Клубничный милкшейк, пожалуйста!

      Хонджун немного волнуется. Конечно, по трём методично разорванным на мелкие кусочки салфеткам можно было бы сказать, что степень тревоги наглым образом преуменьшена, но он сам в этом никогда не признается.       — И вот надо было соглашаться на это интервью? — бурчит он себе под нос, пока тянется за очередной салфеткой.       Вопрос бестолковый, потому что его группе нужна любая огласка. Не ради ублажения собственного эго, нет. Хочется, чтобы их музыка звучала как можно чаще и громче, находя отклик в сердцах.       И вот такой шанс появился, когда после очередного местечкового музыкального фестиваля с ними связалась журналистка, желающая взять интервью для своей рубрики о «ярких открытиях» в одном из музыкальных интернет-изданий. Поэтому Хонджуну, как фронтмену группы, приходится тратить оставшиеся крохи нервных клеток на ожидание неизбежного.       — Хонджун-щи, вы идеально вписываетесь в эту эпоху, — звонкий женский голос вырывает его из размышлений. — Не думали сменить альтернативу на рок-н-ролл?       Подняв голову, он видит, что рядом со столиком стоит невысокая девушка. Каре, очки и одежда в стиле преппи , широкая улыбка — кажется, именно такие девушки во вкусе Юнхо. Хотя стоп, во вкусе Юнхо как раз закутанный в рваный деним и увешанный агрессивными украшениями Минги. Значит, журналистка точно понравилась бы Чонхо. Вот ему и надо было идти и рассказывать о группе. Совместить приятное с полезным. Боясь показаться грубым, Хонджун быстро выскальзывает из-за стола и, отвесив уважительный поклон, предлагает девушке присесть напротив.       — Даже не знаю, Джиын-щи… — С губ срывается нервный смешок. — Пятидесятые и рок-н-ролл складываются в слишком идеальную картинку, а мне больше нравится, когда есть пространство для хаоса.       Если подумать, в антураже кафе, в котором Джиын предложила встретиться для интервью, Хонджун выглядит как тот самый хаос. Совершенно непривычное для Пусана заведение, оформленное по всем законам Америки пятидесятых годов, было больше похоже на декорации к какому-нибудь старому голливудскому фильму: бледно-розовые стены, бирюзовая обивка диванчиков и аутентичный музыкальный автомат у стены.       По периметру барной стойки выстроились высокие табуреты с характерной ярко-красной обивкой и отполированными до блеска хромированными элементами, начищенный пол бликует отсветами неоновых вывесок, что развешаны тут и там среди портретов знаменитостей золотой эпохи Голливуда. И для аутентичности, вместо кондиционеров под потолком развешаны вентиляторы, прогоняющие летний зной.       Это место кажется слишком ярким для повседневности, но совсем не похожим на бездушные декорации. Жизнью его наполняют разговоры посетителей и приветливые голоса официантов, вальсирующих среди столиков на четырёхколёсных роликах. Их идеально выглаженная, почти кукольная, бирюзовая форма прекрасно завершает картинку, сошедшую с винтажной открытки.       — Идеальная фраза для заголовка! — серьёзность собственных слов журналистка подтверждает тем, что записывает его слова в заметки на телефоне.       — Оу, — мгновенно теряется Хонджун. — Мы уже начали?       — Ни в коем случае! Сначала мы поедим, расслабимся, а потом уже вопросы. Вы же не спешите?       — Сегодня я весь в вашем распоряжении. Мы даже репетицию перенесли.       Лёгкость и раскованность, наполняющие слова и действия девушки, позволяют немного расслабиться и улыбнуться.       — Отлично! Тогда давайте посмотрим, чего такого американского мы тут можем поесть.       Они замолкают, погрузившись в изучение экзотических позиций в меню. Его оформление такое же красочное и насыщенное, как и интерьер, поэтому глаза разбегаются по фотографиям блюд и названиям, не давая никакого шанса определиться. Вообще-то Хонджун не особо голоден, но Джиын точно будет неловко, если он будет сидеть и смотреть, как она ест.       — Добрый день! Добро пожаловать в наше кафе! Вы уже выбрали что-нибудь?       Мелодия незнакомого голоса, раздавшегося где-то над головой, заставляет Хонджуна отвлечься от идентификации ингредиентов, входящих в состав кобб-салата. Стоит ему поднять взгляд на официанта, как мгновенно испаряется уверенность в том, что был салат «кобб» или «клаб», а может, он что-то путает с сэндвичем с предыдущей страницы. Да оно и не особо важно, ведь как можно думать о еде, когда тебе так красиво улыбаются?       — Да, я буду салат с тунцом и чипсы из пармезана. — Джиын увлечённо указывает пальцем на нужные блюда. — А ещё бутылочку кока-колы.       — Прекрасный выбор! — отвечает официант, записывая заказ в маленький блокнотик.       — А вы?       — Я? — растерянно повторяет Хонджун.       — Да, — с улыбкой кивает официант. — Что хотите заказать?       И как бы ужасно пошло ни звучал ответ «вас», только он один сейчас вертится у Хонджуна на языке. Может, он действительно внезапно оказался в каком-то романтическом фильме? Иначе как можно объяснить столь банальное замешательство, вызванное этими пухлыми губами, яркими чертами лица, которые красиво обрамляют нежно-розовые локоны?       — Я…       Хонджун резко опускает взгляд в меню и читает самую крупную надпись:       — Милкшейк.       — Отлично, а какой именно?       Судя по тому, как дрогнул голос официанта, он очень старается сдержать смешок. Чтобы хоть как-то выкрутиться, Хонджун пытается сосредоточиться на написанном, и как только это удаётся, он с ужасом понимает, что тут штук двадцать различных вкусов.       — Эм, — поджимает он губы. — Разнообразно.       — Да, можно сказать, что это наше фирменное блюдо.       — Тогда, может, как знаток порекомендуете что-нибудь?       — Хм… — Официант задумывается, но как будто бы больше игриво, чем искренне. — Я считаю, что клубничный — самый вкусный.       — Тогда мне клубничный милкшейк, пожалуйста.       — И всё?       «И вас», — мысль-предательница, которую Хонджун спешит спрятать за натянутой улыбкой.       — И всё.       — Пять-десять минут, и всё будет готово. Напитки сразу принести?       — Да, пожалуйста, — отвечает девушка, не дожидаясь, пока собеседник сообразит хоть что-то внятное.       — Принято. Могу забрать одно меню?       Несмотря на то, что мозг Хонджуна всё ещё отказывается функционировать, его руки спешат протянуть официанту меню.       — Спасибо! — тот слегка склоняет голову в знак признательности.       Он мог бы ускользнуть как видение — как частенько бывает в мелодрамах — но вместо этого жизнь дарит Хонджуну возможность в замедленной съёмке полюбоваться на длинные ноги официанта, вид на которые открывают короткие форменные шорты. Он готов поспорить сам с собой, что за всё время ожидания прихода журналистки он не замечал среди снующих повсюду на роликах работников именно этого парня, возможно, всё дело в волнении, заставившем его изорвать салфетки, которые официант учтиво убрал.       — Если что, его Сонхва зовут, — невзначай бросает Джиын.       — Откуда вы..?       — На бейджике написано.       Её тихий смешок даёт Хонджуну понять, что его внезапное помутнение не осталось без внимания, и приходится изо всех сил сдерживать смущение. Не хватало ещё, чтобы его уши стали одного тона с музыкальным автоматом.       — Ну раз нам предстоит пять или десять минут ожидания, — она внезапно и очень кстати переводит тему, — не хотите рассказать, кто придумал назвать группу «Guerrilla»?       — Вы же говорили, что мы сначала поедим и расслабимся, а потом уже интервью.       — А это не интервью, — разводит руками Джиын. — Скорее разогрев. Ну так кто же?       — Если честно, я даже не помню, кто предложил это название, скорее всего, оно само появилось из череды криков и недопонимания.       О том, что журналистка в совершенстве владеет секретными техниками, позволяющими разговорить не самого красноречивого интроверта, Хонджун понимает, когда начинает по-дурацки хихикать, рассказывая о неистовом желании их басиста Минги назвать группу «Мужики в огне» .       — Мужики в огне?       Как бы Джиын ни старалась унять рвущийся наружу громкий смех, он проскальзывает даже сквозь пальцы ладони, которой она прикрывает рот.       — Вот и мы с ребятами ржали до потери пульса, а он на фоне пытался что-то об огненной харизме какой-то говорить.       — А какие ещё варианты были?       — Юнхо — ритм-гитара — предложил «K-hot chilli peppers», но мы сразу отбросили, потому что слишком много перцев будет играть альтернативу.       — О да, — согласно кивает девушка. — И как вы из такого разнообразия дошли до «Партизан»?       — Я изначально поглядывал в сторону концептуальности музыки и визуального образа группы, но мысль потерялась в бесконечном переборе всех этих названий, а потом нашему клавишнику и второму вокалисту Чонхо пришла идея послушать наши демки и поискать что-то скрытое и объединяющее все тексты.       — О вашем дерзком лейтмотиве у меня заготовлена парочка вопросов.       — Знаете, — хмыкает Хонджун. — Я так люблю разглагольствовать на эту тему, что статья получится страниц на сто.       Хонджун не шутит, он любит говорить о музыке, а уж о своей и подавно, но начать расспросы Джиын о подготовленных вопросах не дает высокий стакан клубничного милкшейка, который неожиданно появляется перед ним.       Подняв взгляд, он снова видит ослепительную улыбку и забывает о каких-либо протестах и двойных смыслах, которые так любит спрятать в текстах песен, потому что все мысли сейчас устремлены к глупым параллелям, навеянными цветовой схожестью волос официанта и содержимым его стакана.       — Соломинки стоят на подставке, — указав на дальний конец стола, парень поворачивается к Хонджуну и с игривой ухмылкой сообщает: — А вам ещё полагается ложка, чтобы доесть самое вкусное.       — Спасибо.       Пальцы предательски подрагивают, но Хонджуну всё ж удаётся не уронить предложенную коктейльную ложку. В этот раз мозг работает куда проворнее, поэтому удаётся сфокусировать зрение и удостовериться в том, что официанта действительно зовут Сонхва.       — Блюда уже готовы! Сейчас всё принесу, — торжественно сообщает тот прежде, чем удалиться.       Один раз Джиын уже поймала его с поличным, поэтому в этот раз Хонджун без стеснения наблюдает за тем, как напрягаются крепкие мышцы, когда официант скользит на четырёхколёсных роликах по шахматному полу. Не волнует и то, что журналистка может упомянуть в статье, что дерзкий фронтмен группы «Guerrilla» половину интервью позорно пускал слюни на привлекательного официанта, потому что Хонджун понимает, что точно придёт в это кафе ещё. И не раз.       — Джиын-щи…       — Да?       — Вы не могли бы подсказать, здесь большая очередь на бронирование столиков?

