал почему его проблемный ребенок в последнии дни на патрулях начал вести себя более расслабленно и невнимательно. Меньше говорил и больше обычного писал в своих тетрадях. Всеми силами старался выпытать о расследуемых делах Цукаучи и тех, которые затрудняли полицию, доходя даже до шантажа самих охраников правопорядка. Но самое главное - изменился взгляд. Все чаще он отводил взгляд и старался не смотреть в лицо Айзаве. А когда он думал, что тот не видит, то смотрел, благодарно, словно извиняясь за что-то. Когда-то давно, когда Шоте надо было надолго скрыться для одной секретной операции, Хизаши тоже так смотрел, но там была вера в то, что они встретятся, а у парня ее не было. При пересечении с другими подпольщиками, с которыми иногда работал его ребенок, те интересовались все ли в порядке у их юного самопровозглашенного помощника. Они говорили, что с линчевателем что-то не так. Он пререстал шутить и насмехаться над злодеями, почти не улыбался и все больше подставлялся под удар. Они просили Сотриголову узнать, чем могут помочь. Кто-то предлагал надежное убежище, кто-то обещал пособить с расследуемыми делами, а кто-то предлагал усыновить, ведь все в подполье понимали, что жизнь у паренька, даже без учета ночного самосуда, явно не сахар и крайне далека от понятия «беззаботное детство». И наконец Айзава понял, что его линчеватель, его солнечный ребенок, что освещал собой всю тьму ночного геройства, паренек, что смог так быстро оттопить его сердце и внести в жизнь новые краски, сейчас стоит у самого края крыши без ботинок. Он собирался прыгнуть прямиком в ждущие его руки Шинигами. Шота не мог пошевелиться. Все тело сковал страх и единственное, что он мог делать - смотреть. Словно что-то не давало отвести взгляд, рывком доставая все эмоции наружу. Неужели его солнце решило навсегда отдать весь свой свет тьме? Тот, чья доброта не знала границ. Тот, кто готов помогать даже тем, кто не хочет быть спасенным. Тот, кто плакал когда, по своему мнению, слишком сильно навредил злодею. Айзава мог только догадываться насколько сильно страдал, нет, страдает парень. Однажды, когда Сотриголова все же смог убедить линчевателя, что не собирается насильно вести его в участок и при необходимости поможет, парень вломился к нему в квартиру через окно посреди ночи. Повезло, что у Айзавы тогда был выходной, хотя скорее всего линчеватель знал это, иначе просто не пришел бы именно в дом, и он смог оказать нужную и, главное, своевременную медицинскую помощь. Его ребенок истекал кровью и был на грани сознания. Единственное, что он сказал в ту ночь - маска. Последнее о чем тогда думал Айзава - это раскрытие личности ребенка. Было удивительно, что он вообще смог тогда дойти. Но из-за этого случая Айзава смог увидеть все те шрамы, что словно пятнами краски были на теле ребенка. Шота со 100% точностью мог сказать, что далеко не все шрамы были получены на его "незаконнной ночной работе". Теперь Айзава был неприклонен в желании забрать свое солнышко с улиц и больше никогда не подпускать к опасности, хоть и понимал, что ребенок всегда будет тянутся к героизму, а значит и к риску. Но он обязательно его заберет, даже если ребенок этого не хочет, даже если потребуются годы... А теперь счет шел на мгновения. Мир замедлился. Все превратилось в отдельные кадры. Глаза Про-героя загараются красным и волосы взлетают вверх. Преступник убрал руки с перил. Сотриголова выпустил ленты захвата, не дожидаясь пока они зацепятся за что-нибудь, ринулся вперед. Линчеватель поднял голову и посмотрел на небо полное звезд, но без единой планеты. Ластик выходил за все свои пределы. Перелетел огромну крышу за раз не обращая внимания на поврежденную ногу из-за этого. Парень сделал небольшой шажок левой ногой вперед и раскинул руки. Айзава притянул оружие захвата и отвел руку для его броска, ни на секунду не позволяя себе остановиться. Ребенок сделал рывок, упер правую ногу в край и повернулся спиной к обрыву. Шота выпустил ленты. Его ребенок прыгнул. Их разделяет всего одна крыша. Всего одна крыша от жизни. Всего одна крыша до смерти... Обманчиво безжизненное ночное пространство разрезано, словно полотно, полным отчаянья криком, как топором палача. - Нет! - Айзава не знал, что способен на нечто настолько громкое. И вряд ли узнает. Сейчас он не слышал ничего кроме одного отчаянного желания - «Пожалуйста, не умирай». Хруст. Больше не было тишины. Наоборот. В одно мгновение все стало слишком громко. Айзава слышал и свое сердцебиение, и текущую воду с водостоков и свое дыхание, и дальние сирены скорой помощи. Айзава приземлился на роковые перила и немешкая отправил ленты вниз в мнимой, неизвестной надежде. Он отказывался верить своим ушам и опускает взгляд. Все звуки заглушает белый шум его сердцебиения. Не контролируя своих действий, Айзава спустился с крыши семиэтажки в грязную подворотню. Он падает на колени перед лежащим ребенком, совершенно неподходящего для этого места, и его протянутые руки дрожали. Он нежно обхватил подростка. Его костюм все больше пропитывался лужной водой, в которой они находятся, и кровью, а серые ленты, лежавшие рядом, становились все больше похожи на бинты после сильных ранений. Ему было все равно. Он не мог отвести взгляд от, казавшейся невозможной в этот момент, счастливой улыбки на лице мальчика. Айзава так часто видел ее во время патрулей со злодеями после них. Он видел ее, когда согласился забрать котенка, которого нашёл линчеватель и хотел спасти, но не мог оставить с собой и искал среди подпольщиков для пушистика дом. Теперь Шота не знал, как сможет смотреть на этот, в прошлом, комочек счастья, что так быстро прижился. Когда это произошло, то Айзава нарадоваться не мог, ведь если котенок так хорошо чувствовал себя в его доме, то и его ребенку, что словно бродячий кот, тоже должно понравиться. А теперь эта улыбка украшала еще теплый труп. Лужа, в которой они находились, являла собой целые звездное небо. В ней было видно все крапинки звезд - от самых тусклых, до невозможности ярких, последних было так мало, что их можно легко потерять. И Айзава, в неволи отведя взгляд и смотря на отражение звезд, вспомнил совсем недавний разговор.

