Лоскутное одеяло

Лорелея лежала на животе, закрыв глаза, и позволяла лету втекать в себя через каждую пору кожи. Июнь в этом году выдался на редкость щедрым — солнце грело по-настоящему, по-южному, хотя каждый, кто хоть раз жил на острове Валенсия, знал, что погода здесь дама капризная и переменчивая, и вполне возможно, что через час небо затянет тучами и хлынет такой ливень, что придётся бежать без оглядки в маленький деревянный домик в глубине сада, где они с Оминисом иногда прятались от всего мира — от заботливой назойливости миссис Маккарти, от вечно подкалывающего Патрика и особенно от Энни, которая, если замечала их отсутствие, начинала охоту с упорством молодого терьера. Прямо сейчас малышка лежала у себя в комнате с простудой — то ли вчера набегалась босиком по росе, то ли выпила слишком холодного лимонада, — и теперь угрюмая, капризная, с температурой и красным носом, требовала то внимания, то лекарств, то просто чтобы все вокруг страдали вместе с ней. Няня дежурила у её постели, периодически выходя с измученным лицом за новой порцией чая или бульона, и это значило, что на ближайшие несколько часов ребята могли вздохнуть свободно. Запахи лета обступали со всех сторон: пахло нагретой солнцем травой, клубникой, которая зрела на грядках за их спинами, сладким донником и горьковатым тысячелистником, а ещё морем — оно было совсем близко, и ветер доносил его солёное дыхание, смешивая с цветочной пыльцой и тёплой пылью. Где-то высоко, почти над самой головой, пел невидимый жаворонок, и его трель вплеталась в общий летний хор — в стрекот кузнечиков, в далёкий шум прибоя, доносящийся с той стороны острова, в лёгкий шелест травы, которую чуть колыхал тёплый ветерок, и всё это сливалось в тот особенный, густой, почти осязаемый шум летнего дня, который так хотелось впитывать бесконечно. Девушка позволила себе просто лежать и ничего не делать, ни о чём не думать, ни за что не переживать, никуда не бежать. Все непростые испытания последних недель — похороны Дамблдора, разговоры о закрытии школы, Непреложный Обет, который до сих пор тяжёлым камнем висел где-то в глубине души, — всё это отступило куда-то далеко, за горизонт, и Лорелея, как настоящий ребёнок, каким она, в сущности, и была, просто позволила себе наслаждаться настоящим. Всё лишнее осталось где-то далеко, за пределами лоскутного одеяла, расстеленного на траве. Здесь и сейчас было только лето, только тепло, только ощущение лёгкости и покоя. И прикосновения. Тёплые, сухие, чуть шероховатые подушечки пальцев скользили по её коже — по голым плечам, открытым солнцу, по ложбинке между лопаток, по худенькой спине, прикрытой лишь тонким хлопком. Девушка лежала на животе, болтая босыми ногами в воздухе, и позволяла этим пальцам исследовать её, лежала не открывая глаз, не думая ни о чём, кроме этого мгновения. На ней сегодня был тот самый топик на тонких бретельках, который она надела почти в пику Оминису — лёгкий, почти невесомый, открывающий плечи и ключицы, и шорты-юбка, в которых было удобно валяться на траве и не бояться, что что-то задерётся. Оминис, как всегда, был в футболке-поло, которую милостиво принял — на шорты он не соглашался категорически, несмотря на все уговоры, и каждый раз, когда она пыталась его приобщить к маггловской летней моде, читал нудные, длинные лекции о том, что жара — это вовсе не повод оголять тело, а напротив, повод прикрыть от палящих лучей во избежание солнечных ожогов, и что натуральные ткани вроде хлопка и льна куда гигиеничнее и полезнее того ужаса, который носят все вокруг, при всём уважении, конечно. Слизеринец гундел так много и так убедительно про синтетику, что, мол, от неё бьёт током и она неприятна на ощупь, что Лорелея в один прекрасный день, взбесившись, собрала в пакет несколько своих довольно модных новых, но действительно синтетических вещей и выкинула их подальше с глаз долой в благотворительный контейнер за углом. С тех пор она носила что-то простое, хлопковое, льняное, но в отместку за эту его маленькую победу позволяла себе надевать максимально открытое из возможного, хотя, по правде говоря, в глубине души предпочитала мешковатые футболки, похищенные из шкафа Патрика, и длинные юбки — она очень стеснялась своей фигуры, считала себя слишком худой, слишком угловатой, слишком некрасивой по сравнению с роскошной и яркой Джули или изящной, стильной Шарлоттой. Забавно, что на открытость одежды Оминис не делал никаких замечаний. Он вообще никогда не комментировал, что надето на его возлюбленной, в смысле осуждения, или комплиментов — только молчал и… менялся. Начинал крутиться рядом ещё настойчивее, чаще касаться, словно невзначай, словно случайно, и Лорелея давно уже научилась читать эти знаки. А ещё она заметила, что каждый вечер он зовёт её смотреть кино — какое угодно, хоть старое, хоть новое, хоть то, что Патрик притащил из своих загашников и видеопроката, — и на регулярной основе просто засыпает на диване, прижимаясь к ней, уткнувшись носом в плечо или в шею. И девушка подозревала, что сам фильм интересовала слепого Наследника Слизерина в последнюю очередь, а вот возможность сидеть максимально близко, укрывшись одним пледом, и якобы случайно задевать её голую руку, коленку, плечо — это было главным. Уединения в этом доме, который походил на проходной двор, у них почти не было. Патрик наконец сдал сессию и вернулся домой, и Оминис теперь был вынужден делить с ним комнату, но сейчас, в этот редкий, счастливый час, они улизнули от всех, расстелили в дальнем углу сада то самое лоскутное одеяло с Лорелеиной кровати и просто лежали, наслаждаясь покоем и друг другом. Пальцы Оминиса не отрывались от неё ни на секунду. Он оглаживал девичьи плечи — такие худенькие и хрупкие, проводил вдоль позвоночника, опускаясь всё ниже, но никогда не переступая невидимую границу, которую сам для себя установил. Дышал ровно, глубоко, но Лорелея чувствовала, что внутри у него всё дрожит от напряжения, от этой невозможной близости. Вдруг к одной руке присоединилась вторая, и вот уже обе ладони скользят по бокам, заставляя Лорелею вздрогнуть и хихикнуть от щекотки. Оминис усмехнулся, на миг остановившись, давая ей отдышаться, а потом снова принялся гладить бока — вниз и вверх, вниз и вверх, но по-прежнему не доходя до груди, прижатой собственным весом к одеялу. Он как-то тяжело, прерывисто вздохнул, словно борясь с собой, и снова переместил ладони на плечи и на заднюю сторону шеи, где кожа была особенно нежной и чувствительной. Лорелея улыбнулась и вдруг перевернулась на спину, поднимая глаза на Оминиса. Солнце било прямо в лицо, и она щурилась, но всё равно смотрела на него — на пшеничные, чуть растрёпанные волосы, которые ветерок шевелил надо лбом, и юноше это ужасно, просто убийственно шло, на его бледную кожу, на которой играли солнечные блики, на невидящие, но такие живые глаза, смотрящие куда-то в сторону, но при этом, кажется, прямо в её сердце. Он был прекрасен в этом несовершенстве, в этой домашней расслабленности, в футболке, выбившейся из джинсов, и Лорелея всё не могла отвести взгляда. Оминис вдруг оттопырил нижнюю губу с тем самым противным выражением, которое она так любила, и спросил: — Что ты так на меня смотришь? Прожигаешь дыру ... Лорелея в который раз удивилась — ну как, как он это чувствует? — и ответила честно, без кокетства, без игры: — Просто ты очень красивый, я не могу не смотреть. Гонт тут же потупился, отвернулся. — Глупости какие, право слово... — Ничего не глупости, — Лорелея села, потянулась, хрустнув позвонками. — А вообще, хватит бездельничать, давай собирать клубнику. Миссис Маккарти просила нарвать для джема, пока солнце не село. Оминис притворно возмутился, прижимая руку к груди с видом оскорблённой невинности: — Ты хочешь заставить бедного слепца ползать по грядкам и собирать ягоды, которых он даже не видит? Где же милосердие, женщина, я поражён твоей чёрствостью. Девушка ущипнула невыносимого слизеринца за бок, заставив ойкнуть и дёрнуться, и сказала с улыбкой: — Ты не слепец, а хитрец, — объявила она, вставая и протягивая ему руку. — И я собственными глазами видела, как ты вчера уплетал эту самую клубнику за обе щёки. Ты хочешь, чтобы пожилая миссис Маккарти, у которой радикулит и давление, горбатилась тут на грядках и собирала ягоды для тебя, здорового великовозрастного лба? Оминис замер с открытым ртом, явно сражённый формулировкой: — Как ты меня только что назвала? Лорелея, встреча с твоим братом явно не идёт тебе на пользу. Я требую немедленно прекратить это пагубное влияние. Лорелея захихикала, дёргая его за руку, заставляя подняться, и через минуту они уже сидели на корточках возле клубничных грядок, и девушка показывала, где самые спелые, а он делал вид, что старательно ищет, но на самом деле норовил стащить ягоду прямо с куста и засунуть в рот. — Ты опять ешь, а не собираешь! — возмущалась Лорелея. — Я дегустирую, — важно отвечал тот с набитым ртом. — На предмет спелости. Это очень ответственная миссия. — Вчера ты тоже дегустировал, и позавчера, скоро от нашей клубники ничего не останется, кроме твоих дегустационных отчётов. — Значит, надо сажать больше клубники, это вопрос продовольственной безопасности. — Ведёшь себя как Себастьян! Они смеялись и болтали, наслаждаясь каждой секундой этой близости, и Лорелея то и дело норовила сунуть юноше самую крупную и сладкую ягоду, а он делал вид, что не может найти её руку, и вместо ягоды ловил губами пальцы, отчего девушка снова хихикала. Ветер шевелил траву, солнце клонилось к закату, и этот день был идеальным — простым, тёплым, настоящим. Зайдя немного позже в дом с полной корзинкой клубники, довольные и раскрасневшиеся от солнца и смеха, ребята застали в столовой картину, достойную кисти какого-нибудь бытописателя викторианской эпохи, только вместо чопорных гувернанток и послушных детей здесь разворачивалась самая настоящая драма с истерикой в главной роли. Энни сидела за столом с таким видом, будто её приговорили к казни через утопление в курином супе. Маленькое личико было красным и опухшим от слёз, нос предательски шмыгал, а глаза метали молнии в сторону няни, миловидной блондинки лет тридцати пяти, которая держала в руках ложку с супом и выглядела так, словно готова была сама расплакаться от бессилия. Рядом стояла миссис Маккарти, подперев руками бока, и пыталась задействовать тяжёлую артиллерию — увещевания. — Милая, ну съешь ложечку, ну пожалуйста, — няня подносила ложку к губам Энни, но та отворачивалась. — Тебе же сил надо набираться, ты болеешь, доктор сказал — тёплое питьё и лёгкая пища. Энни, развалившись на стуле, вела себя безобразно. Она отворачивалась от ложки, закатывала глаза, отталкивала тарелку. — Не хочу я ваш суп, гадость этот ваш суп! Противный! Я его ненавижу! — Солнышко, ну как же так, — миссис Маккарти сложила руки на груди, пытаясь изобразить строгость, но в голосе её слышалась скорее мольба, чем требовательность. — Я старалась, варила, курочку самую лучшую взяла, морковочку нарезала звёздочками, как ты любишь. Ну посмотри, какие звёздочки! — Не хочу звёздочки! Хочу клубнику! — Энни дрыгала ногами под столом и размахивала руками, едва не сбив тарелку. — Вы злые, не даёте мне клубнику, я расскажу папе! — Деточка, ну не плачь, ну давай покушаем, а потом спать. Поспишь — и легче станет, и температура упадёт, и к вечеру можно будет мультики смотреть, хочешь мультики? — Не хочу мультики, хочу клубнику! — Энни топнула ногой под столом и зашлась в нарочитом кашле, призванном разжалобить взрослых окончательно. Лорелея, стоявшая в дверях с корзинкой, покачала головой и шепнула Оминису: — Тут всё стабильно, как видишь. Театр одной актрисы, второй день подряд. Энни, заметив вошедших, мгновенно переключила внимание на новый объект и заныла, протягивая руки к Оминису: — Оми! Оми, они меня мучают, они меня заставляют есть эту гадость, а я не хочу, я хочу клубнику! Вон вы с Лори целую корзинку принесли, дайте мне клубники, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Няня вздохнула с безнадёжным видом и пояснила: — Нельзя ей клубнику, мистер Гонт, у неё аллергия, утром уже чесалась вся, еле успокоили. А есть отказывается совсем, второй день практически на компоте держится, скоро сил совсем не останется. Оминис, не говоря ни слова, поставил корзинку на стол, аккуратно снял с плеча руку Лорелеи и решительно направился к Энни. Та, увидев его приближение, замерла, не зная, чего ждать. Юноша присел перед ней на корточки — так, чтобы быть с ней на одном уровне, — и заговорил негромко, но с той особенной, твёрдой интонацией, которая не оставляла сомнений в серьёзности момента: — Энни, посмотри на меня. Я не вижу, но я чувствую, что ты сейчас делаешь. Ты сидишь и капризничаешь, хотя вокруг тебя два человека, которые за тобой ухаживают, переживают, готовы на всё, лишь бы тебе стало легче. Ты им грубишь, отказываешься от еды, требуешь того, что тебе нельзя, и ведёшь себя так, будто ты здесь главная, а они — прислуга. Это правда? Энни насупилась, но промолчала. — Я задал тебе вопрос, — голос Оминиса стал чуть строже. — Ты считаешь, что так можно себя вести с людьми, которые о тебе заботятся? — Они… не дают мне клубнику, — пробурчала Энни, отводя глаза. — Потому что у тебя аллергия, — терпеливо, но твёрдо сказал Оминис. — Потому что, если ты съешь клубнику, у тебя появится сыпь, ты будешь чесаться, не сможешь спать, будешь плакать, и всем вокруг станет ещё хуже, чем сейчас. Ты этого хочешь? — Нет, — еле слышно ответила Энни. — Тогда почему ты требуешь того, что тебе нельзя? Почему ты грубишь няне, которая не отходит от тебя целый день? Почему ты не слушаешься миссис Маккарти, которая печёт тебе пироги и варит твой любимый компот? Энни шмыгнула носом — на этот раз по-настоящему, не наигранно. — Принцессы так не делают, — добавил Оминис назидательно. — Принцессы, даже