***

      К счастью и удивлению Хонджуна, оказалось, что пик бешеной популярности заведения уже спал вместе с волной красочных фотографий в соцсетях, поэтому в бронировании не было никакой нужды. Однако удача никогда его особо не баловала и в этот раз решила не перебарщивать — хоть ему и удалось занять тот же столик, но вместо Сонхва к нему подъезжает миловидная девушка.       «И на что ты надеялся, Ким Хонджун?» — шипит он раздражённо, после того как отослал официантку, ссылаясь на скрупулёзный выбор блюда.       Он делает так ещё несколько раз, в надежде, что Сонхва всё же появится, но чуда не происходит. Заказав какой-то там хот-дог и газировку, Хонджун быстро ест и, оставив официантке щедрые чаевые за проявленное терпение, уходит, чтобы на следующий день попасть в ту же самую ситуацию.       Удача не балует, но и не сильно над ним глумится, поэтому всего спустя две неудачные попытки наконец улыбается ему пухлыми губами того самого официанта.       — Добро пожаловать в наше кафе! — низкий голос так приятен слуху, что хочется закрыть глаза, чтобы расслышать все нюансы тембра. — Желаете сделать заказ или вы ждёте спутницу?       — Спутницу? — непонимающе хмурится Хонджун. — Сюда разве только со спутницами можно?       — А…вы просто…в прошлый раз, — начинает неловко мямлить Сонхва.       Его замешательство настолько умилительно, что Хонджун даже не пытается никак пресечь чужие попытки ещё больше потеряться в случившемся недопонимании.       — Получается, — официант сочувствующе поджимает губы, — свидание не удалось?       — А почему вы решили, что это было свидание?       — Она вам такой допрос с пристрастием устроила.       — И так сейчас проходят первые свидания?       Губы Хонджуна самовольно изгибаются в игривой улыбке.       — Буквально через два столика от вас происходит подобный допрос.       Повернувшись в сторону, куда кивком указал Сонхва, Хонджун видит двух парней, один из которых очень оценивающе слушает, а другой неуверенно что-то рассказывает.       — Хм, лично мне больше нравятся первые свидания с идиотскими шутками и перманентным ступором.       — Согласен, в них намного больше шарма.       А можно считать то, что происходит сейчас, первым свиданием, если эта немного смущённая улыбка обрушивается на Хонджуна тем самым ступором?       — Ну раз вы никого не ждёте, — Сонхва многозначительно склоняет голову на бок. — Закажете что-нибудь?       Не нужно даже заглядывать в меню — одного взгляда на то, как официант заправляет нежно-розовую прядь за ухо, хватает, чтобы сделать единственный верный выбор.       — Клубничный милкшейк, пожалуйста!       — И всё?       Но в этот раз никаких клишированных пошлостей в мыслях, потому что чем дольше Хонджун смотрит в эти блестящие глаза, тем чётче в пестроте спонтанного влечения вырисовывается искренняя надежда, что в этой широкой улыбке больше искренности, чем профессионализма.       — И всё, — наконец отвечает он, протягивая меню.

***

      — Итак, если это было не свидание…       Внезапное появление стакана с милкшейком перед носом заставляет лирику, которую Хонджун упорно выстраивал в голове, рассыпаться на невнятные слова.       — То что? — спрашивает Сонхва.       Хонджун отвечает не сразу — пытается прочитать в чертах официанта причину внезапного интереса, — но терпит поражение, потому что никогда не отличался проницательностью.       — Что-то типа интервью, — рассеянно пожимает плечами он.       На самом деле, оно было больше похоже на сумбурный диалог двух меломанов. Джиын оказалась так увлечена темой своей рубрики, что была прекрасным собеседником, способным обсудить не только абстрактную сторону создания песен, но и сугубо технические вопросы, вплоть до поиска хорошей студии, запись в которой не влетит в копеечку. Им с ребятами повезло чуть больше, чем многим подобным группам лишь потому, что лейбл, для которого Хонджун пишет песни, иногда позволяет за символическую плату пользоваться их студией звукозаписи.       Похоже, что именно оживлённость и лёгкость беседы заставили Сонхва подумать, что они пришли в кафе как парочка.       — О! Так вы звезда?       И этот контраст между по-детски наивным удивлением, которое резко трансформировалось по воле лукавой улыбки в нечто поинтереснее, кружит Хонджуну голову окончательно.       — Не совсем, — он позволяет себе эффектную паузу, чтобы выпить немного молочного коктейля. — Просто той журналистке понравилась музыка, которую мы играем.       — Вы играете в группе? — и получив в ответ утвердительный кивок, Сонхва добавляет: — И как? Успешно?       Хонджун пожимает плечами, пытаясь скрыть за небрежным жестом удовольствие, вызванное таким ярым интересом со стороны собеседника. И каким бы прекрасным интервьюером не была Джиын, на расспросы Сонхва он готов отвечать хоть весь день.       — Ну… У нас есть слушатели. Хотя до настоящей популярности ещё очень-очень далеко.       — А вы хотите стать популярным?       Такой вопрос ему задают впервые, ведь считают, что известность — именно то, к чему априори стремятся все творцы.       — Наверное…       Хонджун задумчиво отводит взгляд, чтобы услышать ответ из глубины собственной души.       — Конечно, приятно знать, что твоя музыка нравится миллионам, но мы не хотим стать звёздами с толпой бешеных фанатов. Намного приятнее знать, что кому-то наша музыка дарит эмоции, а всё остальное — мишура.       — Звучит очень вдохновляюще.       В словах Сонхва ни капли иронии, и это заставляет Хонджуна впервые по-настоящему смутиться. Он было устремляет внимание к половинке клубники, украшающей милкшейк, но быстро восстанавливает зрительный контакт — чтобы хоть немного попытать удачу в разгадке сложной тайны, скрытой за улыбкой официанта.       Словно не замечая его пристального взгляда, Сонхва продолжает:       — Знаете, я тоже думаю, что музыка должна быть про чувства, эмоции, — и немного понизив голос, — про скрытые смыслы. Если бы надо было выбрать между популярностью и искренностью, то я бы точно выбрал второе.       Хонджун не успевает что-либо ответить, потому что кто-то забирает всё внимание официанта звонким окликом. Подав знак, что сейчас подъедет, Сонхва произносит тихо:       — Пейте скорее. Тёплый он не такой вкусный.       И, подмигнув, оставляет посетителя наедине с клубничным милкшейком и осознанием, что он по уши влюбился.