***

- Хей, проблемный ребенок, ты бы с перил спустился - Тихая тень приземлилась на крышу. - Да ладно тебе, Стерка, я же сейчас прыгать не собираюсь! У меня еще дела есть! - Небольшая фигура, сидящая на перилах, откинула голову назад. Сотриголова подошел ближе к парню, поставил руки на перила и облокотился на них, смотря на парня. - Посмотри на небо - Айзава поднял голову, как и сказал линчеватель. Эта ночь была ясная и даже светлая. Все небо было усыпано звездами. И каждая отличалась чем-то своим. Совершенно непохожие друг на друга. Некоторые были тусклые, еле видные, но горели они непохоже, разными цветами: кто-то голубым, или зеленым, или фиолетовым. А были яркие настолько, что даже рябили в глазах, не позволяя увидеть более тусклые звезды. - Зуку - неожиданно сказал парень, не опуская голову и говоря будто куда-то в пустоту. - Что? - переспросил Айзава повернувшись к парню. - Я не могу назвать тебе свое полное имя, но... - он замялся, обрывая себя - ты достоин его знать. Хотя бы часть. Сердце у Айзавы екнуло. Он отвел взгляд, снова обращаю свой взор к небосводу. Он зацепился за одну очень яркую звезду, что своим светом заслоняла другие. Казалось, что она могла бы быть планетой. Но она звезда. Ей не суждено стать планетой. Люди никогда не признают ее чем-то большим, чем просто звездой. - Шота - как-то мягко, даже для себя, сказал Айзава. - Что? - парень, явно этого не ожидавший, дернулся и резко повернул голову к мужчине. Айзава тоже повернулся и смотрел прямо туда, где за маской должны были быть глаза - Ты можешь звать меня Шотой. Я понимаю что ты и до этого знал мое имя, но не обращался. Если ждал моего разрешения - я не против, чтобы ты так ко мне обращался. Естественно на едине. В бою это будет нерационально. Улыбка парня дрожала и это настораживало. По его щекам, из-под маски, скатилась слеза, что вогнала Айзаву в короткий ступор. - Спасибо - это было произнесено шепотом, но с такой благодарностью, что у мужчины защемило сердце. И он понял, что парень благодарит его не столько за имя, сколько за оказанное доверие. Это непроизвольно вызывало преступно-нежную улыбку. И чтобы скрыть невольные слезы, парень отвернулся обратно к небу, но улыбаться не перестал. От этого на сердце Айзавы стало очень тепло и комфортно, правильно.

***

И теперь Айзава сидел в холодной луже, что стремительно окрашивалась кровью. Он плакал. Как давно он в последний раз плакал? Когда он в последний раз был таким опустошенным? Точно. Тогда умер Оборо, его лучший друг. А теперь его ребенок лежит и постепенно холодеет на его собственных руках и он ничем помочь не может. Только смотреть. В остатке чистой лужи Айзава увидел падающую звезду, ту самую, что была ярче всех, а теперь тонула в крови. Люди не признали ее. Она так и не стала планетой.