когда болеют, ведут себя достойно и благодарят тех, кто за ними ухаживает. А ты как себя ведёшь? — Плохо, — признала Энни почти неслышно. — Плохо, — согласился Оминис. — И знаешь что? Если ты будешь так себя вести, я, может быть, передумаю на тебе жениться, когда вырастешь. Энни подняла на него круглые глаза, в которых плескалось искреннее возмущение: — Я сама передумаю за тебя выходить! Оминис дрогнул губами, едва сдерживая улыбку, но тут же сделал строгое лицо и продолжил тем же ровным тоном: — Это твоё право, принцесса Анна, но сначала — съешь суп, весь. И извинись перед няней и миссис Маккарти. Энни всхлипнула последний раз, потом вытерла сопливый нос рукавом пижамы и кивнула. Взяла ложку, зачерпнула суп, поморщилась, но послушно отправила в рот. Прожевала, проглотила, потом ещё одну ложку и ещё. Няня и миссис Маккарти стояли с открытыми ртами, глядя на это чудо. Патрик, только что вошедший на кухню и застывший в дверях, присвистнул. — Ни хрена себе, — выдохнул он. — Профи в деле, честное слово. Укротитель детей поселился в нашем доме, и никто мне не сказал! Миссис Маккарти возмущённо цыкнула на парня, а малышка тем временем продолжила есть. Через пару минут тарелка опустела, и Оминис, взяв девочку за руку, повёл её наверх — умываться и укладываться спать. Энни послушно шла за ним, держась за его ладонь и даже не думая капризничать. Няня, измученная, бледная, с тёмными кругами под глазами, выдохнула с облегчением и засуетилась: — Ну, раз так, я тогда быстренько в душ, пока есть минутка, а то я уже сама не своя. Спасибо вам огромное, мистер Гонт, вы просто чудо! Патрик, всё ещё стоявший в дверях, покачал головой, подошёл к плите и начал наливать себе кофе. — Лори, а твой парень вообще волшебник или кто? — спросил он, оборачиваясь. — Потому что такое чувство, что он тут единственный адекватный человек на квадратный метр. Лорелея усмехнулась, села за стол и налила себе большой стакан яблочного сока из кувшина, который миссис Маккарти заботливо оставила на столе. Она только открыла рот, чтобы ответить, как в окно раздался характерный стук — клюв о стекло. Она подняла голову и удивилась: на подоконнике сидела незнакомая сова — пепельно-серая, с тёмными глазами и важным видом, совсем не похожая на Джесс, сову Джули. — Ой, смотрите, кто прилетел! Патрик, только взглянув на сову, почему-то резко дёрнулся, поставил кружку и поднялся вслед за сестрой. — А ты куда? — удивилась Лорелея, оборачиваясь. — Да так, — Патрик отвёл глаза в сторону с самым невинным видом, на который только был способен. — Никуда. Просто… Она подозрительно посмотрела, но решила не зацикливаться — сова ждала. Девушка открыла окно, птица важно переступила с лапы на лапу, дала снять с себя небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой, и, получив в награду несколько печений из совиных запасов миссис Маккарти, тут же упорхнула прочь, даже не оглянувшись. — Странная какая-то, — пробормотала Лорелея, но, развернув свёрток, ахнула и подпрыгнула на месте от радости. — Это от Агаты! Миссис Маккарти, Патрик, смотрите! На столе лежало письмо в красивом конверте, открытка с видом Парижа — Эйфелева башня, улочки Монмартра, а рядом коробочка французских конфет в нарядной упаковке, несколько флакончиков и баночек с французской волшебной косметикой, судя по этикеткам, которая меняла оттенок под внешность того, кто её использует, а также небольшой стеклянный флакон с мерцающей жидкостью — очевидно, каким-то зельем, но понять его назначение было сложно из-за названия на французском языке. Патрик присвистнул, а миссис Маккарти подошла поближе, разглядывая сокровища: — Французы в таких делах толк знают, это да. У них и духи лучшие в мире, и всё такое. А твоя подруга, значит, француженка, Лора? — Нет, — ответила Лорелея, всё ещё разглядывая подарки. Особенно её заинтересовало неизвестное зелье. — Они просто переехали туда недавно, а так она британка. — Жалко, хотелось бы на неё посмотреть. Те твои подруги, что приезжали, уж больно разные. — Женщина замялась, подбирая слова. — Не хочу сказать ничего дурного про ту девушку, с мальчишечьим-то именем и одеждой чёрной, молодёжь сейчас вообще одевается кто во что горазд, это не мне судить. А вот Джульетта — та хороша во всём — и лицом, и статью, и одета прилично, по-человечески. Патрик усмехнулся: — В моде она точно не смыслит, миссис Маккарти. — Это в каком же смысле? — насторожилась Лорелея. — Да в прямом, — Патрик облокотился на стол. — Недаром она вам, наша уважаемая миссис Маккарти так понравилась: одевается ровно так, как было модно во времена вашей молодости, ну кто сейчас так ходит? Эти рюши, эти сарафаны в клетку, эти блузки с кружевами? Это же бабушкин стиль, честное слово. Миссис Маккарти возмущённо всплеснула руками: — А ты бы лучше на свою моду посмотрел! Штаны дырявые, пупок голый у девок, красятся как клоуны, ходят не пойми в чём! — В любом случае, — сказала Лорелея, быстро одёргивая собственный топик и пытаясь прикрыть живот, чувствуя, как щёки заливает краска, — у волшебников другая мода, и она не обязана совпадать с вашей. Так что не надо удивляться, если кто-то одевается не так, как принято здесь. У всех свои традиции. — Традиции, — фыркнула миссис Маккарти, не унимаясь. — Да какая там у вас мода? Ходите в своих балахонах, не разбери, где кто, где мальчик, где девочка, где старый, где молодой. Надели мешок — и ладно. А Джульетта — она хоть девушка, сразу видно. Лорелея почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что любой ответ только разожжёт спор ещё сильнее. Вместо этого девушка молча собрала подарки Агаты, встала из-за стола и, не говоря ни слова, направилась к лестнице, наверх, где её ждали тишина, Оминис и возможность почитать письмо и просто выдохнуть. Она положила лоскутное одеяло обратно на кровать, присела на край и развернула письмо. Пробежала глазами первые строчки, написанные торопливым, нервным почерком, с кляксами и перечёркиваниями, словно Агата писала в бешенстве, не в силах сдерживаться, и невольно усмехнулась — подруга была верна себе и не стеснялась в выражениях. «Лори, дорогая! Если ты это читаешь, значит, сова долетела, и ты жива-здорова, надеюсь. У меня же всё просто замечательно, если ты понимаешь, о чём я. Меня всё бесит. Родители достали хуже чесоточной травы, не дают ни минуты покоя, таскают по каким-то дурацким экскурсиям по Парижу, хотя я хочу просто сидеть в своей комнате и играть в приставку. А ещё они решили, что мне необходимо «вливаться в культуру», поэтому записали на курсы французского и к какой-то нудной волшебнице, которая учит меня местным обычаям. Если честно, я готова лезть на стену. И вообще здесь творится какая-то жопорезка. Скучаю по вам всем жутко. Надеюсь, твой день рождения прошёл хорошо и Оминис подарил тебе что-то стоящее, а не очередную лекцию о морали. Целую, Агата. P.S. Косметика правда классная, сама проверяла. Пользуйся. Средство в розовой бутылочке, если понадобится, применяй строго по инструкции». Лорелея фыркнула, прикрывая рот ладонью. «Жопорезка» — это слово стоило того, чтобы сохранить письмо и обязательно показать Оминису. Она уже представила это лицо, когда он прочитает, и неизбежный поток сознания о том, «до чего дошёл язык в этом столетии, какое падение нравов, что за выражения употребляют юные леди». Улыбнувшись этой мысли, девушка перечитала письмо ещё раз, уже с сочувствием. Бедная Агата. Оказаться в чужой стране против своей воли, когда все друзья далеко, а родители, как ей кажется, только делают всё хуже. — Ну что, дружочек, — Лорелея повернулась к клетке, где Пипидастр с важным видом чистил пёрышки, явно не подозревая о том, какие миссии его ожидают. — Тебе придётся слетать во Францию. Осилишь такое путешествие? Сова ухнула — коротко, но с таким выражением, будто говорила: «Какие могут быть сомнения, я вообще-то потомственная почтовая сова, а не какой-то там комнатный попугайчик». Лорелея восприняла это как согласие и решила, что к написанию ответа надо подключить Оминиса. Во-первых, он тоже дружил с Агатой, и, кажется, даже больше, чем она сама, — у них было столько общих тем для разговоров, такие долгие дискуссии о магии, об учениках и профессорах, о политике, что Лорелея иногда чувствовала себя ребёнком. А во-вторых, Оминис умел находить правильные слова, чтобы и поддержать, и не скатиться в пустые утешения. Это было редкое умение. Она отложила письмо и направилась в спальню сестры, надеясь застать там Оминиса. Дверь была приоткрыта, и, заглянув внутрь, Лорелея замерла на пороге, не в силах сдержать улыбку. Энни сидела на стуле посреди комнаты, болтая ногами, а Оминис стоял у неё за спиной и сосредоточенно, с той особенной тщательностью, которую прилагал ко всем своим действиям, заплетал длинные волосы ребёнка в косу. Волосы у Энни были такие же каштановые, как у Лорелеи, мягкие и чуть вьющиеся, и Оминис, не видя их, каким-то невероятным образом умудрялся не запутываться и делать всё аккуратно. Длинные тонкие пальцы ловко перебирали пряди, разделяли их, переплетали, и Энни сидела смирно, только изредка поворачивая голову, чтобы что-то сказать. — …а потом она сказала, что я должна съесть суп, если хочу выйти замуж! А я сказала, что я всё равно выйду только за тебя! Оминис, не прерывая своего занятия, ответил строго, но в голосе слышалась улыбка: — Для того чтобы выйти замуж, надо сначала научиться хорошо себя вести, не капризничать и слушаться старших. А ты сегодня была не на высоте. — Ну я же исправилась, — протянула Энни. — И суп съела, весь-превесь. Даже звёздочки. — Молодец, — похвалил Оминис. — Я отмечу это в своей записной книжке. Если будешь продолжать в том же духе, лет через тридцать я, возможно, всерьёз задумаюсь над твоим предложением. Лорелея, стоявшая в дверях, притворно надулась и вошла в комнату: — Эй! А мне почему не заплетаешь косу? Оминис повернулся на голос, и буквально расцвёл в ласковой улыбке. — С удовольствием, ты следующая в очереди, вот только уложу эту юную леди спать — и сразу займусь тобой. Обещаю. — И мне заплети, О-о-омиии! — раздался писклявый голос из-за спины Лорелеи, и она, обернувшись, увидела Патрика, который стоял в коридоре и корчил рожицы. — Я тоже хочу косичку! Лорелея, не сдержавшись, отвесила брату подзатыльник — лёгкий, скорее символический, но Патрик схватился за голову с таким видом, будто его ударили дубиной, и, довольно ухмыляясь, ретировался в свою комнату, бросив на прощание: — Всё, ухожу, ухожу, не буду мешать вам играть в маму и папу! Энни тем временем слезла со стула и заявила: — Лори, мне надо переодеться, я суп пролила на пижаму, она теперь мерзкая. Оминис, закончивший с косой, поднялся и, осторожно проведя рукой по голове девочки, чтобы убедиться, что всё сделано хорошо, направился к двери: — Я пойду вниз, помогу миссис Маккарти с клубникой, а вы тут разбирайтесь. Лорелея кивнула, и он вышел, осторожно ступая по коридору, который уже изучил достаточно хорошо, чтобы передвигаться без палочки. Девушка переодела сестру в сухую пижаму, укутала её в одеяло, посадила куклу рядом и присела на край кровати, поглаживая Энни по голове. Та уже клевала носом, но всё ещё пыталась что-то рассказывать про то, как няня глупо чихает и про то, что миссис Маккарти обещала испечь торт, когда она выздоровеет. — Энни, — сказала Лорелея мягко, — ты должна мне кое-что пообещать. — Что? — сонно спросила девочка. — Завтра, когда проснёшься, нарисуй красивый рисунок, для моей подруги Агаты. Она далеко, во Франции, и ей сейчас очень грустно. Ты нарисуешь что-нибудь красивое, чтобы её порадовать, и мы вложим этот рисунок в письмо. Хорошо? Энни, польщённая таким важным поручением, прикинула масштаб задачи, потом важно кивнула: — Хорошо. Я нарисую ей Мистера Пипидастра. — Договорились, — улыбнулась Лорелея, поправляя одеяло. — А теперь спи. Выздоравливай быстрее. — Спокойной ночи, Лори, — Энни уже закрывала глаза, но вдруг снова открыла и добавила серьёзно: — Ты знаешь, я всё-таки, наверное, не буду выходить за Оминиса замуж, он слишком строгий и заставляет есть суп. Пусть лучше он будет твоим. Лорелея тихо засмеялась, поцеловала сестру в лоб и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Оминис нашёлся на кухне — юноша сидел за большим столом рядом с миссис Маккарти, и они вдвоём перебирали клубнику, отрывая хвостики и складывая ягоды в большую миску. Старушка что-то негромко рассказывала, а Оминис слушал, изредка кивая. Лорелея остановилась в коридоре, не доходя до кухни, и замерла, услышав голос домоправительницы. — Ты, сыночек, и правда похож на него, — говорила женщина с какой-то особенной, проникновенной интонацией. — На моего Хьюго. Он в твоём возрасте тоже был такой: высокий, худенький, красивый, светленький и такой же умный, спокойный. Всё книжки читал, всё думал о чём-то. — Был? — переспросил Оминис тихо. — Был, сыночек. Мой единственный мальчик. Хороший был, добрый, весёлый, любил жизнь, любил скорость, гонял с друзьями на мотоцикле — это такая штука, железная, с мотором, быстро ездит, ты не знаешь, наверное. И разбился. Чуть постарше тебя был — всего двадцать годков. Она помолчала, и в тишине было слышно только, как шуршат ягоды в натруженных старческих руках. — С тех пор я жизнь свою посвятила сыну Анны, Генри, папе нашей Лоры. Вырастила его, помогала, чем могла, следила за домом, за хозяйством. Теперь он взрослый, сам с детьми, стал хорошим врачом, я горжусь им. А Патрик... — она снова вздохнула. — Патрик не такой. Неласковый он, всё ходит где-то, ищет чего-то, я переживаю за него. Душа у него добрая, но ветер в голове. А ты, сыночек, теперь тоже мой, ты уж береги себя, слышишь? Я не переживу, если с тобой что-то случится. Оминис слушал молча, и Лорелея, стоявшая в коридоре, видела, как напряглась его спина, как он замер, не зная, что ответить на такое откровение. — Я постараюсь, — сказал он наконец тихо. Миссис Маккарти погладила его по руке и продолжила, словно прорвало плотину: — Ты, наверное, слышал, что бабушка Лоры Анна из Германии родом? Она девочкой была, когда их семья бежала оттуда, от этого режима, от войны. Много они натерпелись, много горя видели, а она всего добилась сама, понимаешь? Сама. Никто ей не помогал. И я с юных лет с ней, подруга и помощница во всём. Она без меня не может, и я без неё. Так и живём. Оминис слушал не перебивая, и Лорелея осознала, как по-новому он смотрит на эту простую женщину — не как на чудаковатую старушку, а как на человека с огромной, трудной жизнью за плечами. Девушка развернулась и тихо, стараясь не шуметь, пошла обратно наверх.