***

      Хонджуну хватает пары недель, чтобы понять, что Сонхва работает четыре через два. И будь его воля — и бездонный кошелёк — он бы приходил в каждый из этих четырёх дней, но понимает, что такое поведение смахивает на одержимость, в которой он даже себе не хочет признаваться.       «Клубничный милкшейк, пожалуйста!»       «И всё?»       «И всё».       Он старается создавать эффект спонтанности, приезжая в разное время и задерживаясь ровно настолько, чтобы не спеша насладиться прохладой и сладостью очень полюбившегося напитка, который с неизменной улыбкой ставит перед ним Сонхва. Несмотря на занятость, официант всегда находит время для короткой и непринуждённой беседы — о преступно жаркой погоде, о новой позиции в меню, которую Хонджун всё равно не закажет, или о том, что надо бы попросить управляющего обновить плейлист.       «Я уже этот наизусть выучил», — закатив глаза, вздыхает Сонхва.       Иногда парень позволяет себе аккуратно расспрашивать о группе и музыке, которую они играют, но у Хонджуна никогда не получается отвечать на эти вопросы коротко, но зато удаётся заметить, как разгораются искры любопытства в глазах собеседника.       Казалось бы, ерунда, ничего не значащая учтивость. Но без неё становится всё труднее и труднее обходиться. Приятная мелодия бархатистого голоса преследует его и на репетициях, и во время работы над новой аранжировкой и даже убаюкивает его под утро, когда организм сдаётся под натиском необходимого ему сна.       Однажды, на грани изнурённого сознания, проскальзывает мысль о том, что в следующей песне он споёт не о преодолении или бунтарстве, а о мягких прядях клубничного цвета и сладости мороженого, приятно холодящей губы.

***

      — Что-то вы сегодня рано, не спится?       Хонджун моргает медленно — не то чтобы он сегодня вообще спал, поэтому присутствие Сонхва ощущается больше как прекрасное сновидение, чем реальность.       Кафе открылось всего-то двадцать минут назад, поэтому кроме него здесь была только парочка любителей завтраков в американском стиле. Если бы не осознание, что больше на этой неделе не получится вырваться в кафе, он бы никуда не поехал в такую рань, а воспользовался привилегией проживания в нескольких минутах ходьбы до репетиционной базы и выполз бы из кровати не раньше, чем за десять минут до начала репетиции.       — У барабанщика…       — Уёна?       — Да. — Хонджун всё не может привыкнуть к тому, что тот после стольких рассказов знает всех по именам. — Он там одного красавчика собрался вечером удивлять своими кулинарными шедеврами, поэтому попросил перенести репетицию на пол первого.       — Как мило, что вы согласились поддержать его план по завоеванию сердца красавчика.       — Сложно было противостоять уговорам, подкрепленным большой порцией его фирменных сырных токпокки.       — А он умеет убеждать.       Короткий перелив низкого смеха заставляет Хонджуна ущипнуть себя за бедро, чтобы удостовериться, что всё это не сон.       — Вам как обычно или позавтракаете чем-нибудь более существенным?       — Как обычно.       Сонхва почему-то хмурится, а Хонджун вместо того, чтобы потеряться в догадках, скользит взглядом по яркому изгибу его брови.       — Окей, — задумчиво кивает официант и, забрав меню, уезжает, чтобы передать заказ за кухню.       В этот раз готовят дольше, и Хонджун было думает, что всё дело в естественной утренней медлительности, но когда Сонхва подъезжает к столику с подносом, понимает, что дело было совсем в другом.       — Я же его не заказывал.       Теперь настала его очередь хмурить брови.       — Не заказывали, — невозмутимо отвечает Сонхва. — У нас сегодня акция — при заказе милкшейка до двенадцати часов дня клаб-сэндвич в подарок.       — А у вас всегда такие щедрые акции?       — Иногда случаются.       — Круто!       Предатель желудок решает выдать истинную степень его радости — и голода — громким урчанием.       — А то, — ухмыляется в ответ Сонхва. — Приятного аппетита.       Он уходит, видимо, не хочет отвлекать от вкусного сэндвича. Оно и к лучшему, потому что при свидетелях Хонджун не смог бы так самозабвенно утолить голод. Конечно, какой-нибудь американо был бы намного уместнее, но и клубничный милкшейк прекрасно дополняет закуску.       Разделавшись с сэндвичем, Хонджун с довольной улыбкой откидывается на спинку сиденья. Сам он преступно мало внимания уделяет завтраку, предпочитая перехватить что-то на ходу, но что-то столь же вкусное ел бы с удовольствием.       «Надо узнать, в какие именно дни у них такие акции, — глазами бегает по столикам и стенам в поисках какой-нибудь листовки с рекламой. — Ради такого и встать пораньше можно, особенно если это смена Сонхва».       Взгляд цепляется за нужного официанта, что ходит от столика к столику, протирая столешницы. Из динамиков, выполненных в ретро-стиле, льётся немного нехарактерная антуражу кафе мелодия — лёгкая поп-песенка на английском. Хонджун такие не очень любит, но когда до слуха доносится тихое пение Сонхва, невольно заостряет внимание на незамысловатой мелодии.       Его голос — чуть хрипловатый, немного неуверенный, но от этого только более живой — ловко вплетается в припев, и Хонджун, уже сделавший новый глоток коктейля, замирает, когда слышит строчку:

      «Так поцелуй меня на заднем сиденье моего винтажного «Бэнца», кого заботит завтрашний день?»

      Он отставляет стакан.       Винтажный красный «Бенц» Хонджун купил несколько месяцев назад за бешеные деньги: увидел случайно объявление и решил, что ему нужен именно он — старый, блестящий, с хромированными деталями, с кожанными сиденьями и чувством абсурдной свободы, как в старом американском кино. Правда, вместо восхищённых взглядов друзей получил большую порцию шуточек и сравнений с Джоном Траволтой и его «Молнией», но это ни капли не омрачило удовольствие от покупки.       А теперь то спонтанное желание воспринимается как знак самой судьбы.       Хонджун смотрит на спину Сонхва, на то, как рабочая форма бирюзового цвета обтягивает широкие плечи, как завязанный на аккуратный бант белый передник подчёркивает перепад к тонкой талии, и думает о скрытых смыслах в песнях. Это действительно похоже на сюжет фильма, в котором бунтарь в кожаной куртке, зашедший, чтобы съесть парочку хот-догов, оказывается в плену клубничной нежности чужой улыбки.       Его винтажный «Бэнц» припаркован за углом, но хотел бы Сонхва, чтобы именно он целовал его на заднем сиденье так, что заботы о завтрашнем дне отступили бы на задний план?       Певец снова и снова поёт об этом, а официант ему тихо вторит, но ни один из них не даёт Хонджуну ответа на такой важный вопрос.

***

      Когда на дне высокого стакана остаётся только сладкая, чуть липкая пенка, Хонджун вооружается коктейльной ложечкой и начинает с особым трепетным наслаждением выскребать её. Момент настолько интимный, что он перестаёт замечать хоть что-то, и когда последняя ложка оказывается во рту, глаза сами зажмуриваются, смакуя незатейливое лакомство.       — Могу забрать стакан? — слышится совсем рядом ещё более сладкий голос.       — Мгм.       Довольно кивает Хонджун, открывая глаза лишь затем, чтобы увидеть, как губы Сонхва изогнулись в лёгкой улыбке.       Только в этот раз они почему-то поджаты, будто сдерживают смешок, что рискует вот-вот вырваться. Всё же совладав с собой, Сонхва подносит указательный палец к своему лицу.       — У вас тут… — круговым движением указывает на верхнюю губу, — пенка.       Хонджун, совершенно игнорируя существования салфеток, вытирает губы тыльной стороной ладони. Сонхва смеётся тихо, раскатисто, и мелодия его смеха улетает в том же направлении, куда уносят официанта четырёхколёсные ролики.       Тёплое чувство стыда поднимается от шеи к щекам, будто он не взрослый мужчина, а школьник, застигнутый врасплох. Он действительно краснеет именно по-детски до самых кончиков ушей, не потому что на губе осталась пенка, а потому что заметил её тот, перед кем хочется выглядеть самым крутым парнем в школе. Если бы кто-то из одногруппников его сейчас таким увидел, то поднял на смех.

