кто-то будет смертельно бледным

      

я знаю – это всего лишь шутка,

но почему-то мне снова жутко.

мне этот смех не даёт согреться –

он раздирает на части сердце.

      

какая странная игра –

я так люблю, когда ты поёшь.

flëur – печальный клоун

             бросок – воздух прорезается где-то над ухом, решительно и беспристрастно. кисаки сосредоточен, но нисколько не более, чем обычно – движения равнодушно выверенные, точные без усилия. промахнётся – и бровью не поведёт, ханма знает. ранить его – небольшая оплошность, извиняться не станет, справишься как-нибудь сам.       и шуджи справится – разве что не сейчас. разве что не с внезапной дрожью и кровью, радостно в висках бурлящей. напрасно, – пытается себя же убедить – ему ведь ничего не светит. кисаки слова лишнего да не вымолвит – на его милость уповать не приходится.       он уже придумал тысячу увещеваний, чтобы кисаки напрочь не отказался от всей затеи, – и тот, конечно, подошёл к делу с присущей ему серьёзностью. ханма ведь безнадёжен – ничего не может сделать сам, такой вот нерадивый шалопай.       они уже играли в это раньше – обнажали тела, обнажали ножны, но мысли – никогда.       шуджи не боится – любое увечье, нанесённое кисакиной рукой, его лишь украсит, будет принято им, как подарок.       в прошлой жизни ханма носил на коже следы от его поцелуев. в этой он готов довольствоваться шрамами – разница, в сути своей, не так велика, как люди привыкли думать.       лишь бы не быть ему таким безразличным – а больнее уже и не будет. этот предел он изведал давно.       второе лезвие – в аккурат у его шеи, и ханма сглатывает, ощущая на себе пристальный взгляд. он наслаждается им так бесстыдно, так неуместно тому, чем они занимаются – чем-то сугубо формальным, стоит себе напомнить, но разве контекст имеет значение, когда кисаки рядом? отнюдь нет.       это глупая, почти детская забава, шалость – происки его собственного воспалённого воображения – но только здесь и сейчас он на желаемом месте, только здесь и сейчас для него это стало возможным. фантазия, случайно соприкоснувшаяся с реальностью, – быть для кисаки единственной целью, – мишенью – быть прикованным его взглядом, обездвиженным и вожделенным.       среди всех трофеев тетты шуджи – самый неприглядный, отданный за бесценок, и нет никакого азарта в том, чтобы его получить.       нестрашно – может быть, случится дослужиться до ферзя. он привык начинать сначала.       кисаки прищуривается, делает выпад вперёд; целится как-то особенно низко. очевидно, не промахивается – последний кинжал вонзается в дерево прямо меж ханминых ног с оглушительным треском. кисаки ухмыляется как бы невзначай, – мол, обычное дело, я и такое умею, да – но ханма-то знает, что он собою доволен, пожалуй, как никогда.       – не понимаю, в чём твоя проблема. для тебя это должно быть проще простого. – из его уст – отнюдь не похвала, но ханме всё ещё льстит. он прикрывает глаза, силясь собрать остатки самообладания, но голос кисаки, такой бархатный и отчуждённый, совсем не помогает.       что ж... время прикинуться дурачком.       – мм, правда? но я хотел, чтобы ты научил меня, кисаки.       учить и правда было нечему – кисаки на эту ложь не купится ни под каким предлогом. к счастью, вести любое подобие разговора с ханмой в его понимании заведомо бесполезно. у ханмы нет необходимости что-либо объяснять.       объяснять, почему пальцы, столь искусные в подобном мастерстве, вдруг немеют, когда он направляет лезвие в кисаки. объяснять, почему перед глазами – ожившие образы из прошлого, неизменно пробирающие до ужаса, а в горле – сдавленный крик. кандзи покоится на левой руке словно бы в назидание – молчаливый укор, фатальная встреча с судьбой. преступление.       он не в силах этого сделать. это против его природы.       тетта неспешно приближается – ханма отсчитывает его шаги по стуку каблуков, всё ещё не осмеливаясь открыть глаза. пока не чувствует его присутствие кожей, пока всё его тело не сводит в предвкушении сладостной неги.       ничего не случится – он знает, но память не обмануть. он ждёт команды, ждёт удара под дых или ласки – плевка в лицо.       всё лучше, чем ничего.       смотреть на кисаки, почти не опуская взгляд, для ханмы в новинку – слишком честно, слишком в упор, не спрячешься. красный ему особенно идёт, но ханма не хочет об этом думать.       оплаканный в багряном свете, кисаки всё ещё прекрасней всех.       живой.       – мы просто тратим время.       ханма смаргивает с ресниц наваждение – кисаки уже вытащил кинжал подле его шеи и потянулся было за другим, но ханма перехватывает его руку. секунда оцепенения – и вот уже лезвие едва касается шуджиной груди, им же и направленное.       он, должно быть, кажется безумным – кисаки в замешательстве молчит. его рука, однако, всё такая же твёрдая.       – я тебя совершенно не понимаю. – признаётся, и шуджи смеётся. остриё щекочет кожу – он мечтает быть пронзённым им насквозь.       – я рад, что могу тебя удивить.       ...или поменяться местами, впечатать кисаки в деревянный щит, прошептать на ухо что-то несуразное, проникнуть в его рот горячим языком. он бы сделал так в другой жизни. он делал так уже сотню раз.       и этого всё ещё мало.       ханма проводит ладонью по кисакиной щеке – знает, что слишком бережно, знает, что не имеет права. размазывает алеющую слезу, нарисованную с таким усердием, большим пальцем – кисаки хмурится, сводит брови.       несуразное – как «я тебя люблю». как «я не хочу потерять тебя снова».       может быть, так он развеет проклятье – и тетте не придётся никого убивать. может быть, злой рок уже и не преследует его – и нет никаких знамений, и шуджи напрасно сентиментален.       но он всё равно говорит:       – так лучше, – словно доверяет сам себе.