***

Дни потянулись один за другим — спокойные, чуточку ленивые, до того однообразные, что начинало казаться, будто время остановилось и навсегда застыло в этом тёплом, сонном июне. Лорелея просыпалась поздно, завтракала под ворчание миссис Маккарти и капризы выздоравливающей Энни, потом они с Оминисом уходили в сад — читать, разговаривать, просто лежать на траве и чувствовать друг друга, потом обед, потом снова ленивое ничегонеделание, потом ужин, потом кино на диване, где Оминис неизменно засыпал, прижимаясь к ней, и Лорелее казалось, что так будет всегда, что это лето никогда не кончится, что этот покой — навсегда. Иногда к ним присоединялся Патрик со своей гитарой, иногда они прятались от всех в деревянном домике, где можно было целоваться часами, не опасаясь, что кто-то ворвётся без стука. И в этой размеренной, сладкой лени было что-то целительное. Девушка переписывались с подругами — от Джули приходили длинные, весёлые, полные сплетен и новостей письма, которые Джесс доставляла с завидной регулярностью; от Агаты приходили короткие, ворчливые, полные отчаяния записки, которые Лорелея читала вслух Оминису, и они вместе придумывали, как бы её подбодрить, и вместе писали ей длинные, обнадёживающие ответы; даже от Шарлотты пришло одно письмо — короткое, суховатое, но с намёком на то, что у них с Патриком завязалась какая-то странная, непонятная Лорелее переписка, и девушка захотела прибить братца, когда не надо, безудержно болтавшего, а в такой интересной ситуации, молчавшего как сыч. И в один прекрасный день, когда солнце особенно припекало и даже тень под старой яблоней не спасала от жары, Джесс принесла письмо от Джули, от которого у Лорелеи перехватило дыхание. «Лори! — писала подруга своим круглым, убористым почерком. — Я тут поговорила с родителями о твоём визите к нам, и они согласились! Приезжай ко мне в гости с ночёвкой, устроим настоящий девичник! Только ты, я, болтовня до утра, смешные журналы и, может быть, немного экспериментов с зельями. Я заранее извиняюсь, что не приглашаю Оминиса, но у этого есть много причин. Во-первых, у нас дома мало места, хотя, конечно, это можно решить магически, если очень постараться, но, во-вторых, и это главное — мои родители ни за что не поприветствуют ночующего мальчика в доме. Так что прости, пусть твой Гонт поскучает один вечер. Перемещение будет безопасным благодаря каминной сети, а наш дом защищён огромным количеством разнообразных заклинаний. И, кроме того, мама с папой, когда узнали про твой приезд, немного сошли с ума и дополнительно накупили всяких защитных штук в Косом переулке. Так что приезжай, пожалуйста! Я жутко соскучилась. Целую, твоя Джули». Лорелея перечитала письмо раза три, прыгая на месте от радости. Девичник! Настоящий девичник, как у нормальных девчонок: с ночёвкой, с разговорами до утра, без брата, без вечно любопытной Энни, без миссис Маккарти с её подозрительными взглядами. И главное — с Джули, по которой она уже успела соскучиться, несмотря на всю прелесть домашнего покоя. Девушка тут же побежала отпрашиваться. Отец отнёсся к идее спокойно, бабушка настрого наказала хорошо себя вести, а миссис Маккарти всплеснула руками и сразу же начала собирать гостинцы для «дорогой Джульетты», засовывая в пакет банки с вареньем, пирожки, печенье и ещё кучу всего, что, по её мнению, могло пригодиться двум девочкам на ночёвке. Даже Энни, узнав, что Лори уезжает, сначала надулась, но потом, получив обещание, что ей привезут какой-нибудь волшебный сувенир, милостиво отпустила сестру. Оставался только Оминис. — Джули меня зовёт в гости, — выпалила Лорелея, не в силах сдержать радость. — На девичник, с ночёвкой! Представляешь? Юноша повернул голову в её сторону, на лице появилось то самое выражение, которое Лорелея внутренне называла «сейчас бумкнет». — В гости? — переспросил он таким тоном, будто девушка сообщила, что собралась в одиночку штурмовать Азкабан. — С ночёвкой? То есть ты хочешь сказать, что уедешь на целый день и целую ночь и оставишь меня здесь? Одного? — Ну да, — Лорелея улыбнулась, стараясь быть беззаботной. — Всего одна ночь, что такого? — Что такого? — Оминис всплеснул руками. — Лорелея, ты серьёзно? Ты уезжаешь и оставляешь меня здесь с твоим братом? Ты подумала обо мне? — Оминис, это всего одна ночь, — попыталась она его успокоить. — Ты как-нибудь переживёшь. — Переживу? — у Гонта стало такое лицо, будто она предложила ему пережить ампутацию без наркоза. — Лорелея, я тут подумал: а вдруг мне ночью станет душно? Вдруг я захочу пить? А Патрик спит как убитый, его не добудишься, я же умру от жажды, или от духоты! — Оминис, — Лорелея, поняла, что духоты сейчас умрёт она и начала терять терпение, но старалась держаться, — в твоей комнате есть графин с водой, и окно ты можешь открыть сам. — Но это же не то! — он задрал нос кверху — А вдруг мне станет одиноко, вдруг я захочу с кем-то поговорить перед сном? Патрик будет в наушниках, Энни спит, миссис Маккарти смотрит свои сериалы — я останусь один на один с этой ужасной тишиной! Или, что ещё хуже, с музыкой твоего брата! Лорелея, поняла, что глупее в своей жизни ещё ничего не слышала, глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. — Оминис, мы проводим вместе КАЖДЫЙ вечер! Каждый день! Каждую минуту! Мы даже в туалет по отдельности ходим с трудом! — И что? — Гонт пожал плечами с видом человека, который не видит в этом ничего странного. — Это нормально, это естественно, это… — Это не нормально! — перебила Лорелея. — Мы два разных человека! У нас должны быть свои интересы, свои друзья, своё пространство! — Моё пространство — это ты, — тихо сказал Оминис.— Моё пространство заканчивается там, где начинается твоё отсутствие. Лорелея посмотрела на него — стоит, надутый, как индюк, с оттопыренной губой и скрещенными на груди руками, и такая в нём детская, нелепая, трогательная обида, что хочется одновременно и расстроиться, и обнять, и дать подзатыльник. — Оминис, — сказала она мягко, — я вернусь утром, честное слово. Привезу тебе сплетни, расскажу все новости, и мы снова будем сидеть в саду и слушать море, хорошо? — Не хорошо, — буркнул он, не поворачиваясь. — Но делай что хочешь. Ты всё равно всегда делаешь только то, что хочешь. Иди, развлекайся, а я останусь здесь один. Может быть умру от скуки. — Ты не умрёшь, — закатила глаза Лорелея. — Откуда ты знаешь? Ты понятия не имеешь о том, на что способно сердце, пережившее бурю. — Оминис, прекрати цитировать сериалы бабули Анны, ты их даже не смотрел. Через несколько часов, совершив положенное количество кульбитов в каминной трубе и наглотавшись летучей сажи до такой степени, что она, кажется, будет чихать искрами до конца недели, Лорелея наконец оказалась в незнакомом камине, отряхивая с себя пепел с тем тщанием, которое позволяло хоть немного отсрочить момент явления миру в образе трубочиста. Она сделала глубокий вдох, шагнула вперёд — и буквально вывалилась из каминной арки прямо в объятия Джули, которая ждала её с таким нетерпением, что, кажется, готова была сама нырнуть в зелёное пламя и вытащить подругу оттуда за косички. — Лори! — заверещала Джули, сжимая её в объятиях и подпрыгивая на месте, отчего они обе начали пританцовывать посреди маленькой гостиной, сотрясая пол и едва не сбив стоящий у стены цветочный горшок. — Ты здесь! Ура! Я уже думала, ты вообще не выберешься, я тут полчаса на часы смотрела и места себе не находила! — Джули, задушишь, — прохрипела Лорелея сквозь смех, пытаясь высвободиться хоть на дюйм. — Я тоже рада тебя видеть, честное слово, но дышать мне пока ещё надо! Они отлепились друг от друга, всё ещё прыгая на месте и хихикая как две ненормальные, и Джули, окинув подругу быстрым взглядом, спросила с хитрой улыбкой: — Ты одна? А где же наш многоуважаемый мистер Гонт? Неужели отпустил тебя без боя? — Отпустил, как видишь, — Лорелея расправила платье, всё ещё смеясь, и закатила глаза так выразительно, что Джули сразу всё поняла. — Если это можно назвать отпустил, он там умирать собрался без меня. Честное слово, я думала, он сейчас ляжет прямо на траву и начнёт разлагаться от тоски. Гриффиндорка покачала головой с выражением лица, которое ясно говорило «ну и дела творятся в нашем королевстве», но тактично промолчала, понимая, что лезть в чужие отношения со своими комментариями — дело неблагодарное. Лорелея тем временем огляделась по сторонам и замерла, впитывая в себя атмосферу этого незнакомого, но такого уютного с первого взгляда места. Гостиная, в которой они стояли, была до того крошечной, что, казалось, её проектировали с мыслью «ну а зачем нам лишнее пространство, мы же всё равно все друг у друга на головах сидеть будем» — и от этого казалась ещё более уютной и камерной. Всё пространство здесь было занято цветами: на подоконнике узкого, но высокого окна теснились горшочки с геранью всех оттенков — от бледно-розового до насыщенно-алого; с потолка свисали кашпо с плющом и ещё какими-то вьющимися растениями, которые Лорелея не знала, и над всей этой зелёной оранжереей порхала маленькая серебряная лейка, которая методично поливала то один горшок, то другой, то опрыскивала листья из крошечного распылителя, ни разу не пролив ни капли мимо. Над камином — красивым, каменным, с чугунной решёткой и старой кочергой, стоящей в углу, — висел большой портрет в тяжёлой деревянной раме. С портрета на Лорелею смотрела приятная чета немолодых уже людей: женщина с добрыми глазами и светлыми волосами, и темноволосый мужчина в красной мантии, которая явно была парадной, судя по вышивке на воротнике. Оба приветливо кивнули вошедшей, и женщина даже улыбнулась, помахав рукой. — Это мои бабушка и дедушка, — сказала Джули, заметив взгляд подруги. — Я тебе про них рассказывала. Они уже лет семнадцать как… ну, в портретах. Но всё ещё приглядывают за домом. Лорелея застенчиво поздоровалась, помахав в ответ, и чета на портрете заулыбалась ещё шире, а дедушка даже подмигнул. Два кресла, стоящие у камина, были старыми, потёртыми до блеска на подлокотниках, обитыми когда-то красным бархатом, который теперь выцвел и местами обтрепался, но на сиденьях лежали яркие вязаные подушки и это придавало креслам трогательный, домашний вид. Между ними примостился маленький столик на гнутых ножках, накрытый кружевной салфеткой, явно связанной вручную. На салфетке стоял горшок с ещё одной геранью, старая керосиновая лампа (Лорелея засомневалась, магическая она или просто для красоты), стопка книг в потрёпанных переплётах и чайный сервиз на две персоны — фарфоровый, с трогательным рисунком из розочек. Рядом стояла тарелочка с печеньем — простым, песочным, явно только что испечённым. Пол устилал старый английский ковёр — тоже немного потёртый на местах, где чаще всего ходили, но всё ещё мягкий и тёплый под ногами. У стены притулился высокий книжный шкаф, забитый книгами до отказа — они стояли в два ряда, лежали стопками на верхних полках, даже на шкафу громоздилась ещё одна стопка, прижатая к потолку. Корешки были самые разные — от старых, кожаных, с золотым тиснением до современных, бумажных, затёртых чтением. И это, по сути, было всё. Больше в комнате ничего не помещалось. Но от этой тесноты, от этого разномастья, от этих вытертых кресел и старого ковра веяло таким теплом и уютом, что Лорелее вдруг захотелось забраться в одно из кресел, укрыться пледом и сидеть так весь вечер, слушая треск дров в камине и болтовню подруги. — А где родители? — спросила она, оглядываясь, будто те могли материализоваться из воздуха. — Их на работу внеурочно вызвали, — махнула рукой Джули. — Какой-то идиот выпустил дюжину докси прямо в центре Лондона. Как я поняла, эти мелкие твари успели кого-то из магглов покусать, так что родители сейчас наверняка развлекаются в компании целителей и магозоологов. Я, вроде, тебе рассказывала, что мама с папой работают в Отделе магических происшествий и катастроф, такая у них романтика — стирают память магглам, которые случайно увидели что-то волшебное. Чистильщики, короче. Не самая прибыльная работа, к сожалению, но частенько наполненная совершенно безумными историями. Сегодня, я так думаю, они вернутся поздно, так что мы тут полные хозяйки. Лорелея вспомнила про сумку, которую всё это время сжимала в руке, и поставила её на пол: — Тут гостинцы от миссис Маккарти. Она так обрадовалась, что я к тебе наведаюсь, что, кажется, снесла половину погреба. Я честно пыталась её остановить, но ты же знаешь эту женщину — она если решила кого-то накормить, то лучше не спорить, себе дороже. Джули заглянула в сумку и её глаза стали размером с те самые чайные блюдца, что стояли на столике. — Лори, — выдохнула она благоговейно, — ты что, стащила сюда весь ваш дом? Тут же банок десять! Пироги, соленья, варенье, ещё что-то… Это нам на всё лето, да? Вот что мне теперь с тобой делать? — Ничего не знаю, — засмеялась Лорелея. — Ешьте. Это всё маггловское, но очень вкусное, честное слово. Миссис Маккарти готовит божественно. — Пойдём на кухню, — решительно сказала Джули, подхватывая сумку и таща её за собой. — Там всё разложим, а то здесь места совсем нет. Они вышли в соседнюю