***

      На следующей неделе, когда наконец удаётся выкроить несколько свободных часов и состыковать их со сменой Сонхва, Хонджун снова приезжает в кафе. Заходит с уже привычной и почти естественной беспечностью — будто случайно оказался рядом и решил выпить полюбившийся коктейль. Сегодня его столик оказывается занят. Не впервой, поэтому он садится неподалёку и с нетерпением оглядывает зал в поисках истинной причины каждого его визита.       — Добро пожаловать в наше кафе! — к столику тут же подъезжает официант. — Вы уже выбрали что-нибудь?       Интонация совершенно незнакомая, а улыбка, хоть и приветливая, но лишена той непередаваемой теплоты, которая свойственна Сонхва.       Хонджун просит принести ему кока-колы, лишь бы отослать чужака куда-нибудь. Ещё до того, как официант ставит перед ним стеклянную бутылочку и стакан со льдом, он понимает, что розовые пряди так нигде и не промелькнули.       Неужели он ошибся? Открыв календарь, он снова высчитывает смены, и нет, всё верно, сегодня должен быть его второй рабочий день после двух выходных. И чем сильнее тает лёд в стакане, тем тревожнее становится его ожидание, что Сонхва вот-вот выйдет из подсобки, немного запыхавшись, потому что умудрился опоздать на смену.       Но нет. Сонхва так и не появляется.       На следующий день Хонджун снова приходит — только чуть раньше, а ещё через день — наоборот, вечером. И снова — неудача. Сонхва будто исчез. И осознание этого факта запускает в голове активный мыслительный процесс, поражающий множеством гипотез. Начинается всё с самого простого — он мог заболеть или появились какие-то дела, — но чем дольше Хонджун думает, тем мрачнее они становятся.       Может, он действительно стал слишком навязчивым? Может, Сонхва заметил столь однозначный интерес и теперь избегает его? Он же мог понять, что Хонджун ходит только в его смены, и попросить кого-то поменяться, чтобы избавится от его присутствия?       Терзаемый тяжёлыми мыслями он чуть не срывает репетицию и, придя домой, прячется под одеялом, надеясь хотя бы во сне избавиться от них. Не получается. Всю ночь Хонджун не может найти себе места, крутит эти мысли, как плёнку старого фильма, где на каждом кадре он, входящий в кафе, и Сонхва, губы которого растягиваются в самой фальшивой из всех возможных улыбок.       Чтобы развеять — или подтвердить — свои подозрения, он приходит снова. В день, когда, как он точно знает, парня быть не должно.       Впервые он входит в двери кафе с опасением и напряжённо устраивается за столиком, который привык называть «своим». Секунды тянутся бесконечно, хотя Хонджуну очень хочется, чтобы время неслось во весь опор, ведь если Сонхва не появится ни через пять, ни через тридцать или сто восемьдесят четыре минуты, то это значит, что он просто себе навыдумывал ерунды какой-то, ведь так?       Всё так, но желанная иллюзия рушится меньше чем через две минуты плавными движениями длинных ног по шахматной доске кафеля.       — Добро пожаловать!       Тон его голоса почему-то такой же приятный и дружелюбный, неужели дело всегда было в профессионализме?       Тяжело оторвать взгляд от столешницы, но приходится. Сделав это, Хонджун видит и ту улыбку, по которой успел дико соскучиться. И именно она прямо сейчас разрушает что-то внутри своей ласковой теплотой. Неужели нечто подобное тоже может быть неправдой?       Хонджун никогда не отличался проницательностью, поэтому не может до конца определить то сложное мерцание, что чудится ему в глубине глаз напротив.       — Вам как обычно? — спрашивает Сонхва с привычной игривостью.       Но слова сковывают горло болезненным спазмом, поэтому, чтобы не выдать себя, Хонджун просто кивает. И когда стройный силуэт удаляется, чтобы передать заказ на кухню, он говорит сам себе, что как можно быстрее выпьет этот чёртов клубничный милкшейк и больше никогда не побеспокоит Сонхва своим присутствием.

***

      Когда высокий стакан с коктейлем появляется перед самым носом, Хонджун бросает тихое «спасибо», не отрывая взгляда от телефона, экран которого показывает очередной глупый тик-ток. Невежливо с его стороны, но иначе не может — слишком больно будет снова увидеть улыбку Сонхва.       Он ждёт, когда официант уедет, чтобы спокойно разделаться с напитком, расплатиться и уйти.       Точно, расплатиться.       — Принесите, пожалуйста, счёт.       — Уже?       Хонджун напрягается не потому, что услышал в голосе досаду — всего лишь придумка его уязвлённого сердца, — а из-за того, что звук доносится не со стороны, а спереди. Всё же оторвав взгляд от телефона, он видит сидящего напротив Сонхва. И если судить по растерянности во взгляде, просьба принести счёт его крайне удивила.       Разве ему должно быть дело? И почему он вместо того, чтобы поскорее оставить надоедливого посетителя, сидит напротив? Может, Сонхва просто решил над ним поглумиться таким образом?       Вопросов становится всё больше с каждым мгновением. Они бомбардируют измученный бессонницей мозг Хонджуна так беспощадно, что хочется выть.       — Почему так скоро? — Полюбившаяся мягкость чужого голоса действует успокаивающе. — Это что же получается? Мой коллега врал, когда говорил, что вы тут скучали, пока я ездил к родителям?       — К родителям? — слетает с губ прежде, чем Хонджун успевает сообразить хоть что-то.       — Да, — с широкой улыбкой отвечает Сонхва. — У мамы был день рождения, а потом и у тёти. Поэтому я всю неделю был с ними. Отпуск брать было невыгодно по деньгам, поэтому я просто поменялся сменами.       Наверное, в глазах официанта он сейчас выглядит до ужаса нелепо, но как-то сложно думать о привлекательности лица, когда в мыслях творится такой хаос. Получается, пока Сонхва проводил время с семьёй, бурная фантазия Хонджуна сочинила трагедию кинематографического масштаба?       «Какой ты идиот, Ким Хонджун!»       Хочется прописать самому себе пощёчину для профилактики.       — И вот теперь мне надо будет отработать восемь смен без выходных. — Похоже, что Сонхва даже не замечает, как у него мир с ног на голову переворачивается. — Но ничего, не впервые. Зато привёз много домашнего кимчи. Вам нравится кимчи?       — А? Кимчи? — Хонджуну всё же удаётся ухватиться за нить его слов.       — Да, кимчи. Нравится? — сдерживая смешок, повторяет Сонхва.       — Нравится, — отвечает с таким жаром, будто говорит совсем не о капусте.       — И мне, — та же многозначительность чудится в лукавой улыбке напротив.       Они замолкают, позволяя говорить глазам. Хонджун знает, что в его собственном взгляде яркие вспышки обожания, которое он даже не попытается скрыть, а вот в глазах Сонхва всё то же сложное мерцание. И если позволить себе наложить на него только что сказанные слова, то в преломлении всех этих сложностей открывается нечто простое, но невероятно важное.       — Вы же просили счёт. — Сонхва разворачивается, намереваясь встать. — Сейчас принесу.       — Нет-нет, не надо счёт! — Хонджун в панике начинает махать руками. — И это… Может, перейдём на «ты»?       — Ты?       Глаза официанта расширяются от такого внезапного предложения.       — Да, я Ким Хонджун. А ты — Сонхва, да?       — Да, — смущённо улыбается. — Я Пак Сонхва.       — Так вот, Пак Сонхва, счёт мне не нужен.       — Хорошо, Ким Хонджун.       Снова молчание повисает между ними, только теперь оно ощущается так неловко, что приходится бороться с желанием опустить ресницы.       Хонджун пытается вспомнить, как преодолевали внезапное стеснение герои в фильмах или сериалах, но лишь больше краснеет, потому что о свидании с Сонхва он всё ещё может только мечтать.       — Я бы настоятельно советовал, — официант кивает на милкшейк. — Как можно скорее выпить это, а то…       — Тёплый он не такой вкусный? — договаривает за него Хонджун.       — Именно.       — Без помощи я точно не успею выпить до того, как он станет совсем тёплым и невкусным.       Хонджун улыбается хищно, надеясь, наконец, перестать быть тем, кто постоянно смущается. Очень хочется увидеть, как вспыхнет румянец на щеках Сонхва, как он переведёт всё в шутку, смущённо хихикая, но чуть не теряет рассудок, когда тот задумчиво облизывает нижнюю губу.       — Окей.       Сонхва тут же берёт из подставки две соломинки и, сняв с них плёнку, вставляет в коктейль.       Момент, когда эти пухлые губы смыкаются вокруг соломинки, Хонджун запомнит на всю свою жизнь, а лучше напишет песню или целый альбом, наполненный понятными ему одному аллегориями. Если переживёт этот самый момент, потому что сбившееся сердцебиение намекает на обратное.       Нежно-розовые пряди падают Сонхва на лоб, и вот так, находясь в максимальной близости к напитку, с которым Хонджун постоянно проводит параллели, становится понятно, что их оттенок ему нравится куда больше.       — Так не пойдёт! — Оторвавшись от соломинки, Сонхва двигает стакан чуть ближе к нему. — Давай, он всё еще холодный.       Хонджун склоняется ближе, чувствуя, как внутри всё переворачивается, будто тянется не к коктейлю, а к чему-то куда более притягательному. Обхватив губами соломинку, он делает первый глоток. Стоит клубничной прохладе коснуться языка, как веки сами смыкаются, желая усилить ощущения от вкуса и непередаваемой интимности мгновения. Почувствовав ресницами колебание сгустившегося вокруг воздуха, Хонджун открывает глаза и мгновенно тонет в бездонной глубине, находящейся теперь так близко, что становится тяжело дышать.       Сонхва улыбается уголками губ, и Хонджун не может понять, насколько нужно быть идиотом, чтобы принять нечто подобное за обычную вежливость. И если прокрутить в голове все их встречи, то становится ясно — так Сонхва улыбается только ему одному.       Они пьют, не отрывая взглядов. Слишком каноничный для кино и такой личный для них момент. Музыка играет где-то далеко, где-то снаружи шумит Пусан, но им двоим совершенно нет дела до этого — весь мир сжался до этого коктейля, двух соломинок и пронзительного взгляда, в котором даже днём можно разглядеть звёзды.       Сонхва отстраняется первым, предоставляя Хонджуну право допить милкшейк. Тот благодарно прикрывает веки и тянет остатки коктейля до тех пор, пока соломинка не начинает характерно шуметь. Несмотря на то, что в этот раз ему не принесли ложку, Хонджун не намерен отказывать себе в лакомстве, осевшем на дне стакана, поэтому начинает увлечённо выскребать всё соломинкой под аккомпанемент мелодичного смеха.       Разделавшись с пенкой, он откидывается на спинку диванчика, довольно облизывая губы.       — Неужели так вкусно?       Наклон головы выдаёт игровое любопытство Сонхва.       — Безумно! А то ты не знаешь!       — Не знаю.       — Как это? — растерянно хмурится Хонджун.       — Никогда не пользовался коктейльной ложкой, чтобы доесть всё, что на дне.       Эти слова заставляют Хонджуна приоткрыть рот в немом шоке, будто бы Сонхва только что признался, что терпеть не может альтернативный рок.       — Но, судя по твоей реакции, я многое упускаю, — ухмыляется официант.       Чужой взгляд скользит по всё ещё застывшим от удивления чертам лица, и остановка где-то в районе щеки вызывает у Хонджуна ещё большее недоумение.       — Погоди-ка.       Сонхва вдруг тянется за бумажной салфеткой.       Хонджун едва успевает вдохнуть, как чувствует лёгкое, почти невесомое, прикосновение к коже. Сонхва стирает пенку с щеки так бережно, будто стирает что-то большее — границы, неуверенность, реальность, в которых они ограничены ролями «посетитель» и «официант».       Когда салфетка отрывается от кожи, Хонджун чувствует, как земля ускользает из-под ног. Как будто он не сидит за столиком, а висит где-то между тем, что уже случилось, и тем, что вот-вот произойдёт, и именно эта пауза — самое опасное место во всей вселенной.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать — шутку, благодарность, хоть слово, но язык не слушается. Оно и к лучшему, потому что именно эта заминка позволяет ему заметить, как красиво расползается румянец на скулах Сонхва.       — У тебя просто… — начинает он, теребя салфетку, — была пенка. Вот тут.       Хонджун кивает, всё ещё не в силах прийти в себя до конца.       Пенка. Конечно. Всё дело в пенке.       Только почему они оба дышат так, словно только что убегали от поезда?