комнату, и Лорелея ахнула — кухня оказалась разительно непохожей на ту крошечную, заставленную гостиную. Она была в два, а то и в три раза больше, светлая, с двумя большими окнами, выходящими на юг, и вся купалась в лучах вечернего солнца. Здесь не было ни намёка на привычную маггловскую технику — ни холодильника, ни плиты, ни электрического чайника. Вместо этого в углу стояла огромная старинная печь, сложенная из белого кирпича, с чугунной дверцей и множеством заслонок, а над ней висели связки сушёных трав, наполняющие воздух пряным ароматом. Рядом притулилась дровяная плита — тоже чугунная, чёрная, с конфорками, на которых что-то тихо побулькивало в кастрюльке, помешивая само себя деревянной ложкой. Рядом с печью аккуратной поленницей устроились дрова, перевязанные бечёвкой. Шкафчики, выкрашенные в нежно-голубой цвет, были старыми, с резными ручками и деревянными дверцами, наверняка набитые баночками с крупами и специями. Буфет, занимающий целую стену, являлся настоящим сокровищем: за его мутноватыми стёклами теснилась посуда всех мастей — от парадного фарфора с позолотой до простых глиняных мисок и кружек с отбитыми краями, которые, видимо, было жалко выбросить. Посреди кухни стоял простой деревянный стол, застланный скатертью в мелкий цветочек, и три стула вокруг него — все разные, явно собранные из разных гарнитуров, но каким-то чудом смотревшиеся вместе вполне органично. На столе примостилась солонка и перечница в виде двух толстеньких курочек. На подоконниках опять теснились цветы, но здесь уже были не герань, а какие-то травы — мята, розмарин, ещё что-то зелёное и пахучее, — и Лорелея заметила, что та же самая парящая лейка периодически залетала и сюда, чтобы полить и этих зелёных питомцев. — Вот это да, — выдохнула она, оглядываясь. — У вас тут как в сказке. — Ага, — усмехнулась Джули. — Сказка о бедной, но гордой семье, которая не может позволить себе нормальный ремонт уже лет пятьдесят. Но мама говорит, что в старых вещах есть душа, и я с ней согласна. Они начали выгружать гостинцы на стол — банки с соленьями выстроились в ряд, пирожки образовали аппетитную горку, а варенье заняло почётное место в центре. — Ешьте, не благодарите, — отмахнулась Лорелея от шокированного лица подруги. — Миссис Маккарти обидится, если вы не съедите. — Слушай, — Джули с изумлением разглядывала это богатство, — а чай будешь? Я могу поставить. — Если честно, — Лорелея огляделась в поисках чего-то прохладительного, — я бы лучше лимонаду выпила, или морса какого-нибудь. С ног до головы в саже, в горле пересохло после камина. — Лимонад, — задумалась Джули. — Можно, конечно… О! Слушай, а давай сделаем клубничный лимонад с мятой? У нас клубника своя, с огорода, мята тоже, это же проще простого! — Идеально! — обрадовалась Лорелея. — Я обожаю клубнику. — Я мигом! — Джули уже рванула к выходу, но на пороге остановилась. — Ты тут посиди пока, освоишься. Я быстро на огород сбегаю. — Подожди, я с тобой! Джули замялась, на её лице появилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они не знают, как сказать что-то неловкое. — Ну… Лори, понимаешь… — она потопталась на месте. — Там просто… огород как огород. Ничего интересного. Я сама быстро, правда. Тебе не обязательно… — А я хочу за компанию, — Лорелея посмотрела на подругу с лёгким недоумением. — Мы же только встретились, я хочу с тобой побыть, а не сидеть здесь одна. Что там такого секретного в твоём огороде? Джули помялась ещё пару секунд, потом махнула рукой: — Ладно, пойдём. Только предупреждаю — там всё по-простому, без фокусов. Но тебе, наверное, будет интересно, только не шуми, ладно? Небольшой двор, куда они вышли, оказался именно таким, каким и должен быть двор старого английского домика, в котором живут небогатые, но работящие люди, — чуть запущенным, но оттого ещё более живописным, огороженным плетёным забором, который держался молодцом, несмотря на почтенный возраст и явные следы многочисленных починок. В саду росли плодовые деревья — яблони, груши, какая-то старая слива, вся усыпанная недозрелыми ещё плодами, — а под ними буйствовали цветы и травы, перемешанные в таком диком, неупорядоченном разнообразии, что казалось, будто сад растёт сам по себе, как хочет, и только иногда человек вмешивается в его дела с самыми добрыми намерениями. Грядки, к которым направились девушки, тянулись вдоль забора — длинные, узкие, засаженные то ли клубникой, то ли ещё чем-то ягодным, судя по зелёным усам, стелющимся по земле. Джули, которая обычно говорила так, что её было слышно за версту, вдруг понизила голос до шёпота — получилось это у неё, правда, плохо: шёпот получился скорее шипящим, чем тихим, но старалась гриффиндорка от души. — Только давай быстро нарвём и сразу назад, — говорила она, косясь куда-то в сторону крыльца. — И не болтаем, хорошо? Лорелея удивлённо подняла брови, но спорить не стала — вид у подруги был такой сосредоточенный и даже чуть испуганный, что лучше было подчиниться. Они быстро, почти бегом, нарвали горсть клубники, потом мяты, Джули отщипнула пару веточек ещё какой-то травы, и они так же стремительно направились обратно к дому, как вдруг Лорелея услышала странное, приглушённое ворчание, доносившееся откуда-то сбоку. Оглянулась и увидела около крыльца конуру — старую, сбитую из досок, с покосившейся крышей, которую совершенно не заметила, когда они выходили. Из тёмного нутра конуры доносилось то самое ворчание — низкое, угрожающее, с лёгким подвыванием. Джули замерла на месте и резким жестом заставила Лорелею остановиться, прижав палец к губам. Ворчание прекратилось так же внезапно, как и началось. Наступила тишина — напряжённая, звонкая, нарушаемая только стрекотом кузнечиков. — Идём, — выдохнула Джули и буквально затащила подругу в дом, захлопнув за собой дверь с такой поспешностью, будто за ними гналась стая волков. — Что это было?! — выпалила Лорелея, всё ещё чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Из-под ног раздалось злобное рычание. — Тихо! — зашипела Джули, прижимая палец к губам. — Осторожно, сними обувь! Быстро! Лорелея, не понимая, но уже напуганная, скинула шлёпки, и в ту же секунду с полки у двери прямо ей под ноги прыгнули тапочки — мягкие, пушистые, явно ожидающие именно этого момента. Девушка машинально всунула в них ноги, и тапочки довольно замерли, пригревшись. — Если не снять уличную обувь, — пояснила Джули, тяжело дыша, — придверный коврик может вцепиться в ногу и укусить. У нас он с характером, так что запомни на будущее. Лорелея посмотрела на безобидный на вид половичок у двери и пообещала себе никогда больше не подходить к нему босиком. — А теперь про то, что в конуре, — продолжила Джули шёпотом, хотя в доме, кажется, было безопасно. — Там сидит одна фантастическая тварь, встречи с которой я тебе не желаю ни при каких обстоятельствах. Но вообще он в глубине души хороший, истребитель вредителей, садовых гномов и всякой нечисти, плюс охраняет дом как цепной пёс, только злее. — Кто он? — спросила Лорелея, уже догадываясь, что ответ ей не понравится. — Я его подобрала, когда маленькая была, — Джули вздохнула, ставя чайник на плиту. — Он лежал у дороги, умирающий, слепой, весь в крови. Я выходила его как могла, тайком от родителей, поила зельями, кормила с руки. Один глаз удалось спасти, но зверь всё равно остался хромым, кривым и невероятно обиженным на весь белый свет. Его зовут Феодосий и он джарви. Мы его держим, потому что без него тут все гномы садовые давно бы дом разнесли. Но ты его не бойся, если не лезть к нему, он не тронет. Лорелея открыла рот, закрыла, снова открыла. — Феодосий? — переспросила она. — Ты назвала злого слепого хромого джарви Феодосием? — А что? — Джули пожала плечами. — Имя как имя. Древнегреческое. Означает «богом данный». Он мне богом данным и был, считай, с того света вытащила. — Джули, после этого имени ты не осудишь меня за то, как я назвала сову. Никогда. Джули на секунду задумалась, потом до неё дошло, и они обе захихикали — сначала тихо, потом всё громче, пока не расхохотались в голос, прижимая руки ко ртам и косясь на дверь, за которой, кажется, снова заворочался Феодосий. Лимонад сделали быстро — Джули колдовала у плиты, отправляя ягоды в большую миску, где они сами себя давили деревянным пестиком, пока Лорелея рвала мяту и засыпала сахар. Через десять минут они уже сидели за столом с огромными кружками, полными ледяного, розового, пахнущего летом напитка, и довольно чокались. — За нас, — сказала Джули. — За Феодосия и Пипидастра, — ответила Лорелея. Выпив лимонад и прихватив с собой остатки печенья, девочки поднялись наверх по скрипучей лестнице, в спальню Джули. Комната оказалась просторной, светлой, с деревянными стенами, выбеленными кое-где, но в основном оставленными в естественном виде — с сучками и трещинками, которые придавали помещению особый шарм. Посередине стояла простая деревянная кровать, застеленная одеялом, у изголовья громоздились подушки — три штуки, разного размера, все в наволочках, которые явно вязала сама Джули или её мама. Рядом с кроватью притулилась тумбочка с лампой, стопкой книг и пустой кружкой. Вдоль стен тянулись полки, забитые книгами — не так плотно, как внизу, но всё равно внушительно. Были здесь и учебники по зельеварению, и какие-то потрёпанные романы, и стопки журналов. Отдельное место занимал самый настоящий уголок зельеварения — небольшой столик, заставленный склянками, баночками, мерными ложками и ступками. Над столом висели пучки сушёных трав, источающих терпкий, пряный аромат, а в углу стояло нечто, похожее на маленький самогонный аппарат, только стеклянный и с затейливыми трубками. — Вот тут я творю, — с гордостью сказала Джули, заметив взгляд подруги. — Скромно, конечно, но своё. У другой стены расположился туалетный столик — маленький, с зеркалом в резной раме, заставленный баночками, скляночками, расчёсками и ещё каким-то девичьим барахлом. Рядом стоял небольшой шкаф с одеждой, дверца которого была приоткрыта, и оттуда виднелись аккуратно сложенные вещи. Но больше всего Лорелею поразили плакаты на стенах. Всё свободное пространство было увешано постерами «Ведуний» — магической музыкальной группы, которую обожали девчонки в Хогвартсе. Волшебники в ярких, блестящих нарядах улыбались с каждого листа, и Лорелея узнала их всех: они пели о любви, о магии, о приключениях, и их песни знала наизусть каждая уважающая себя волшебница. Один плакат был даже с автографом — чернила слабо светились в наступающих сумерках. — Располагайся, — Джули махнула рукой на кровать. — Если что, родители не против, чтобы мы вечером наложили на спальню заглушающие чары и творили что хотим. Так что за шум не переживай — никто не услышит, соседей у нас нет, а Феодосий глухой на одно ухо, ему всё равно. Они устроились на кровати, подложив подушки под спины, и Лорелея полезла в свою бездонную сумку, которую притащила с собой. — Смотри, что у меня есть, — сказала она, вытаскивая коробочки с косметикой, подаренной Агатой. — Это французское, волшебное. Я ещё не пробовала, но Агата сказала, что оно само подстраивается под внешность. Представляешь? Можно наряжаться и делать вид, что мы на обложке журнала. Ещё у меня есть вот это, — она вытащила «Полароид» — квадратную увесистую камеру, которая мгновенно выдавала готовые снимки. — Будут простые фото, не магические, но зато сразу видно, что получилось. И кассеты — помнишь, я тебе про группы рассказывала? Она выложила на кровать несколько кассет в ярких коробках — Oasis, Blur, Cranberries, ещё какие-то. — У меня только магический проигрыватель, — Джули развела руками. — И радио. На проигрывателе пластинки, а кассеты… ну, не знаю. Они посовещались и решили, что плеер справится сам, а они будут слушать через колонку, а в целом план такой: сначала танцы, потом косметические эксперименты, потом фотосессия, потом гадание на картах, а потом уже видно будет. — Сначала умыться и переодеться, — объявила Джули. — В ночнушки — и тогда уже полный отрыв. Подруги сходили в маленькую ванную комнату — тесную, но чистую, с огромной чугунной ванной на львиных лапах и раковиной, из которой, когда открывали кран, иногда вылетали мыльные пузыри, — умылись, почистили зубы и нацепили ночные рубашки. У Джули была смешная, в цветочек, с оборками, у Лорелеи — простая, хлопковая, до колен. Вернувшись в спальню, девочки задернули шторы, зажгли лампу и включили музыку. Лорелея вставила кассету в плеер и подключила маленькие колонки, которые тоже притащила с собой. Из динамиков полилось что-то ритмичное, гитарное, с простым, но заводным мотивом. — Ого, — Джули прислушалась. — А ничего так. Громче давай! И они начали танцевать. Сначала неуклюже, прислушиваясь к ритму, потом всё смелее, и вскоре обе уже прыгали по комнате, размахивая руками и подпевая во весь голос, хотя слов никто толком не знал. Джули оказалась удивительно пластичной — видимо, сказывалась привычка к танцам, а Лорелея просто дрыгалась как могла, и это было весело. — А ирландские танцы умеешь? — выкрикнула Джули, перекрывая музыку. — Научи меня! — Я?! — захохотала Лорелея. — У меня две левые ноги, я вообще ничего не умею! Они приподняли ночные рубашки, открывая коленки, включили что-то ритмичное и начали… ну, назвать это танцем можно было только с большой натяжкой. Лорелея пыталась вспомнить, чему её когда-то учили на уроках в школе, но в голову лезло только «раз-два-три, раз-два-три», а ноги делали что-то совершенно противоположное. Джули же просто скакала на месте, топая то правой, то левой ногой, и при этом размахивала руками, как ветряная мельница. — Нет, не так! — кричала Лорелея сквозь смех, пытаясь ухватить подругу за руку. — Надо корпус держать прямо, а ногами быстро-быстро! — Да какие прямо, когда тут такой ритм! — Джули уже запыхалась, но не останавливалась. — Покажи ещё раз! Лорелея попробовала показать — сделала несколько неуклюжих па, запнулась о собственную ногу и чуть не упала, успев схватиться за спинку кровати. Джули зашлась от смеха. Вдруг с улицы раздался гнусавый, противный голос — нет, даже не голос, а какое-то демоническое ворчание с человеческими интонациями: — Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье! Сдуру решил ко мне лезть, ты? Засранец вонючий, мать твою, а? Будь ты проклят! — Это Оминис за тобой пришёл, что ли? — захихикала Джули. — Оминис так не матерится — Лорелея вытаращила глаза. — Да шучу я, — отсмеявшись, ответила Джули. — Это родители с работы пришли, а Феодосий их встречает. Он всегда так их приветствует, орёт на весь двор, ругается последними словами… В общем, они уже привыкли. — Ужас какой, — покачала головой Лорелея. — И как вы тут живёте с таким охранником? — Вот так, — пожала плечами Джули. — Нормально живём — главное, воровать к нам никто не лезет. Феодосий любого загрызёт и ещё над трупом станцует. Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. Девочки переглянулись, накинули халаты поверх ночных рубашек и, пригладив растрёпанные волосы, вышли в коридор, чтобы поздороваться с родителями Джули. В прихожей уже разувались и развешивали верхнюю одежду двое уставших людей в мантиях Министерства магии. Мама Джули — высокая, статная женщина с густыми каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, и такими же зелёными глазами, как у дочери, — первой заметила девушек и улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой. — А вот и наша гостья! — сказала она, вставая и протягивая руки. — Джули нам столько про тебя рассказывала, Лорелея, мы прямо заочно уже знакомы. Лорелея застенчиво поздоровалась, чувствуя себя немного неловко в халате поверх ночной рубашки, но мама Джули смотрела на неё с такой искренней симпатией, что смущение быстро прошло. — Здравствуй, дорогая, — женщина подошла и легко коснулась её плеча. — Чувствуй себя как дома. Мы, к сожалению, сегодня вымотались — такое происшествие в Лондоне, пришлось работать сверхурочно, — но вы девочки умные, разберётесь сами. Всё ли у вас хорошо? Голодные? Может, нужно что-то приготовить? — Мам, — Джули подскочила к ней и чмокнула в щёку, — мы уже поели, не переживай. Миссис Маккарти столько гостинцев передала, что мы до конца каникул будем есть. Вы лучше отдохните. — Точно? — папа, светловолосый, высокий и с едва заметной щетиной, с сомнением посмотрел на них. — Точно-точно, — заверила Джули. — Вы только одно сделайте: активизируйте нам заглушающие чары на спальню, а то мы там шуметь будем, музыку слушать, танцевать, а вам завтра на работу. Она сделала паузу, отошла на шаг назад и шаркнула ногой, как ребёнок, готовившийся выпросить у взрослых угощение. — Кстати… Вы мне, случайно, ничего не принесли? — спросила девушка, сделав невинное лицо. Миссис Бернкастель вздохнула и ущипнула себя за переносицу. — Десяти штук хватит? — спросила она, протягивая дочери склянку, в которой лежали крошечные чёрные штуковины. — Вполне. Спасибо! — Джули поочерёдно заключила родителей в объятия. — Ну, мы пойдём. Спокойной ночи! Взяв Лорелею под руку, Джули увлекла её в сторону второго этажа. Склянка поблёскивала в бледных пальцах, а внутри перекатывались чёрные шарики. — Яйца докси, — сказала гриффиндорка с удовлетворённым видом. — Маловато, конечно, но для пары экспериментов сойдёт. Она толкнула дверь спальни, где их с Лорелеей ждали макияж, фотосессия и бесконечная ночь впереди. В комнате всё было по-прежнему: приглушённый свет лампы, разбросанные по кровати подушки, косметика, фотоаппарат и пустые стаканы из-под лимонада. Девочки снова уселись на кровати, поджав ноги, и вывалили на одеяло все коробочки и флакончики, которые передала Агата. Косметика была разная: тени в маленьких баночках, помада в необычных тюбиках, какие-то кремы, сыворотки и одна совершенно загадочная голубая бутылочка с пипеткой, на которой был изображён крошечный серебряный цветочек на пробке. — Тут всё на французском, — Лорелея покрутила в руках тюбик с помадой. — Я в школе учила, но это было так давно и так плохо, что я только отдельные слова понимаю. Crème… это крем, — хаффлпаффка наморщила лоб, вглядываясь в этикетку. — Pour le visage… для лица. Teinte… оттенок, но тут написано, что он автоматический, сам подбирается. Они начали перебирать всё подряд: тени, которые ложились ровно и мерцали в зависимости от света, румяна, которые делали скулы выразительнее, пудру, которая просто исчезала на коже, оставляя её идеально гладкой. — А это что? Похоже на какое-то зелье, — Джули взяла в руки бутылочку с голубой жидкостью внутри и цветочком на пробке. На этикетке было написано что-то витиеватое, с множеством букв, и Лорелея вчиталась с трудом. — Ну… тут написано что-то про… «применять по две капли сразу после…» — она запнулась, пытаясь перевести слово. — Я не понимаю, после чего. Какой-то термин, которого я не знаю. Может, после умывания? Или после душа? — А это внутрь пьют, или куда капают — может быть, в ванну, или на подушку? — Джули покрутила бутылочку, разглядывая на свет. — В смысле, это для лица? Для волос? Или вообще для чего-то другого? Они открыли бутылочку и осторожно понюхали. Запах был странный — травяной, чуть горьковатый, с какими-то цветочными нотками, но в целом не особо приятный. — Пахнет… ну не знаю, — Джули сморщила нос. — Аптекой, что ли? Или бабушкиными настоями. — Да, — согласилась Лорелея. — Что-то лекарственное. Надо было у Агаты спросить, что это, но она была так расстроена в тот момент, когда писала письмо, что я постеснялась уточнять про косметику. Джули вздохнула, посочувствовав: — Бедная Агата, надеюсь, у неё там всё наладится. Может, до конца лета ещё что-то изменится к лучшему. А знаешь что? — вдруг оживилась она. — Давай я разберу пару капель этого средства на составляющие — зельевар я или кто? У меня и лаборатория своя есть, и реактивы, и опыт, посмотрим, что за зверь в этой бутылочке сидит. Лорелея кивнула, и они перебрались за лабораторный стол в углу комнаты. Джули зажгла дополнительные свечи — магические, с ровным синим пламенем, — и комната наполнилась таинственным мерцанием. Затем девушка достала чистое предметное стекло, пипетку и несколько пустых пробирок и разложила это всё на столешнице. Лорелея подала бутылочку и уселась на край кровати, наблюдая за подругой с благоговейным ужасом. Джули в своей стихии преображалась: движения становились уверенными, точными, глаза горели вдохновением. Осторожно, с почти хирургической точностью, она капнула одну каплю на стекло. — Так, смотрим, — бормотала Джули, поднося пробирку к свету. — Первый слой, верхний… характерный серебристый отлив… это явно что-то лунное. Сейчас проверим. Она капнула ещё один реактив, и поверхность зелья засветилась мягким голубоватым светом. — Лепестки лунного цветка, — уверенно сказала гриффиндорка. — Точно. Я этот ингредиент знаю, он в зельях используется для контроля над… ну, над природными циклами. Менструальными, если по-простому. Лорелея вытаращила глаза. Джули продолжила колдовать, отделила второй слой, добавила в него щепотку какого-то серого порошка, и слой начал пузыриться и оседать на дно. — Порошок скорлупы яйца саламандры, — констатировала она. — Тоже интересно. Этот ингредиент символически… ну, как бы останавливает зарождение новой жизни, потому что скорлупа уже пустая, понимаешь? Яйцо было, а жизни в нём нет. — Джули, — Лорелея начала подозревать неладное, — что это за средство такое? — Погоди, — отмахнулась та. — Надо все разобрать. Третий слой при добавлении утренней росы стал стабильным и прозрачным. — Роса утренняя, для мягкости действия, — кивнула Джули. — Четвёртый… Она работала сосредоточенно, не отвлекаясь, и через десять минут перед ней лежал список: Лепестки лунного цветка — контроль циклов. Порошок скорлупы яйца саламандры — предотвращение зарождения жизни. Роса утренняя — мягкость действия, стабилизация. Корень асфоделя — регулирование жизненных процессов. Пыльца лунной орхидеи — связь с лунными циклами, усиление эффекта. Полынь — очищение и предотвращение. Настойка семян руты — длительность и устойчивость эффекта. Джули перечитала список, потом ещё раз, а затем медленно подняла глаза на Лорелею. Взгляд у гриффиндорки был… странный: смесь удивления, лёгкого смущения и какого-то недоверчивого веселья. — Лори, — сказала она медленно, — а ты уверена, что это косметика? — Ну… — Лорелея уже всё поняла, но надеялась, что ошибается. — А что это? — Это, моя дорогая, — Джули взмахнула рукой, указывая на бутылочку, — не косметика, а зелье самого лучшего, сложного, длительного действия. Такое в аптеке просто так не купишь, это рецептурное, и довольно дорогое, между прочим. Агата тебе в подарок на день рождения прислала противозачаточное. Наступила тишина. Лорелея открыла рот, закрыла, снова открыла, но звуков не последовало. — Что? — наконец выдавила она писклявым голосом. — Лори, вы с Оминисом что… — гриффиндорка тут же осеклась, прижав ладони к щекам. — Ой, прости, прости! Само вырвалось, я не хотела, я вообще не должна была… дура, какая же я дура! Лорелея, чьё лицо мгновенно приобрело цвет распустившегося пиона, прикрыла глаза руками и отчаянно замотала головой, так что косички заметались из стороны в сторону: — Нет-нет-нет, — наконец выговорила она сквозь пальцы. — Нет. Мы нет. Мы даже близко… то есть мы целовались, конечно, но не… ну ты понимаешь. Нет, не подумай. — Я не подумала! — запричитала Джули. — Я спросила, то есть я не то чтобы спросила, я просто ляпнула… у меня язык как помело, мама всегда говорит, сначала скажу, потом думаю, ты же знаешь! Девочки замолчали, гриффиндорка теребила край ночной рубашки, накручивая ткань на палец и нервно покусывая губу. Лорелея смотрела в стену, потом глубоко вздохнула, выдохнула, успокаиваясь, и заговорила тихо, но уже ровнее: — Ничего страшного, Джули, правда, всё хорошо. Мы уже почти совершеннолетние, ты же знаешь, я провела в прошлом почти год... Когда мой дурацкий брат говорит при всех: «Если нужны специальные таблетки, обращайся, я будущий гинеколог, помогу», — это одно, я на него просто злюсь и всё. Но когда ты спросила… ну, по-дружески, по-честному… это по-другому, это сложнее. — А ты думаешь, — осторожно спросила Джули, — они с Мэдоком… ну, Агата и... Лорелея пожала плечами: — Не знаю. Честно, даже представить не могу и тебе честно скажу: я не сильно думала о таком раньше. Ну, знаешь, как все сверстники, в теории, абстрактно. А когда вокруг столько шуточек, намёков, разговоров — твой брат, миссис Маккарти с её «сколько детей родишь», эти дурацкие фильмы, которые мы смотрим, — то поневоле начинаешь думать в эту сторону. И я вдруг поняла, хоть это и неловко, я не считаю, что в этом есть что-то плохое, если люди любят друг друга по-настоящему, если они готовы. Если это не просто… ну, ты понимаешь. Но при этом я ощущаю себя такой маленькой и глупой, не готовой ни морально, ни физически. Мне кажется, я умру со стыда, если до этого когда-нибудь дойдёт. Просто возьму и умру прямо на месте. Джули слушала, и лицо её постепенно становилось мягче, спокойнее. Она перестала терзать рубашку и положила руку на плечо подруги. — Лори, ты не одна такая, — сказала она твёрдо. — Честное слово. Про это все вокруг только болтают и шутят, потому что это взрослая тема, потому что так принято, потому что все хотят казаться опытнее, чем есть. Но на деле, когда доходит до настоящего… у большинства дальше разговоров дело не идёт. Я знаю только одну девочку с нашего потока, у которой… ну, нехорошая репутация, про неё много чего говорят. Она, кстати, соседка Агаты по комнате. Может, Агата тебе рассказывала? — Шварценберг? — уточнила Лорелея, и Джули кивнула. — Да, она. Слухи ходят… плохие, если честно. Что она и зелья мальчикам подмешивала, и чужих парней уводила, и вообще… — Джули поморщилась. — Ой, не хочу это обсуждать, противно. Но после таких слухов действительно начинаешь себя чувствовать каким-то отсталым младенцем. Думаешь: вот, другие уже всё, а я даже не знаю, создана ли для романтики. Она нервно поправила волосы. — Я даже не уверена, испытываю ли вообще такие чувства. Может быть, да, а может быть, я просто… ну, не способна на это. Дружу — легко, а влюбляться… не знаю. Иногда мне кажется, что со мной что-то не так, раз я не мечтаю о волшебнике на белом единороге, как все нормальные девочки. — Джули, — Лорелея удивилась, — как же так? Ты же такая популярная, вокруг тебя столько народу вьётся, мальчики на тебя смотрят, комплименты говорят… А я вот никогда не получала внимания от мальчиков, ну, разве что самую малость. А ты красивая, яркая, тебя видно за версту. Джули покачала головой с горькой усмешкой: — Лори, я обычная, у меня куча недостатков, просто под мантией их не видно. — Она встала с кровати, одёрнула ночную рубашку, потом вдруг решительно подняла её до колен, открывая ноги. — Вот, смотри, видишь? Ноги кривые, поэтому я ношу длинные юбки и платья, чтобы никто не видел. Лорелея посмотрела на ноги подруги в призрачном лунном свете и ничего особенного не увидела. — Джули, я не вижу никаких кривых ног, — сказала она честно. — Ноги как ноги, мои вон вообще худые, как спички. — Ты просто не замечаешь, — отмахнулась Джули, опуская рубашку и садясь обратно. — А что касается внимания мальчиков… я очень рано начала расти и развиваться. Уже на третьем курсе ко мне подходили старшекурсники и делали комплименты, от которых мне было так неловко и глупо, что хотелось провалиться сквозь землю. И я всё время думала: неужели внешность — это всё, что важно? Неужели никто не видит дальше? Я бы хотела, чтобы меня замечали не потому, что у меня фигура есть, а потому что я… ну, я. Со своими зельями, со своими дурацкими шутками, со своим характером. А так получается, что сначала смотрят на одно, а на другое — уже потом, если