***

      Никогда нельзя забывать, что если что-то ощущается сказочно невероятным, то есть большой риск, что с двенадцатым ударом часов всё это превратится в тыкву. В случае Хонджуна ударов было четыре. Ему нужно прямо сейчас расплатиться, прыгнуть в машину и мчаться на всех парах в студию, где на сегодня запланирована запись вокала к их новой песне.       — Думаю, что теперь точно нужен счёт, — проницательность Сонхва никогда не перестанет удивлять.       Хонджун в ответ лишь кивает, поджав губы, и тяжёлым взглядом провожает силуэт, ускользающий на роликах к стойке с кассовым аппаратом.       Возвращается Сонхва слишком быстро, чтобы успеть набраться смелости для шага, которого требует сердце.       — Вот твой счёт, — официант с улыбкой кладёт перед ним небольшую книжечку, на обложке которой изображены голливудские холмы.       Хонджун было открывает рот, чтобы сказать то, на что так и не смог найти слов, но Сонхва вдруг ускользает, чтобы принять заказ у парочки, севшей за соседний столик. Похоже, в следующий раз он наконец-то сможет рассказать Сонхва о том, что его винтажный «Бэнц» прекрасно подходит для атмосферных поездок вдоль морского побережья, а пока он тянется одной рукой во внутренний карман кожанки за бумажником, а второй открывает счёт.       Только внутри вместо чека находит записку, на которой аккуратным почерком выведено:

      «Моя смена заканчивается в 21:40».

      И чуть ниже номер телефона и маленькая звёздочка вместо подписи.       Он перечитывает несколько раз, будто надпись как-то может исчезнуть, если моргнуть.        Подняв взгляд, он пытается прочитать на лице Сонхва хотя бы игривый намёк, но тот слишком сосредоточен на помощи с выбором блюд. Подтверждение тому, что это действительно произошло, Хонджун отыскивает в неестественно напряжённой осанке, будто официант переживает в ожидании реакции того, кому оставил послание.       И чтобы показать, насколько важна для него эта записка, Хонджун аккуратно складывает её и убирает во внутренний карман куртки и только потом встаёт.       — Большое спасибо! — говорит он чуть громче, чем нужно.       Ответа не следует, но прежде, чем потерять Сонхва из виду, Хонджун успевает заметить робкую улыбку.

***

«Буду ждать на парковке».

      Отправив сообщение, Хонджун переводит беспокойный взгляд в угол экрана — 21:37.       Руки немного подрагивают. Не от волнения, нет, просто он слишком крепко сжимал руль, пока мчался сюда из студии. Наверное, за всё время существования группы это была самая дисциплинированная их запись, потому что Хонджун не давал ребятам и шанса на безделье, за что получил от Уёна прозвище — «Тиранджун». Перспектива, что придётся терпеть его ещё минимум несколько месяцев, не пугает, ведь на кону стояло желание успеть к концу смены Сонхва.       21:38.       Закат всё больше уступает небесного пространства ночной тьме, стыдливо прячась за горизонт. Его смущение алеет на границе этого заранее проигранного противостояния и напоминает Хонджуну о румянце, который ему подарил на прощание Сонхва.       21:39.       Если до этого время неумолимо неслось, то сейчас оно явно испытывает его на прочность своей медлительностью. Совсем некстати в голову врезается мысль о том, что Сонхва мог сегодня освободиться пораньше и уже быть дома, либо вообще пожалеть о том, что дал свой номер. Знакомый силуэт, мелькнувший в боковом хромированном зеркале, заставляет Хонджуна стряхнуть тревожные чувства и выйти из машины.       Так непривычно видеть Сонхва в повседневной одежде. Бирюзовая приталенная рубашка сменилась на свободную белую, а короткие шорты на узкие светлые джинсы. Вместо роликов — лёгкие кеды, но, несмотря на всё это, неизменным осталось то, как начинает биться сердце при одном лишь взгляде на него.       Сонхва находит его взглядом очень быстро. Скорее всего, это потому, что других машин на парковке практически нет, но Хонджуну хочется думать о…       — Пожалуйста, скажи, что ты назвал эту малышку «Молнией»! — первое, что говорит тот, подойдя ближе.       Восторг в глазах Сонхва горит так ярко, что бликует на отполированном бампере красного «Бэнца».       — Серьёзно?       Голос Хонджуна чуть ли не срывается на писк.       Сонхва вопросительно приподнимает бровь, намекая на объяснение, которое Хонджун начинает с какого-то подобия жалобного скулежа.       — У меня ощущение, что все, кроме меня, смотрели этот чёртов фильм!       — Ну… — Сонхва пытается сдержать расползающуюся на губах улыбку. — Лично мне по должности положено знать «Бриолин» .       — Почему это?       — Ким Хонджун, я буквально работаю в декорациях этого фильма.       — Ну не похож же я на этого Траволту! — дуется Хонджун. — У меня нет в волосах ни капли геля!       — Зато ты стоишь одетый в белую футболку, чёрные джинсы и кожанку рядом с ретро-мобилем красного цвета, — быстро набрав что-то в телефоне, Сонхва поворачивает экраном к нему. — Действительно, вообще ничего общего! А, ладно, разница в том, что там нет крыши, а у тебя есть.       Он показывает кадр из фильма, на котором Траволта, одетый точно так же, как сейчас, сам Хонджун, щенячьими глазами смотрит на сидящую рядом миленькую блондинку.       — Предлагаешь мне найти себе такую же паиньку в спутницы? — Хонджун решает парировать наглой ухмылкой.       — Паиньку?       Сонхва хватает пары невинных взмахов ресниц, чтобы перевоплотиться в самого настоящего пай-мальчика. То, с какой естественной робостью он сжимает в одной руке бумажный пакет, а другой заправляет нежно-розовую прядь волос за ухо, достойно восхищённых оваций.       И если бы Хонджун не видел, как лукаво могут улыбаться эти губы, то никогда бы не поверил, что это всё хитрый обман. Да и не нужна ему никакая паинька, ему нужен — Пак Сонхва.       — Аврора, — произносит он уверенно и лишь после того, как недоумение стирает с лица Сонхва напускное благочестие, продолжает: — Её зовут не «Молния», а «Аврора».       — Аврора, — восхищённый шёпот слетает с пухлых губ. — Красиво.       — Ну, раз нравится… — Обогнув бампер, Хонджун вальяжно открывает дверь с пассажирской стороны: — Тогда приглашаю тебя на прогулку в нашей с Авророй компании.       Глядя на то, как красивое лицо Сонхва озаряют вспышки удивления и радости, Хонджун пытается вспомнить мотив той песни про красный «Бэнц».       — Чур, ты диджей, — он с хитрой улыбкой протягивает usb-провод, когда оба оказываются в салоне.       — Я? — отставив пакет куда-то назад, Сонхва с благоговейным трепетом принимает провод из его рук. — И ты не боишься, что я включу какую-нибудь жуткую попсу и оскверню твою чувствительную рокерскую душу?       — А с чего ты взял, что я не слушаю жуткую попсу?       — А слушаешь? — замешательство на лице парня выглядит одинаково прекрасно и уморительно.       — Открою тебе страшную тайну, — наклонившись чуть ближе, шепчет Хонджун. — Я иногда пишу для неё аранжировки.       — Вау, ты полон сюрпризов!       — Любишь сюрпризы?       — Именно, — кивает Сонхва. — Поэтому даже не спрошу, куда мы поедем.       Эта улыбка и невероятное мерцание в глазах заставляют Хонджуна с грустью подумать о том, что учреждения, регистрирующие браки, не работают круглосуточно. Потому что первым делом он отвёз бы Сонхва именно туда.