повезёт. Лорелея слушала и чувствовала, как внутри поднимается волна нежности к этой сильной, весёлой, но такой ранимой подруге. — Я никому это не говорила, — вдруг выпалила она, краснея снова. — Но я… плоская как жердь, у меня ничего нет и умираю от стыда при одной только мысли, что мне придётся когда-нибудь раздеться перед Оминисом. Что он прикоснётся ко мне и… разочаруется. Джули обернулась к ней, в лунном свете лицо выражало искреннее изумление: — Лори, ты с ума сошла? У тебя отличная фигура, серьёзно. Ты стройная, изящная, тонкая, я бы многое отдала, чтобы быть такой. Это же мечта — никаких лишних объёмов, никакой тяжести, можно носить что угодно, бегать, летать на мётлах без проблем. А у меня… — она махнула рукой на свою грудь, — это же кошмар! У меня с первого курса начало расти, и теперь я не могу нормально бегать, играть в квиддич, спать на животе… даже самые мешковатые мантии сидят ужасно, потому что всё выдаётся вперёд. Я и так не худая, а с такой грудью в любой одежде выгляжу ещё крупнее. Так что не надо мне про «ничего нет». Это лучше, чем «слишком много». Она замолчала, переводя дух, и обе девочки вдруг почувствовали, как глупо звучат их переживания со стороны. — Слушай, — Лорелея улыбнулась, — мы с тобой две дурочки, да? Каждая себя изводит тем, чего у неё нет, и не замечает, что есть. — Похоже на то, — вздохнула Джули и тоже улыбнулась. — Кстати, — Лорелея решила сменить тему, — откуда у тебя такие маггловские наряды? Я всё хотела спросить. Джули оживилась: — А, это смешная история. Помнишь Джинни? У неё папа, Артур Уизли, знаешь, как магглами увлекается. У него целая коллекция маггловских вещей, журналов, книг. Джинни как-то принесла пару журналов в школу, девчонки смотрели, а я попросила почитать. Она мне их отдала — они ей всё равно не нужны были. Я там нашла модели, которые мне понравились, прогулялась до первого попавшегося деревенского маггловского магазина недалеко от дома и нашла! Почти точь-в-точь. — Она подошла к полке и протянула Лорелее потрёпанные журналы. — Вот, смотри. Лорелея взяла в руки один из журналов, полистала и не смогла сдержать улыбку. Журналы были очень старые — судя по причёскам и фасонам, настоящий винтаж, времён молодости её бабушки. Пышные юбки, кружевные воротнички, приталенные силуэты. Это многое объясняло. Девочки вернулись на кровать, укрылись одним одеялом и долго молчали, глядя в потолок, на котором плясали тени от ночника. — Лори, расскажи мне, каково это — быть в отношениях? Любить по-настоящему? Лорелея задумалась, глядя куда-то в темноту за окном. Луна светила в стекло, отбрасывая серебристые блики на пол. — Это… самое сложное и самое счастливое, что у меня есть. Понимаешь, это как будто внутри тебя поселился кто-то ещё, ты думаешь о нём постоянно — когда просыпаешься, когда ешь, когда читаешь, когда смотришь на облака. Любая мелочь напоминает о нём: запах клубники, потому что он ел клубнику, солнечный зайчик на стене, потому что он похож на цвет его волос, случайная песня по радио, потому что в ней словно про него. Он везде, заполняет всё пространство внутри тебя, и это не тяжко, это… как дышать. Ты просто живёшь и знаешь, что он есть, и от этого мир становится ярче, громче, вкуснее. А ещё это страшно, потому что ты понимаешь, что если его не станет, если что-то случится, ты этого не переживёшь. Не в том смысле, что умрёшь, а в том, что часть тебя умрёт навсегда. И эта мысль иногда приходит ночью, и тогда хочется схватить его за руку и никогда не отпускать. — И физически тянет? — осторожно спросила Джули. — Да, — выдохнула Лорелея, краснея в темноте. — Очень. Мне хочется быть к нему близко всё время, касаться, чувствовать его запах, слышать его голос. Когда мы рядом, мне спокойно, когда далеко — я всё время ищу его глазами, прислушиваюсь, не идёт ли. Это как… будто он мой якорь в этом мире, без него меня сносит течением. Джули слушала, затаив дыхание, в зелёных глазах блестели отражения лунного света. — А он… чувствует так же? — Он чувствует иначе, — улыбнулась Лорелея. — Он вообще всё чувствует иначе и в основном, молчит. Он никогда не говорил мне о любви. Он же викторианец, у них там всё сложно с выражением эмоций. Но я знаю, я вижу, по тому, как он ищет меня в пространстве, как его рука всегда тянется ко мне, как он волнуется, когда меня нет рядом. По тому, как он говорит со мной — не так, как с другими, по тому, как он… ну, в общем, я знаю. Она посмотрела на подругу и добавила мягко: — Ты обязательно это почувствуешь, Джули. Когда встретишь того, кто будет видеть в тебе не фигуру, не внешность, а тебя настоящую, кто будет слушать твои рассказы про зелья и восхищаться твоим умом. Кто будет готов ждать, сколько нужно, кто не будет задирать тебя, а будет… ну, просто будет рядом. — Ты правда так думаешь? — голос Джули дрогнул. — Я знаю, — твёрдо сказала Лорелея и сжала её руку. — Ты самая лучшая, Джули и любой, кто этого не видит, просто слепой. В отличие от Оминиса, который слепой, но видит всё. Джули фыркнула, откидываясь на подушку, и вдруг спросила с хитрой усмешкой: — Слушай, а если Оминис отпустил тебя сюда с таким боем, страдал, умирал без тебя… как он завтра встретит-то? Может, надо ему гостинец организовать, чтоб не дулся? Лорелея резко села на кровати, хлопнув себя по лбу: — Точно! Гостинец! — Она заметалась по кровати, путаясь в одеяле. — Я же обещала Энни волшебный подарок! Совсем из головы вылетело, а она ведь ждёт, она меня замучает вопросами, когда я вернусь. Скажи, тут поблизости есть какие-нибудь лавки магов? Я бы сбегала утром, купила что-нибудь. Джули посмотрела на неё как на умалишённую: — Ты что, здесь сроду ничего такого не было, Мы живём на отшибе, в чисто маггловской местности. Ближайший населённый пункт в трёх милях — деревенька с парой магазинов, где продают хлеб, молоко и газеты. А магическое всё родители покупают после работы в Косой Аллее, когда есть время. Так что лавок тут днём с огнём не сыщешь. Лорелея вздохнула так тяжело, что, кажется, колыхнулись шторы. — Эх… Ну что же я за человек такой? Обещала ребёнку, а сама… — Да погоди ты убиваться, — перебила Джули и тоже села. — У меня полно всяких мелочей. Я ж в детстве коллекционировала магические игрушки, пока не выросла и не переключилась на зелья. Пойдём, посмотрим в сундуке. Она спрыгнула с кровати, подбежала к старому, обитому потёртой кожей сундуку, стоящему в углу, и откинула крышку. Сундук издал довольный скрип, словно радуясь, что его наконец-то открыли после долгого забвения; он явно был расширен магией, потому что игрушек там оказалось гораздо больше, чем могло поместиться в обычный ящик. Девочки уселись на пол и начали перебирать сокровища. — Смотри, — Джули достала пушистого гиппогрифа размером с ладонь. Тот встрепенулся, хлопнул широкими крыльями и издал тихое, мелодичное ржание, когда Джули поставила его на пол. — Это ещё с первого курса, мне родители подарили. Он умеет летать по комнате, если его подбросить, и возвращается в руку. Только чары немного ослабли, теперь он иногда врезается в стены. — Милый, — улыбнулась Лорелея, наблюдая, как гиппогриф важно вышагивает по ковру. Джули достала следующее — коробочку с крошечными фигурками, которые при открытии превращались в полноценный рыцарский турнир. Миниатюрные рыцари на лошадях носились друг на друга, размахивая копьями, и падали с тихим звоном, если их касались пальцем. — Это мне на день рождения подарили, когда мне было лет восемь. Я любила ставить их на стол и смотреть, как они сражаются. Папа говорил, что это развивает стратегическое мышление. Потом пошли магические раскраски, где нарисованные звери начинали двигаться, стоило провести по ним кисточкой; стеклянный шар со снегом внутри, в котором вместо снега кружились настоящие, живые на вид феи; набор для выращивания волшебных растений в горшочках за пять минут; несколько плюшевых зверей, которые мурлыкали или рычали, если их погладить. — Ого, — выдохнула Лорелея. — Джули, это же… это целое богатство! — Да ну, — отмахнулась Джули, но с гордостью в голосе. — Я в детстве собирала, мама с папой иногда баловали, родственники дарили. А потом я выросла, и это всё пылилось без дела. Выбирай что хочешь. Лорелея протянула руку и взяла дракончика. Тот приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с подозрением, потом снова закрыл и вздохнул, выпустив крошечное облачко дыма. — Вот это, — сказала она твёрдо. — Энни обожает драконов, у неё книжка есть с картинками, она её зачитала до дыр. И про принцесс, конечно. А тут и дракон, и она сама будет принцессой,идеально. Джули с сомнением посмотрела на игрушку: — Лори, может, лучше что-то другое? Этот дракон… ну, он какой-то не очень. Видишь, чары в нём почти выветрились. Он еле дышит, летать уже не может, наверное, и огонь у него только понарошку, и то раз в час, я его давно уже не заводила. Может, возьмёшь рыцарей, или гиппогрифа? Он бодрее. — Нет, — Лорелея прижала дракончика к груди, и тот довольно заурчал, — это прекрасно подойдёт. И тебе точно не жалко? Джули засмеялась: — Ты серьёзно думаешь, что я сама сяду в них играть? Мне уже почти шестнадцать, Лори. Лорелея аккуратно убрала дракончика в свою бездонную сумку, и тот на прощание издал жалобный, тоненький звук, а потом затих, видимо, снова впадая в спячку. — Спасибо, — сказала Лорелея, чмокнув подругу в щёку. — Энни будет в восторге. — Да ладно, — отмахнулась Джули, закрывая сундук и подтягивая колени к подбородку. — Или может, ещё погадаем? Я, между прочим, целый год готовилась к СОВ по прорицанию, зря что ли столько всего учила. Надо применять знания на практике, пока они не выветрились, как магия из твоего дракона. — Давай! Я на прорицании так ничего и не поняла, честно. Там всё какое-то… расплывчатое. То ли чайные листья что-то значат, то ли просто заварка неудачная. А Трелони вечно вещает таким тоном, что хочется спать. — Ой, да нечего там понимать, — отмахнулась Джули, доставая из тумбочки потрёпанную колоду карт Таро. — Всё это бред, честно говоря. Ну, может, не всегда, но у меня точно нет никакого дара. Я сколько ни пробовала — всегда выходит какая-то чушь, ты и сама это прекрасно знаешь. Так что это будет просто забавное завершение дня, не принимай всерьёз. Она села по-турецки, разложила карты веером на одеяле и задумалась. — Так, давай сделаем простой расклад. Три карты: прошлое, настоящее, будущее. Или пять, если хочешь. Но три проще. — Давай три, — согласилась Лорелея, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на суеверный страх. — Чтобы быстро. Джули сосредоточенно перемешала карты, тасуя их с таким видом, будто делала это всю жизнь. Потом разложила их рубашкой вверх и перевернула первую. На карте было изображено большое колесо с алхимическими элементами и мифологическими фигурами на фоне голубого неба. — Колесо Фортуны, — сказала Джули и задумчиво постучала себя пальцем по подбородку. — Это… ну, обычно означает внезапные перемены, неподвластные контролю. Какой-то неожиданный переломный момент в жизни. Лорелея сглотнула. — Прошлое? — Прошлое, — кивнула Джули и перевернула вторую карту. На ней был изображён дьявол — рогатый, с козлиными ногами, восседающий на троне, а перед ним стояли две обнажённые фигуры с цепями на шеях. — Дьявол, — выдохнула Джули. — Это… ну, не буквально дьявол, конечно. Это про зависимость, про тёмные стороны, про то, что тебя держит. Страхи, искушения, что-то, от чего трудно отказаться. В настоящем. Она перевернула третью карту, на ней была изображена высокая башня, в которую ударяла молния. Из окон падали фигурки людей, и всё это вместе выглядело пугающе и величественно. — Башня, — тихо сказала она. — В будущем. Какая-то катастрофа, крах всего. Или в целом просто что-то нехорошее. Они помолчали, глядя на карты. Потом Джули, словно не веря глазам, добавила к раскладу ещё две карты — просто так, наверное, чтобы проверить. — Император перевёрнутый, — прошептала она, рассматривая изображение бородатого мужчины на троне, но карта была вверх ногами. — Это слабость власти. А ещё чрезмерный контроль и тирания. — А это? — Лорелея показала на следующую карту, которую Джули перевернула. — Девятка Мечей, — голос подруги звучал всё мрачнее. — Кошмары, тревога, отчаяние. Бессонные ночи. Страх, от которого не спрятаться. И последняя, которую Джули, поколебавшись, всё же открыла. — Десятка Мечей, — она почти прошептала. — Конец. Полный крах. Предательство. То, после чего уже ничего не будет как прежде. Повисла тяжёлая тишина. Лорелея смотрела на карты, и сердце её колотилось где-то в горле. Башня, Дьявол, Мечи, перевёрнутый Император… Это всё напоминало то, о чём они старались не думать. О Волдеморте, о войне, о том, что школа может стать ловушкой, о том, что впереди — тьма. Джули вдруг тряхнула головой, словно очнулась, и быстро смешала карты, собирая их в колоду. — Всё, хватит. Я же говорила — ерунда, у меня вечная проблема с картами, вечно они какую-то жуть выдают. Мама говорит, что у меня слишком мрачное воображение, вот и тянет на негатив. И не удивлюсь, что я это подхватила от Трелони, у неё всегда все предсказания плохие. Давай другой расклад сделаем, на дальнюю перспективу, на хорошее! Она быстро перетасовала колоду, не давая Лорелее опомниться, вытянула ещё три карты и выложила их на одеяло. — Пятёрка Жезлов, — в голосе зазвучало облегчение. — Это борьба, конкуренция, но не смертельная. Просто трудности, которые надо преодолеть. А это… — она перевернула вторую, — Тройка Кубков! Праздник, встреча с друзьями, радость. А это… Последняя карта легла рубашкой вверх. Джули перевернула её и расплылась в улыбке. — Солнце! Самая хорошая карта. Свет, тепло, радость, счастье. Вот видишь, всё будет хорошо! Сначала борьба, потом праздник, а потом — счастье. Так что не бери в голову эти мрачные карты, они просто так выпали, случайно. Всё будет хорошо, Лори. Слышишь? Знаешь что, — вдруг решительно сказала Джули, вскакивая с кровати и подбегая к окну. — Давай плюнем на всё! Она распахнула окно настежь, и в комнату хлынул ночной воздух — тёплый, пахнущий травой и цветами, свежий и живой. Лунный свет залил подоконник, и Джули, вдохнув полной грудью, вдруг заорала в темноту, сложив ладони рупором: — Всё будет хорошо-о-о-о! А-а-а-а-а-а-а! Лорелея опешила, глядя на подругу, а потом её прорвало. Она тоже вскочила, подбежала к окну и, встав рядом с Джули, закричала что есть мочи в ночную мглу: — Да-а-а-а-а-а-а! Всё будет хорошо-о-о! Из темноты донёсся гнусавый злобный голос: — А ну захлопните пасть, малолетки тупорылые! Утром Лорелея шагнула из зелёного пламени прямо в гостиную своего дома, отряхивая с плеч пепел и щурясь от яркого света, льющегося из окон. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть «я вернулась!», но замерла на месте, потому что картина, открывшаяся глазам, стоила того. На диване, обитом выцветшим плюшем, в ряд, как вороны на заборе, сидели три старушки. С левого края восседала бабушка Анна — сухая, прямая, с тростью в руках, уставленной между колен, и с выражением крайней сосредоточенности на лице. С правого края примостилась миссис Маккарти — полная, румяная, в фартуке поверх платья, с вязанием, забытым на коленях. А посередине, зажатый между ними, как котлета между двумя ломтями хлеба, сидел Оминис. В телевизоре напротив разворачивалась настоящая трагедия. Лорелея мельком глянула на экран и узнала типичный утренний сериал — какие-то бесконечные страсти в американском особняке с колоннами, где все были потрясающе красивы, сказочно богаты и невероятно несчастны. Роскошная блондинка в вечернем платье, которое она каким-то образом умудрилась носить в десять утра, с идеальной укладкой и слезами, текущими по щекам, не размазывая тушь, кричала на мужчину в дорогом костюме: — Ты разбил мне сердце, Мэйсон! Я отдала тебе лучшие годы своей жизни, а ты променял меня на эту… выскочку! Да будет тебе известно, что она спит с твоим братом! — Это неправда, Мередит! — кричал мужчина в ответ, сжимая кулаки. — Ты просто ослеплена ревностью! Между мной и Сесилией ничего нет! — Ничего?! — взвизгнула блондинка. — А кто вчера в шесть вечера выходил из её особняка? Я всё видела своими глазами! — Я заходил обсудить контракт! — взревел мужчина. — Контракт?! В шесть вечера?! В её спальне?! — завывала блондинка, — Я никогда тебя не прощу! Никогда! Тут на экране появилась третья — брюнетка в алом платье, с хищным взглядом и ядовитой улыбкой. Она облокотилась на дверной косяк и томно произнесла: — Мейсон, дорогой, может, уже скажешь ей правду? Я устала от этих игр. Блондинка зарыдала в голос, мужчина схватился за голову, брюнетка зловеще улыбнулась, а закадровая музыка заиграла что-то трагическое. При виде Лорелеи бабушка Анна и миссис Маккарти синхронно повернули головы в её сторону. — Явилась, — сварливо сказал Оминис. — Под утро. Хороша, что тут скажешь. Старушки открыли рты, но тут же закрыли обратно. Их работу уже сделали, добавить им было нечего. На экране тем временем блондинка упала в обморок прямо в объятия Мейсона, а брюнетка закурила длинную сигарету и улыбнулась в камеру. — И как она могла так с ним поступить? — вдруг спросил Оминис, шмыгнув носом, обращаясь к женщинам и полностью игнорируя Лорелею. — Я же понимаю, что смотрел не сначала, но как можно быть такой жестокой, он же её любит, кажется. — Это Мередит, сыночек, — терпеливо начала объяснять бабушка Анна. — Она замужем за Мейсоном, но изменяла ему с его братом, а теперь делает вид, что она жертва. А Сесилия — это его любовница, только Мейсон думает, что она его секретарша, а на самом деле она дочь его злейшего врага и хочет разорить его компанию. — Так он с ней прелюбодействует? — уточнил Оминис. — Спит, — подтвердила миссис Маккарти, кивая. — Но думает, что это любовь, а на самом деле это месть. А Мередит ревнует, хотя сама вчера целовалась с его братом в лифте. А его брат, кстати, отец ребёнка Мередит, только она говорит, что ребёнок от Ричарда. — А откуда у неё ребёнок? — спросил Оминис, окончательно запутавшись. — Будет, — махнула рукой Анна. — Через три серии, я по новостям в газете читала. Там ещё близнецы окажутся, и один из них — от брата, а второй — от мужа, только никто не знает, кто от кого. — Мерлин, — выдохнул Оминис таким тоном, будто ему открылась тайна мироздания. — Ох, горе-то какое, — вздохнула миссис Маккарти, промокнув глаза уголком фартука. — Прямо как в жизни бывает. Всё из-за любви, а счастья нет. Лорелея, стоявшая в дверях, покачала головой, с трудом сдерживая улыбку и тихонько поднялась наверх, на душе было хорошо и спокойно. Она вдруг поняла, как же ей не хватало вот так — развеяться, сходить в гости, побыть одной, без Оминиса, как девочке. При всём уважении, при всей любви, при всей той нежности, которая переполняла её каждый раз, когда он был рядом, — иногда нужно было просто выдохнуть, и эта ночь дала ей этот выдох. Она чувствовала себя обновлённой, лёгкой, почти невесомой. В спальне девушка переоделась, разобрала вещи, достала дракончика для Энни и поставила его на видное место, чтобы не забыть отдать. Потом села на кровать и стала ждать, прислушиваясь к звукам телевизора и обсуждению сюжета. Через некоторое время на лестнице послышались шаги, Лорелея прислушалась — шаги были осторожные, неторопливые, и она сразу узнала походку Оминиса. Сердце ёкнуло в предвкушении — сейчас он зайдёт, они поговорят, обнимутся, и та вчерашняя неловкость с глупой ссорой растает без следа. Но шаги прошли мимо. Лорелея подождала немного, потом выглянула в коридор. Дверь в комнату Патрика была приоткрыта, и она осторожно просунула голову внутрь. Оминис сидел на кровати с плеером в руках и наушниками в ушах, лицо у него при этом было такое… похоронное. Брови сведены к переносице, губы поджаты, подбородок чуть вздёрнут — классическое выражение «я страдаю, и пусть весь мир видит, как мне плохо». Лорелея закатила глаза, тихо прикрыла дверь и пошла пить чай. Весь оставшийся день она пыталась пробить эту стену оскорблённого самолюбия, но натыкалась на глухую оборону. Настроение, поднятое у Джули, такое прекрасное с утра, стремительно катилось под откос, и Лорелея чувствовала, как внутри закипает злость. Ну сколько можно?! Ну обиделся, ну понятно, ну ладно, но уже полдня прошло! Он что, собирается дуться до вечера? До завтра? До конца жизни? К счастью, ближе к вечеру напряжённую атмосферу разрядило событие, которое Лорелея никак не могла предвидеть. Входная дверь хлопнула, и в коридор ворвался громкий, девичий смех, перемежающийся с мужским ржанием. Старший брат вернулся домой — и не один. Лорелея высунулась в коридор и увидела знакомую картину: Патрик, сияющий как начищенный чайник, вёл в свою комнату двух девиц, которых она знала уже лет пять, наверное. Кэнди и Марта, одногруппницы брата по университету, частые гостьи в их доме, лёгкие, весёлые, шумные и совершенно беззаботные. Кэнди была рыжей, с мелкой химической завивкой, которая делала её похожей на одуванчик, только крашеный. Короткие шорты едва прикрывали то, что положено прикрывать, неоново-розовые лосины обтягивали длинные загорелые ноги, а топик с глубоким вырезом демонстрировал всё, что только можно было продемонстрировать, и даже чуть больше. На руках звенели десятки пластиковых браслетов всех цветов радуги, на ногах — белые кроссовки без шнурков, на губах — блеск, который пах клубникой, и она то и дело надувала розовые пузыри из жвачки, громко их лопая. Марта была полной противоположностью — гидроперитовая блондинка с корнями, отросшими на пару сантиметров. Такая же загорелая, такая же длинноногая, такая же откровенно одетая — короткие джинсовые шорты, майка с надписью «Angel» поперёк груди, которая, судя по размерам растянувшейся надписи, была действительно внушительной. От девушки разило приторными духами за версту — смесь ванили, кокоса и ещё чего-то химически-сладкого, отчего першило в горле. Ногти у обеих были длинные, накрашенные ярко-красным лаком, с какими-то стразами. — О, Лори! — Кэнди заметила её и помахала рукой, едва не задев стоящую рядом Марту. — Привет, детка, как жизнь? Как школа? — Привет, — улыбнулась Лорелея, выходя из своей комнаты. — Всё хорошо, а вы как? — Мы отлично! — подтвердила Марта, хватая Патрика под руку. — Твой брат обещал нам культурную программу. Ты же не против, если мы немного пошумим? — Да ради бога, — махнула рукой Лорелея. — Только бабушку не разбудите, она после сериала уснула. — Не вопрос, — заверил Патрик и, подмигнув сестре, увлёк девиц в свою комнату. Дверь захлопнулась, и почти сразу оттуда донеслись громкие голоса и визгливый смех. Лорелея вернулась в свою комнату, но дверь закрывать не стала — ей вдруг стало жутко интересно, что будет дальше. Девушка уселась на кровать, прислушиваясь. — Ой, а это кто у нас тут такой хорошенький? — заверещала Кенди — Патрик, ты не говорил, что у вас дома живёт такое сокровище! Патрик, гордый как павлин, представил добычу: — Это наш новый член семьи, можно сказать. Его зовут Оми. — Оминис Гонт, — раздался ледяной, полный достоинства голос, — к вашим услугам, леди. Если вам, конечно, действительно нужны мои услуги. Но девушки только захихикали пуще прежнего. — Ой, какой вежливый! — восхитилась Марта. — Прямо как из старого кино, честное слово. — А какое имя интересное, — подхватила Кэнди. — Оминис… Это иностранное, да? Французское или немецкое? Ты иностранец, детка? А что с твоими глазками? — Кэнди! — Марта шикнула на подругу. — Ну что за вопросы, дурында! Нельзя так! — А чего такого? — огрызнулась Кэнди. — Я ж не со зла, просто интересно. Он красивый, а глаза не фокусируются, вот и спросила. — Ничего страшного, мисс. У меня врождённая слепота, я не вижу с рождения. Марта тут же сменила тон на сочувственный: — Ой, бедненький. Сочувствую, правда, должно быть, тяжело. — Ничего подобного, — отрезал Оминис. — Я прекрасно адаптирован к своему состоянию и не считаю себя ущербным. — Да он ещё и гордый, — восхитилась Кэнди. — Слушай, детка, не переживай, ты всё равно выглядишь как зайчик. Ну что за сладкий мальчик, держите меня семеро, а то сейчас растаю прямо тут. Пэдди, а девушка у него есть, или он свободен? — Есть, даже не надейтесь, — отрезал Патрик — Занят, серьёзно и надолго, так что свои коготки-то уберите. — Немудрено, — разочарованно вздохнула Марта. — Что такой лапочка занят, это понятно. Хороших парней надо разбирать ещё щенками, а мы, дуры, в свои годы только сейчас это понимаем. Я вот в твоём возрасте, — она обратилась к Оминису, — пропустила всех приличных. А тебе сколько лет, сладкий? — Шестнадцать, — ответил Оминис еле слышно. — Ого, шестнадцать! — Кэнди захихикала. — Ну, тебя уже можно, прости меня господи, закон позволяет. Слушай, милый, если у тебя там отношения с такой же маленькой невинной девочкой, как ты, то ты можешь обращаться к нам. Мы тебя всему научим, быстро, качественно, без лишних проблем. А ты потом удивишь свою подружку навыками, она и не поймёт, откуда что взялось. А? Лорелея, сидевшая в своей комнате, услышала сдавленное «извините, мисс», потом топот ног и звук пулей вылетевшего из комнаты тела. Через секунду хлопнула дверь в коридоре, и всё стихло. — Ну до чего аппетитный мальчик! — зашептала Кэнди громко, даже не пытаясь скрывать. — И девственник, по-любому! Это ж надо, такие экземпляры ещё бывают! — Ага, — согласилась Марта. — Прямо как из прошлого века. Интересно, его девушка хоть понимает, какое ей счастье привалило? Лорелея, слушая всё это, поняла, что у неё начался свой собственный сериал, ничуть не хуже того, что шёл по телевизору для старушек. Она спустилась вниз и нашла Оминиса на кухне — тот стоял у открытого холодильника и большими глотками пил сок прямо из картонной упаковки, чего раньше никогда себе не позволял, потому что считал это верхом неприличия. — Оми, — ласково сказала девушка, подходя ближе, — а не хочешь предложить прохладительные напитки дамам? Они, наверное, все пылают. Оминис поперхнулся, закашлялся, сок брызнул во все стороны. — Так вот, значит, чем ты тут занят, пока меня нет? Пока я играю с подругой в карты и плету фенечки, ты развлекаешься в женском обществе, принимаешь комплименты, строишь глазки… Оминис открыл рот, чтобы выдать гневную тираду, но в этот момент в кухню ввалилась вся компания во главе с Патриком. Марта и Кэнди накинулись на холодильник, как саранча на посевы. Достали сыр, колбасу, масло, хлеб, джем и начали сооружать бутерброды с такой скоростью, будто не ели неделю. Марта, намазывая бутерброд джемом толстым слоем, вдруг заметила книгу, торчащую из Патрикова рюкзака, брошенного на скамейку. Корешок был потрёпанный, но название читалось отчётливо. — Пэдди, — окликнула она, кивая на рюкзак, — а это что у тебя там такое, дамские романы, что ли, читаешь? Не знала, что ты у нас романтичная натура. Лорелея глянула на книгу и ахнула — это была её собственная «Джейн Эйр», которую она искала уже несколько дней! Патрик слегка покраснел, что с ним случалось редко, и замялся: — Да не моя это, не моя! Это Лорина любимая книжка, я просто… ну, давал кое-кому почитать. Мне недавно вернули, я забыл положить на место. Кэнди подошла поближе, взяла книгу в руки, покрутила, прочитала название: — О, «Джейн Эйр». Я не читала, если честно, но смотрела кино. Там в конце эта девушка, которая всё время страдала, в конце выходит замуж за слепого, да? — Она вдруг осеклась, поняв, что сказала, и виновато ойкнула, прижимая руки ко рту. — Ой… прости, Оми, я не подумала! Я не хотела… ну, это же просто кино, там по-другому всё, там он ослеп, а потом прозрел, кажется… или нет… ну, в общем, прости, ради бога, детка! Оминис, который только-только начал приходить в себя после предыдущего разговора, снова замер со странным выражением