***

      Хонджун ведёт машину медленно: несмотря на то, что у их поездки есть конечная точка, он не спешит, чтобы вдоволь насладиться тем, как шум города, аккомпанирующий плейлисту Сонхва, сменяется расслабляющей тишиной пригорода.       Просьба побыть диджеем — коварный план, позволивший узнать о сидящем рядом парне куда больше. Хонджун не читает людей через слова или поступки, он слышит их через музыку, которой они наполняют свою жизнь.       Сонхва звучит загадочно, но не как детектив, а как глубина ночного неба. Бездонная, притягательная и освещённая миллиардом звёзд. Это Хонджун узнаёт из атмосферных звуков инди-рока, идеально вписывающихся в атмосферу летнего вечера.       Сонхва — стремление к чему-то, чего нет времени объяснять, ведь нельзя сбавлять шаг. И эта погоня в попсовых битах, которые Хонджун сам очень любит, поэтому незаметно делает погромче.       Все эти открытия — фоном, потому что он полностью сосредоточен на рассказе Сонхва о прошедшем дне. И очень кстати, что они уже выехали на более спокойный и ровный участок дороги: сложно не бросать кроткие взгляды на парня, который очень эмоционально рассказывает о выкрутасах посетителей.       — И тут звонит стационарный телефон на стойке. Чтобы ты понимал, он звонит о-о-о-очень редко. Почти никогда. Мы подумали, что это звонит босс, все сразу притихли, я взял трубку… А там…       Сонхва осекается, потому что сдержать крякающий смех уже никак не выходит, а Хонджун и не против — он находит его ещё более очаровательным, чем тот низкий и раскатистый.       — Чёрт, прости, это было очень смешно, — прикрыв рот рукой, говорит он.       — Теперь мне ещё интереснее узнать, кто позвонил!       — Один из посетителей застрял в туалете, потому что слишком экспрессивно повернул защёлку и сломал её, — задыхаясь в новом приступе смеха, всё же произносит Сонхва.       — Стоп, что? — Хонджун бросает на него полный недоумения взгляд. — Он застрял в туалете и позвонил вам на стационарный, чтобы вы его вытащили?       — Именно!       Их громкий смех сливается с высокой и протяжной нотой, которую тянет певец, явно хвастаясь, что женщина в красном танцует именно с ним, прислонясь щекой к щеке. Возможно, они бы даже за него порадовались, но вместо этого продолжают обсуждать всю нелепость ситуации.       Когда настаёт очередь Хонджуна рассказывать о прошедшем дне, он с удовольствием понимает, что Сонхва прекрасно осознаёт, что это не просто прогулка. И его допрос с пристрастием действительно намного приятнее любого интервью.       Тихие звуки финального проигрыша песни располагают к тому, чтобы закрыть глаза и раствориться в тёплом вечернем воздухе, но мгновение тишины нарушается неожиданно ритмичным вступлением новой композиции.       Тонкий слух цепляется за характерное шуршание электронных битов, свойственное всем песням из эпохи десятых годов. Обычно у Хонджуна глаз дёргается от такого качества звукозаписи, но появление гула бас-гитары мгновенно исправляет ситуацию. Она напоминает рокот мотора, что будто синхронизируется со спрятанным под капотом его «Авроры».       — Это какой язык? Итальянский?       — Испанский, — поправляет его Сонхва. — Итальянский мелодичнее.       — И о чём поют?       — Хм… — Тот замолкает, внимательно вслушиваясь в повторяющиеся слова припева. — Я не помню перевод полностью, но называется она — «Песчаная буря» .       — О! Там, наверное, про эмоции?       — Вроде бы больше про сложные отношения. На самом деле, в иностранных песнях мне больше нравится её ощущение, чем всё остальное.       — И как именно эта ощущается?       — Как вечерняя дорога, — не медля ни секунды отвечает Сонхва. — Вот сейчас идеальное совпадение вообще по всем фронтам.       — Ну раз идеальное совпадение, — сказав это, Хонджун тянется, чтобы прибавить громкость. — Надо наслаждаться моментом.       Мелодия стремительно разгоняется, чтобы на трамплине взлететь к лёгкому и наполненному неосязаемым светом припеву. Вроде бы в нём всего пара повторяющихся строк, но как будто бы больше не надо для этого мгновения.       Надеясь понять, насколько похожи сейчас их чувства, Хонджун бросает на Сонхва беглый взгляд. А потом ещё один и ещё. Если бы не необходимость следить за дорогой, он бы неотрывно любовался за тем, как красиво развеваются на ветру розовые пряди. Сонхва действительно наслаждается моментом, высунувшись в открытое окно и подставляя лицо ласковому встречному ветру.       Хонджун всё думал, как подгадать идеальные обстоятельства для лучшего эффекта, но они, кажется, сами пришли к нему в руки вместе с очередным «трамплином», для прыжка с которого снова начинает разгоняться мелодия.       Не произнося ни слова, он тянется к рычагу. Механизм тихо щёлкает, и крыша автомобиля начинает медленно складываться, открывая над ними начинающее загораться первыми звёздами небо.       Сонхва оборачивается на звук, глаза широко распахнуты, волосы растрёпаны — он выглядит так, будто ему показывают самый искусный фокус.       — Ты… серьёзно?       Хонджун пожимает плечами:       — Если наслаждаться моментом, то по полной.       Сонхва, охваченный ветром, смеётся — глухо из-за гудящего потока воздуха — а потом вдруг делает нечто совершенно безумное: встаёт во весь рост. Он опирается коленями о бардачок, раскидывает руки в стороны, будто собирается взлететь, и кричит. Вместо конкретных слов из его груди вырывается чистый, оглушительный крик, похожий на яркий салют в летнем небе. В нём радость и освобождение. Это крик человека, который вдруг понял, что он сможет всё, что захочет.       Хонджун в первый момент теряется в восхищении и тревоге от такой внезапности. Одной рукой он ещё крепче сжимает руль, а другую кладёт на талию Сонхва, крепко, уверенно, будто боится, что тот действительно унесётся в это небо.       — Сонхва, это не очень безопасно! — выкрикивает он сквозь ветер.       Но Сонхва только откидывает назад голову и поворачивает лицо к нему, чтобы показать, как красиво отпечаталось сияние звёзд в его больших глазах.       — Пожалуйста, не сбавляй скорость, — кричит он. — Я всю жизнь об этом мечтал!       И Хонджун… слушается. Потому что Сонхва — это нечто непостижимое, но такое желанное. В этом его окончательно убеждают электронные биты и какие-то мелодичные испанские слова.       Хонджун мог бы остановить его, заставить сесть, затормозить, включить здравый смысл. Но не делает ничего из этого. Он оставляет руку на талии, как символ безоговорочной поддержки, и давит на педаль чуть сильнее. Машина летит вперёд по ночной трассе, а ветер выдувает из них все ненужные мысли и переживания.       Песня сменяется на следующую, но Хонджун почти её не слышит. Он смотрит вперёд, но чувствует тепло под ладонью, слышит сквозь шум этот крик — свободы и чистого счастья. И он вторит ему так же громко, желая слиться в этом бескрылом полёте. Потому что в этот момент кажется, что даже если они врежутся в звёзды — это будет самый правильный путь.