на лице. Марта, заметив состояние юноши, вдруг решительно подошла, схватила его за руку так, что он вздрогнул, и заявила: — Слушай, ну этих дураков, у них язык без костей. Пойдём, поболтаем, а то они тут сейчас наговорят, и вечер будет испорчен. Не обращай внимания, они не со зла, просто туповатые немного. — И она потащила упирающегося Оминиса к лестнице, на ходу оборачиваясь и подмигивая Лорелее: — Мы недолго, не переживай, вернём в целости! Кэнди подскочила на месте, бросила недоеденный бутерброд прямо на стол и рванула вверх по лестнице, крича на весь дом: — Эй, я тоже хочу! Марта, ты что, думаешь, он не осилит двоих, мы же подруги или где? Лорелея осталась на кухне наедине с Патриком. Тот сидел за столом, доедал бутерброд и смотрел на сестру с ленивым интересом. — Ну и? — Лорелея сложила руки на груди и уставилась на брата с ехидным прищуром. — Книги мои, значит, раздаёшь направо и налево без спроса? Интересно, кому это? Патрик ничуть не смутился, только ухмыльнулся в ответ и перевёл разговор в безопасное русло с ловкостью опытного дипломата: — Ну что ты начинаешь, Лори? Подумаешь, книжка, я её, между прочим, в хорошие руки давал. Девушка умная, ей такие вещи полезно читать. Ты лучше расскажи, как у подруги погостила? Как там красотка поживает, у неё всё хорошо? Лорелея, несмотря на желание продолжить допрос, тут же оживилась — тема была благодатная — О, ты бы видел! — затараторила она, усаживаясь напротив брата. — У них дом просто потрясающий! Весь в цветах, с портретами, которые двигаются и разговаривают, с магической кухней, где всё само готовится, с таким уютом, что я чуть не осталась там навсегда. А знаешь, что самое крутое? У них вместо собаки — джарви! Это такое существо, вроде огромного хорька, только злое и лохматое. И он, представляешь, матерится! Вы бы с ним сразу нашли общий язык. Хорошо, что Оминис не пошёл, у него бы просто завяли уши от таких оборотов. Патрик слушал, развалившись на стуле и довольно ухмыляясь. — Думаешь? А я вот сомневаюсь. Твой благоверный Оми матерится ещё похлеще всяких хорьков, могу тебя заверить. — Оминис? Врёшь! Он джентельмен. — Этот джентльмен, моя дорогая сестричка, за словом в карман не лезет, когда его довести. Я даже не знаю таких мест, куда он меня посылал вчера вечером, когда я попытался пошутить про то, что ты там с подружками развлекаешься без него. Он выдал такую тираду про моральный облик современных женщин и про то, что я — плохой пример для подражания, что я сам офигел. А когда он пребывает в особо дурном расположении духа, как, например, вчера после твоего отъезда, — вообще тушите свет. Я думал, он меня своими страданиями с ума сведёт, даже отдал ему свой плеер, только чтобы он заткнулся и перестал терроризировать меня своими стенаниями. И знаешь, сработало, он потом весь вечер сидел, слушал. Кажется, это были Depeche Mode, какая-то мрачная подборка. Парень явно на них подсел, потому что сегодня утром я застал его за попытками перемотать кассету на нужную песню. Слепой, а туда же — кнопки тыкает. — Ладно, — вздохнула девушка, — допустим. Ну а в целом, как он тут был без меня? Только честно. Патрик оживился, явно предвкушая возможность рассказать всё в красках: — Ну, если честно, то это был полный сюр. Эта королева драмы, кстати, отказался ночевать со мной в одной комнате, заявил, что мой храп напоминает ему «рык разъярённого дромарога» и что он скорее ляжет спать в саду под яблоней, чем проведёт ещё одну ночь в моём обществе. И что ты думаешь? Ушёл спать к тебе спальню! Представляю, чем он там занимался на твоей кровати. — Чем? — Ну откуда ж я знаю? Наверное, обнимался с твоим плюшевым медвежонком и плакал от тоски. Или нюхал твою подушку. Или лежал и вспоминал твой нежный голос. Лорелея закатила глаза, не в силах больше слушать это, и пошла наверх, в свою спальню. Остаток вечера она провела на удивление спокойно и даже с некоторым удовольствием. Миссис Маккарти, нагруженная сумками с гостинцами, увела Энни к себе в гости — кажется, они собирались смотреть какие-то старые фотографии и печь печенье, судя по тому, как радостно визжала малышка, убегая и держа в руках нового дракона. Бабушка Анна либо спала в своей комнате, либо тоже ушла с ними — Лорелея не проверяла, ей было всё равно. Отец куда-то уехал, скорее всего, к той самой няне, с которой у него давно уже всё было серьёзно, просто все делали вид, что не замечают. Оминис… судя по доносящимся сверху звукам, прекрасно проводил время с новыми подружками. Оттуда, из комнаты Патрика, то и дело долетали взрывы хохота, визги Кэнди, бесноватое ржание Марты и периодически — сдавленные возгласы самого Оминиса, который, кажется, пытался вырваться из цепких лап, но безуспешно. Лорелея фыркнула, закатывая глаза. Так ему и надо. Будет знать, как дуться и игнорировать её целый день. Пусть теперь сам расхлёбывает последствия своей неотразимости. Девушка не спеша приняла ванну — долгую, тёплую, с пеной и солью, наслаждаясь каждой минутой одиночества и покоя. Достала все те уходовые средства, что подарила Джули: шампунь, бальзам, скраб, лосьон. Ванная комната наполнилась ароматами трав и цветов, и Лорелея с наслаждением натирала кожу, чувствуя, как она становится мягкой и гладкой. Волосы после шампуня блестели и пахли так, что хотелось их нюхать бесконечно. Завернувшись в мягкий махровый халат, она прошлёпала босиком в свою спальню, скинула халат на кресло, натянула трусики — обычные, хлопковые, домашние — и принялась натирать тело лосьоном. По комнате разнёсся одуряющий, сладкий запах полевых цветов, и Лорелея зажмурилась от удовольствия. Ночную рубашку надевать не стала, вместо этого подошла к большому зеркалу, стоящему в углу, и замерла, разглядывая своё отражение при мягком свете ночника. После вчерашнего разговора с Джули девушка смотрела на себя словно новыми глазами, повернулась так, потом этак, разглядывая со всех сторон. Может, она и правда не так плоха? Может, Джули права, и маленькая грудь — это не хуже большой? Может, в этом есть своя прелесть, своя лёгкость, своя особая красота? Она снова повернулась боком, втянула живот, выдохнула, рассматривая изгиб спины. В этот момент дверь резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Лорелея взвизгнула и рефлекторно прикрыла грудь руками, сердце ухнуло куда-то в пятки. У них в доме было принято стучать, всегда, даже кроха Энни, врываясь в комнату, сначала барабанила кулачком в дверь. А тут… К счастью, это был не Патрик и не кто-то чужой. На пороге стоял Оминис, злой как десяток Феодосиев, вместе взятых. Даже в приглушённом свете ночника было видно, как пылает его лицо, как нервно подрагивают губы, как напряжены плечи. Он стоял в дверях, тяжело дыша, и, кажется, даже не сразу понял, куда попал. Лорелея выдохнула, медленно опустила руки и строго спросила: — Ты чего вламываешься без стука? Юноша, кажется, даже не услышал её тона, резко шагнул в комнату и отрезал таким тоном, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит: — Иди спать в комнату Энни, а я лягу тут. — Что? — Лорелея опешила от такого заявления. — С чего бы вдруг? — Твой братец, — выплюнул Оминис, — буквально за шкирку вышвырнул меня из нашей спальни. Заявил, что я не пропаду, места много, а ему нужна приватность. Лорелея моргнула, переваривая информацию, и вдруг до неё дошло. — Приватность? Он там что… с ними сразу с двумя, что ли? — Представь себе! — истерично отозвался Гонт. — Я вообще в шоке! Совсем потеряли стыд и совесть! Твой брат, эти девицы, этот дом… И папа твой уехал к этой вашей няне, я даже не могу ему рассказать про беспредел! Всё, иди спать. Лорелея возмущённо упёрла руки в бока, представ перед юношей во всей своей — почти — наготе, но ей было уже всё равно. — Может, это ты пойдёшь? — спросила она с вызовом. — Это моя спальня, вообще-то, я тут хозяйка. Оминис развернулся и пояснил тоном, каким объясняют прописные истины маленьким детям: — Лорелея, ты поместишься на кровать Энни, а я — нет, это элементарная логика. Так что собирайся и иди. Он снова завёл свою шарманку, заходил по комнате, размахивая руками: — Что за нравы в этом мире, что за нравы в этом доме! Никто не думает о приличиях, о морали, твой брат — развратник, твой отец — тоже туда же, эти девицы... Все как один предаются разврату! — Даже бабуля Анна? Оминис остановился и ухмыльнулся: — Особенно бабуля Анна. — Ну так чем ты недоволен? — Лорелея подошла ближе, насмешливо глядя на него. — Давай тоже предадимся разврату. Она сказала это просто так, чтобы подколоть, чтобы уязвить за сегодняшнее поведение, за весь этот день игнорирования и похоронного вида. Оминис же весь подобрался, закусил губу и вдруг шагнул к ней — угрожающе, решительно, в одно мгновение преодолев разделявшее их расстояние. — Ты понимаешь, что моё терпение не безгранично? Что ты не можешь вот так вечно безнаказанно дразнить меня и изводить? Не успела она ответить, как юношески руки резко схватили её за талию, притягивая к себе. Гонт замер, ощутив под ладонью голую кожу. — Ты что, не одета? Лорелея чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а всё тело покрывается мурашками от чужого прикосновения. — Конечно, не одета, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я же переодевалась, когда ты вломился без стука. А ты думал, почему я так возмутилась? Оминис молчал, лишь расфокусированные глаза бегали туда-сюда, он не отстранился, только судорожнее стиснул руки, и Лорелея чувствовала, как сквозь пальцы, сжимающие её талию, проходит мелкая, едва заметная дрожь — не холод, не страх, а что-то другое, что-то, от чего у неё самой внутри всё начало вибрировать в ответ. А потом он бросил взвешивать, анализировать, контролировать, перестал быть тем осторожным, вечно всё просчитывающим Оминисом Гонтом, который боится сделать лишнее движение. В один миг его руки подхватили бёдра девушки снизу, и мир перевернулся. Спина коснулась стены, но Лорелея почти не заметила этого — всё внимание, все чувства были прикованы к нему, к его телу, что стало единственной опорой, единственной реальностью в этом мире. Она ощущала его всего — от горячего дыхания на своей щеке до того, как сильно, как неотвратимо он прижимался к ней там, где её тело раскрывалось навстречу. Это было похоже на удар тока, на внезапное прозрение: оказывается, тело может говорить так громко, так откровенно, что слова становятся не нужны. Лорелея не поняла, не осознала, не сложила в голове эту картинку — слишком нова была для неё эта территория, слишком невинны были её мысли, — но тело отреагировало само, независимо от разума: жаром, вспышкой где-то внизу живота, инстинктивным движением бёдер навстречу. Стена за спиной была холодной, но девушка не чувствовала холода — только жар Оминиса, только его дрожь, только эту пульсирующую, невыносимо сладкую точку соприкосновения, которая горела огнём и обещала что-то такое, о чём она боялась даже думать. А потом он поцеловал её. Впился в губы с той особенной, редкостной жадностью, с какой человек пьёт после долгой жажды, с какой возвращаются домой после разлуки, с какой хватаются за жизнь, когда остаётся последний миг. Лорелея, оглушённая, потрясённая до самого нутра, вдруг осознала, что никогда не знала его таким, не знала, что он умеет так брать, так требовать, так насыщаться. Не знала, что в этом тихом, сдержанном, вечно контролирующем себя мальчике живёт такая исступлённая, почти пугающая сила. И самое странное — ей не было страшно, только сладко, только отзывчиво, только — наконец-то. Одна рука юноши продолжала удерживать её снизу, не давая упасть, прижимая к стене, а вторая — поднялась, взяла за подбородок, чуть запрокинула голову, открывая для поцелуя, для себя, для всего, что должно было случиться. Пальцы скользнули ниже — с подбородка по шее, по тонкой коже, где бился пульс, бешеный, испуганный, счастливый. Нащупали ключицы — эти хрупкие косточки, которые вдруг показались ему самым совершенным творением природы, провели по ним, словно запоминая, словно узнавая на ощупь то, что раньше только угадывал. Потом ещё ниже, к груди — он не посмел коснуться полноценно, только провёл подушечками пальцев по самому краю, по нежной коже у основания, и замер. И в этот момент Лорелея, разомкнув на миг глаза, увидела его лицо. Оно было озарено таким светом, таким чистым, детским, абсолютным восторгом, что у неё сжалось сердце. Невидящие глаза сияли — да, сияли, другого слова не подобрать — в них отражалось что-то неземное, что-то такое, что бывает только у людей, коснувшихся своей самой сокровенной мечты, и Лорелея вдруг с пронзительной ясностью поняла, что для него она — и есть эта мечта, а происходящее и есть самое настоящее, самое интимное, что может быть между ними — не то, что будет потом, а вот это: его благоговение перед ней, восторг, его нежность, не умеющая причинить боль. Оминис поднял голову, повёл ею в сторону окна, и Лорелея увидела, как напряглось его лицо, как заострились черты, как юноша прислушивается к чему-то, чего она не слышит. — Твой отец вернулся, — сказал он тихо. — Я слышу машину. Видимо, свидание не задалось — судя по тому, как он хлопнул дверцей. Очень надеюсь, что он отыграется на Патрике. В следующую секунду Оминис опустил её на пол и, не теряя ни секунды, рванул с кровати лоскутное одеяло и сунул девушке в руки, заставляя прикрыться. — Держи, — выдохнул он. Потом обхватил за затылок, притягивая к себе, жадно чмокнул в губы — коротко, но с такой нежностью, что у Лорелеи снова подкосились колени, развернул за плечи, шлёпнул сзади и скомандовал: — Быстро иди в комнату Энни. Живо, пока он не поднялся. Лорелея, не чувствуя ног, послушно поплелась к двери, сжимая в руках одеяло, пахнущее ею и им одновременно. Она не обернулась — боялась, что не сможет уйти, если увидит его сейчас, лишь слышала, с каким счастливым выдохом он рухнул на её кровать.