***

      — Вау! — осипшим от крика голосом произносит Сонхва, когда Хонджун паркует автомобиль в конечной точке их пути. — Здесь так красиво!       Стена из кустарников и деревьев скрывает «Аврору» и её пассажиров от внешнего мира, позволяя сосредоточиться на том, что впереди: перед капотом — низкий обрыв, по которому можно даже спуститься на дикий пляж, а дальше — безбрежная чернота моря, повествующего их умиротворённым шелестом волн. А над ними — необъятный купол звёздного неба, освещённый холодным светом полной Луны.       — На закате здесь ещё красивее, но его мы посмотрим в следующий раз, — с воодушевлением говорит Хонджун, но, быстро осознав, что это вообще-то не от него зависит, добавляет: — Если ты захочешь.       — Захочу, — мгновенно отвечает Сонхва. — Это же какое-то особенное место, я прав?       Хонджун жалеет, что в таком освещении невозможно разглядеть, проступили ли на лице напротив краски эмоций, но хватает и отведённого куда-то в сторону взгляда, чтобы всё понять.       — Да, — прочистив горло отвечает Хонджун. — Особенное. Я иногда приезжаю сюда, чтобы поработать над музыкой или лирикой. Особенно когда не получается и просто всё… мешает. Тут ничего нет, кроме ветра и веток, и мне это помогает сосредоточиться.       — Ого… интересно. Я думал, что рокеры, ну… — Сонхва машет рукой неопределённо, — ищут вдохновения в контрастах и ярких эмоциях, а ты приходишь сюда, чтобы поговорить с кустами.       Хонджун усмехается:       — Они не перебивают.       Сонхва хихикает, но в этом смехе слышится что-то смущённое, почти трепетное. Как будто он не ожидал, что его пустят в это личное — не просто место, а ритм жизни, в котором есть тишина, одиночество и песня о прядях цвета клубничного мороженого, спрятанная на одной из страниц блокнота с лирикой.       Повисает пауза. Они смотрят друг другу в глаза, не отводя взгляда. Тихие звуки музыки, шум моря и ветер сливаются в такую хрупкую тишину, что любое движение или вздох способны нарушить её или остатки каких-либо границ.       Хонджун уже думает — «вот оно», но мысль прогоняет внезапно громкий хлопок.       — Вот чёрт! — Сонхва ударяет себя по лбу. — Я забыл совсем!       — Что забыл?..       Хонджун растерянно моргает, пока парень, развернувшись назад, начинает наощупь что-то искать.       — Я тут это… — виновато лепечет, извлекая два пластиковых стакана из бумажного пакета. — Но думаю, что они уже не в кондиции.       — Это то, о чём я думаю?       — Угу, — кивает Сонхва. — Я подумал, что одного на двоих было маловато, но…       То, с какой уверенностью Хонджун забирает один стакан и начинает шариться в пакете в поисках соломинок, заставляет Сонхва растерянно замолчать.       — Знаешь, что? — заявляет он, вставляя соломинки в их стаканы. — Клубничный милкшейк вкусный в любой кондиции. Вот!       В подтверждение своих слов, Хонджун делает показательно большой глоток. Несмотря на долгое пребывание в тёплом месте, коктейль всё ещё хранит несколько капель прохлады. Он сейчас ещё слаще, и это именно то, что нужно!       — Восхитительно, — с довольным причмокиванием говорит Хонджун.       И Сонхва ему верит: в следующий же миг обхватывает губами соломинку.       — Ммммм, — удивлённо мычит он, не открываясь от милкшейка.       — Мгмммм, — с усмешкой вторит ему Хонджун.       Не желая больше отвлекаться от вкусного лакомства, они снова погружаются в момент, только в этот раз не отрывая взглядов друг от друга.       Когда доходит очередь до выскребания самого вкусного со дна, до слуха доносится смутно знакомая мелодия. Судя по блеску во взгляде, Сонхва её тоже узнаёт, но ничего не говорит, предпочитая столь же увлечённо, как и сам Хонджун, собирать трубочкой осевшие сливки.

«Заднее сидение, свет выключен, окно открыто, музыка на полную».

      Хонджун любит музыку именно за подобные попадания в момент, хоть даже иногда становится жутко от того, насколько оно точное.       Вычистив всё до конца, Хонджун первым делом смотрит в зеркало, чтобы избежать очередного казуса с остатками милкшейка на лице. Удостоверившись в том, что всё нормально, он разворачивается к Сонхва, что убирает стаканы в пакет.

«Так поцелуй меня на заднем сиденье моего винтажного Бэнца. О, кого заботит завтрашний день?»

      Когда тот поднимает лицо, то Хонджун, сам от себя такого не ожидая, громко прыскает со смеху.       — Эй? Что не так?              Глаза Сонхва округляются так сильно, что ситуация становится ещё забавнее.       — У тебя… — он указывает на верхнюю губу. — Пенка.       — Где?       Сонхва подаётся вперёд, не глядя в телефон, не ища отражения, а просто начинает наугад тыкать пальцем в лицо.       — Тут?       Он указывает слишком влево, потом — вообще в район щеки, затем почти попадает, но снова мимо.       — Нет, ещё… — Хонджун качает головой, и в голосе его уже больше смеха, чем серьёзности. — Ниже. Левее. Да не на подбородке же!       — Я стараюсь! — театрально возмущается Сонхва, продолжая «искать» пенку вслепую. — Мог бы помочь!       И если бы парень обиженно надул губы, то Хонджун бы с радостью достал салфетку и стёр коварную пенку, но на лице напротив улыбка лукавая, хищная, провоцирующая.       И Хонджун сдаётся ей, потому что держаться больше нет никаких сил. Стихийно поддавшись вперёд, он накрывает губы Сонхва своими. Но не страстно и порывисто, как просил изначальный импульс. Этот поцелуй — дыхание трепетного ожидания, свойственное неопытным подросткам. И Хонджун его не стыдится, потому что с самого начала чувствовал себя именно подростком, застигнутым врасплох первым настоящим влечением.       Он вкладывает в этот поцелуй — всё: восторг первой встречи, первый и все последующие клубничные милкшейки, идиотские мысли, этот вечер, смех, крик на ветру, песни в дороге. Всё то, что он уже разделил и намерен разделить с этим невероятным человеком, въехавшим в его сердце на четырёхколёсных роликах.       Сонхва откликается сразу — растерянно, но жадно, будто желал, чтобы это наконец случилось, но до сих пор не верит, что оно всё же происходит. Его рука касается плеча Хонджуна, чуть цепляется, и в этом прикосновении — та же дрожь, что в животе от слишком сладкого, слишком правильного момента.       Когда лёгкие начинают гореть от недостатка кислорода, они отстраняются немного и заглядывают друг другу в глаза.       Хонджун не знает, сколько прошло времени, оно будто бы вообще замерло, потому что прямо сейчас певец снова поёт фальцетом ту самую строчку.       — Так поцелуй меня на заднем сиденье моего винтажного Бэнца, — задыхаясь от чувств, вторит ему Сонхва.       На блестящих от поцелуя губах расплывается ещё более красноречивая улыбка — знак, что никаких границ больше нет и быть не может, конечно, если сам Хонджун не против.       И каким же идиотом нужно быть, чтобы противостоять?       Не медля больше ни секунды, Хонджун перелазает на заднее сидение, попутно увлекая за собой Сонхва. И вроде бы перемена не большая, но из-за того, как уверенно парень седлает его бедра и впивается губами, начинает казаться, будто бы они перемахнули через несколько свиданий.       На языке ощущается сладость коктейля и от осознания, что то, что ранее казалось клубнично-невинным, теперь теряется в страстном сплетении губ и языков, окончательно сносит крышу. Никакой мягкости и трепета — они остались на передних сиденьях. Сейчас оба охвачены жаждой, взрощенной за все эти недели игры в постоянного посетителя и улыбчивого официанта.              И силу этой жажды Хонджун показывает, углубляя поцелуй всё больше и больше, буквально поедая такого же жаждущего Сонхва. Тот выгибается навстречу, цепляется за ворот его кожаной куртки, потом за плечи и, словно чувствует, насколько жарко в ней партнёру, принимается её кое-как стягивать. Хонджун помогает, освобождая сначала одну руку, затем вторую, и бесстыдно устраивает их на ягодицах Сонхва. Стоит слегка сжать пальцы, как вместо жадного вздоха вырывается стон. Мелодия. Такая тихая, но такая желанная, достигнув ушей Хонджуна, проникает в кровь и устремляется обжигающими потоками в самый низ живота.       Губы соскальзывают, хаотично припадая к щекам, подбородку, шее. Когда Хонджун, увлекшись нежностью смуглой кожи, скользит языком вдоль бьющейся бешеным пульсом артерии, Сонхва начинает задыхаться и, повинуясь иррациональному инстинкту, зарывается пальцами в волосы на его затылке, чтобы прижать плотнее.       Хонджун повинуется, терзая красивую длинную шею влажными поцелуями и скользя всё ниже к распахнутому вороту рубашки. Сонхва дышит гулко, рвано, отчаяннее подставляется под его губы, страстно целует сам туда, куда может дотянуться в таком положении. Его возбуждение крепнет, упирается в сдавленный джинсами член Хонджуна, и тот несдержанно стонет, осознавая степень их стихийного безумства.       Он шепчет что-то между поцелуями — неразборчиво, бессмысленно, губами к щеке, к шее, возвращается к губам снова. Сонхва отвечает только звуками, пальцами, плавными движениями бёдер, говоря без слов, что готов раствориться в Хонджуне.       Хочется ещё ближе, ещё сокровеннее, и первым шаг к этому делает Сонхва, принимаясь непослушными пальцами расстёгивать пуговицы на рубашке. Оторвавшись от его упругой задницы и явно оставив красные следы от пальцев даже через плотную ткань джинсов, Хонджун пытается помочь, хоть у самого трясутся руки. Наконец полы рубашки распахиваются, открывая его рукам доступ к стройному и смуглому телу.       Хонджун скользит руками по умопомрачительным изгибам талии, а губами припадает к острым линиям ключиц. Снова чувствует длинные пальцы Сонхва в своих волосах и силу его желания в требовательном сжатии. Движения бёдер становятся размашистыми и уверенными, а темп — быстрее. Он словно намерен выбить из Хонджуна столько же сладких стонов, сколько слетело с его раскрасневшихся от поцелуев губ.       Слишком жарко. Всё ещё слишком много одежды. И как назло слишком мало места для того, чтобы отдаться этому сумасшествию до конца. Оба это понимают, но останавливаться не собираются — влечению, вспыхнувшему так внезапно и долго томившемуся в ожидании, нужно дать выход, иначе оно уничтожит их изнутри.       Чтобы поскорее достигнуть желанного пика, Хонджун начинает двигаться, отдаваясь ощущениям без остатка. Предвкушение экстаза крадётся медленно от самых пальцев ног, и чем выше оно поднимается, тем громче становятся их стоны и ближе прижимаются тела. Губы уже не смыкаются для поцелуев, поэтому они просто соприкасаются ими, обмениваясь крупицами кислорода, которого уже катастрофически не хватает.       Первым в объятия оргазма сдаётся Сонхва: его тело начинает дрожать от силы обрушившегося наслаждения, а глаза закатываются. Великолепие этого момента становится для Хонджуна собственным апогеем, и спустя несколько рваных движений он чувствует, как сладкая волна блаженства пробегает по мышцам.       Они дышат загнанно, но практически синхронно, позволяя звукам музыки и шуму моря постепенно проникать в ту новую реальность, которая только что родилась из искр поглотившего их чувства.       Песня заканчивается, и начинается другая — какая-то баллада. Взгляд становится осознаннее, дыхание — ровнее, а внутри вместо пугающего опустошения, которое свойственно внезапным ошибкам, расплывается трепетное тепло.       Волосы Сонхва растрёпаны, а в глазах блеск, способный затмить все бесчисленные звёзды, что стали немыми свидетелями их вспышки, а губы… Его губы приоткрыты в ожидании и округлены беспокойством, которое Хонджун спешит развеять собственной улыбкой.       — П-пенка, — наконец говорит Сонхва, указывая на опухшие губы. — Осталась?       И от этого вопроса Хонджуну хочется кричать. Чтобы его вопль разнёсся по всей округе, оповещая каждого о том, что он без ума от этого парня.       Пак Сонхва — упорядоченный хаос. Это Хонджун услышал сначала в его крякающем смехе, а потом в сладостных стонах.       — Нет, я очень постарался, — сказав это, он утыкается носом в ложбинку меж ключиц.       — Какой молодец!       В знак благодарности Хонджун получает поцелуй в макушку.       Когда их взгляды снова встречаются, оба начинают по-идиотски хихикать, раззадоривая друг друга, но не желая рассмеяться в полный голос.       — То неловкое чувство, когда пытался изображать пай-мальчика, но спалился, — говорит Сонхва, с притворной стыдливостью смахивая со лба прилипшие пряди.       — В тот момент, когда упёрся своим стояком в мой? — ехидно уточняет Хонджун.       — Именно!       Сонхва нарочно толкается бёдрами, выбивая из него сдавленный стон, за что получает шлепок по ягодице.       — Это получается, что никакой ты не паинька, а самый бэд бооой? — последние слова Хонджун пропевает на манер старой прилипчивой песни.       Сонхва сквозь смех отвечает:       — Всё как в твоём любимом «Бриолине»?       — В смысле?       — Главная героиня тоже в конце превращается из милашки в «бэд гёрл», чтобы соответствовать своему «бэд бою» Траволте.       — Хочешь сказать, что ты ради меня?..       Хонджун многозначительно играет бровями.       — Уж поверь, то, что я из-за тебя испачкал одежду, о многом говорит.       — Никто для меня такого ещё не делал!       — Поэтому советую оценить по достоинству.       Новый порыв смеха Сонхва Хонджун глушит в нежном поцелуе. Он длится недолго, но достаточно, чтобы описать, насколько он ценит его присутствие.       — Вообще-то…       Вновь сбившееся дыхание заставляет Сонхва говорить прерывисто:       — Я думал, что мы купаться приехали.       — А, так ты поэтому рубашку начал расстёгивать?       — Ну да, — невозмутимо отвечает Сонхва.       — В принципе, согласен, помыться лишним не будет.       — Не будет.       Коротко облизнув губы и рассудив, что раз Сонхва до сих пор сидит на нём и никуда сдвигаться не собирается, Хонджун с игривой улыбкой спрашивает:       — В море, думаю, лучше не лезть, а вот что насчёт душа у меня дома?       — Только душ и ничего кроме душа, — неожиданно строго заявляет Сонхва.       — Ты решил снова прикинуться пай-мальчиком?       — Мне на работу завтра рано вставать.

***

      Когда звук электронного замка эхом растворился в темноте квартиры Хонджуна, время уже перевалило за полночь. Выдав Сонхва сменную одежду, он отправляет его в душ, а сам садится на кухне, терпеливо ожидая свою очередь. Но как бы Хонджун ни пытался совладать с соблазном — всё же сдаётся ему покорно и без сожалений, а всё потому, что теперь даже такое ничтожное расстояние ощущается мучительно.       Горячая вода течёт по коже, скользит между телами, растворяя остатки неловкости, превращая их прикосновения в нечто простое и необходимое, как дыхание. А потом они ложатся спать. Точнее, пытаются. Простыня сбивается, прохладный воздух из раскрытого окна контрастирует с обжигающими кожу прикосновениями, и вместо сна — долгие разговоры вполголоса, смех, тишина, поцелуи, снова прикосновения. Всё мешается — ночь и день, реальность и что-то неуловимо красивое, будто они ещё не проснулись, но уже и не спят.       Когда по комнате разносится трель будильника, Сонхва с недовольным вздохом тянется к тумбочке. Коротко усмехнувшись, он отключает его и возвращается в объятия Хонджуна.       — Напишешь менеджеру, что заболел? — шепчет он куда-то в макушку, прижимая обнажённого парня ещё ближе.       — Что увольняюсь.       — Серьёзно? Так радикально?       В предрассветной тишине удивление Хонджуна звучит оглушающе.       — Вообще-то я собирался сказать ему об этом в тот день, когда ты впервые зашёл.       — Почему?       — Устал, вымотался, всё надоело. Эта приторная атмосфера, эти ролики. Знаешь, как от них ноги болят?!       Чем больше Сонхва говорит, тем сильнее удивление выгибает брови Хонджуна.       — А почему тогда не уволился, а почти… месяц… даже больше месяца ещё проработал?!       Сонхва с ответом не спешит — улыбается, глядя в потолок, будто там есть ответ.       — Ты, — слетает с губ смущённое. — Думал, вдруг ты снова придёшь и не сможешь что-то выбрать, а никто и не знает, как тебе понравился клубничный милкшейк.       Хонджун действительно пришёл. И остался. Только, как оказалось, не в кафе, а в сердце официанта, чьи волосы так похожи на клубничное молоко. В голове отрывками киноплёнки проносятся все их встречи, в каждой из которых была улыбка Сонхва, восхищённый взгляд Хонджуна и сладость на губах.       — Стой, — внезапное осознание настигает Хонджуна. — У вас же не существовало никакой акции с сэндвичами, да?       — У кафе — нет, а у меня — да, — с озорной улыбкой отвечает Сонхва. — И, если хочешь, она будет действовать бессрочно.       — Хочу! Бессрочно хочу!       — Вот и договорились!       Опьянённый всем происходящим мозг Хонджуна снова извлекает из вех памяти внезапную мысль:       — Кстати! Раз уж ты решил менять работу…       Воскликнув неожиданно громко, он прислоняется лбом ко лбу Сонхва и переходит на заговорщицкий шёпот:       — Техник из студии, в которой мы иногда записываемся. Кстати, это тот самый красавчик, которого Уён пытался очаровать своей стряпнёй. Так вот, он сказал мне, что они никак не могут найти администратора. Не хочешь кардинально сменить жизнь и стать ближе к музыке?       — А что, если хочу?       Вместо ответа Сонхва получает поцелуй — тягучий, спокойный, но говорящий о счастье, взрывающемся под кожей разноцветными огнями.       — Тогда сегодня же поедем туда, — шепчет Хонджун в самые губы. Сонхва улыбается, притягивая её ближе.       — Знаешь, быть ближе к музыке… это звучит как мечта!       Хонджун понятия не имеет, чем там закончился этот чёртов «Бриолин», но абсолютно уверен в том, что лично их с Сонхва история будет ещё долго играть какой-нибудь энергичной песней, в которой-то и слов особо нет, лишь бесконечно повторяющееся:

«Мы всегда будем вместе!» .