Я тебя купил

Д. Воздух тяжелый и влажный. Автомобили на парковке стоят, словно железные призраки, подернутые дымкой запотевших боков. У входа в банкетный зал в дорогом отеле — швейцар, натянутый, словно подвешенный к самому небу стальным тросом. На темно-синем костюме блестит яркая золотая эмблема. Джисону на секунду кажется, что одень его в такой же костюм — и ничем он от швейцара отличаться не будет. — Кто ты такой, и куда ты дел моего друга? — Чанбин весело хохочет, хлопая себя по бедру, пока рассматривает его, поправляющего черную атласную рубашку. — А что не так? — невозмутимо отзывается Джисон. — Или ты звал, надеясь, что я не приду? Я бы хотел посмотреть на всю эту тусовку. Ты же что-то в ней находишь. Чанбин криво усмехается: — Я просто люблю тусоваться, а вот ты нашел там определенно кого-то конкретного. Джисон демонстративно игнорирует его. «Верхнюю пуговицу на рубашке расстегнуть или оставить застегнутой?» — Детка, вылезай, — Чанбин открывает Хенджину дверь и практически вытягивает его за руку из автомобиля. Тот мнется, когда они снова оказываются рядом. — Здравствуйте, президент… господин… Хан! — Бормочет он сбивчиво и кланяется слишком низко. Брови сами удивленно приподнимаются, как и улыбка, которая сама приклеивается к лицу. Этот новый любовник Чанбина очень забавный. — Ну-ну, — друг поднимает Хенджина в вертикальное положение и хлопает его по плечу. Он смотрит на Джисона насмешливо и машет перед его лицом пальцем. — Это мой забавный парнишка, нечего заглядываться! Тем не менее, Чанбин показывает на Хенджина руками так, будто презентует покупателю новый автомобиль. Оно и понятно: модельная внешность и рост, красивое лицо. И, пусть Хенджин и кажется Джисону «слишком», он не может отрицать его привлекательность. Хенджин в вельветовом бордовом костюме выглядит одновременно и шлюхой, и принцем, и Джисону сложно воспринимать эту противоречивую двойственность. Чанбин что-то шепчет Хенджину в ухо, тот ржет на всю улицу, запрокинув голову, а после — резко затыкается, испуганно прикрывая рот рукой: — Извините, — говорит он, хлопая глазами. Джисону абсолютно плевать на невоспитанность друга и его любовника. «Все же расстегнуть». Финальный взгляд на свое отражение в боковых зеркалах авто финальным не становится: Джисон смотрит на себя в витрине отеля, когда они подходят ко входу, оценивает себя в огромном зеркале в холле, ловит свой искаженный взгляд на пузатом боку отполированной серебряной вазе в коридоре. Во всех отражениях он выглядит по-разному, и сам понять не может: он и есть такой, кусочковый, или это он просто не может увидеть себя цельным? Чанбин с Хенджином идут впереди, переговариваясь о чем-то, Джисону не интересно: он выискивает в толпе то лицо, ради которого выбрался из дома. Ради которого Сынмин прислал ему в пентхаус мастера по волосам, стилиста и еще несколько молодых девушек, которые только и делали, что говорили ему комплименты, перебивая друг друга, смеша их абсурдностью. «Мужественный кадык — это что вообще за комплимент такой?» В зале пусто: люди кучкуются, рассредоточившись у бара, на диванчиках, за столиками. В зале холодно: Джисон раздраженно берет у мимо проплывающего официанта чистый виски со льдом. В зале слишком темно: его слепят точечные светильники, мягкие бра и круговая подсветка по периметру потолка. — Мы тут прогуляемся, поболтаем с людьми, — Чанбин тычет его локтем в ребро (нет, все же надо сказать ему, чтобы перестал так делать — больно!), — тебя кому-нибудь представить или сам справишься? В зале становится людно: рябь людей превращается в волну, когда все тела невольно поворачиваются в одну сторону. В зале становится жарко: лед во рту ощущается раскаленным углем, а стакан почти выскальзывает из вспотевших ладоней. В зале становится слишком ярко: Джисон невольно жмурится, когда смотрит на дверь. В которую входит Минхо. На нем белый костюм, который ему прислали домой курьером. Джисон сам подбирал референсы для Сынмина, чтобы тот нашел подходящий по размеру и скорости доставки. Он несколько раз растерянно моргает, прежде чем поворачивает голову на радостное и громкое: — Наш главный актер пришел! Лино! — Чан радостно хлопает в ладоши и машет рукой, призывая подойти. Минхо не смотрит на Джисона, когда проходит мимо. Он лишь присаживается за барную стойку на краешек стула, красиво вытянув одну ногу, дотрагиваясь мыском туфли до пола. То бедро, что оказалось на стуле, распласталось по нему, сочное и большое. Чан разговаривает с кем-то из исполнительных продюсеров и почти вежливо кивает, попивая что-то вообще не похожее на алкоголь. Минхо застенчиво кивает и улыбается, когда ему машут или кивают коллеги с разных концов зала. Джисон не ощущает себя долгие минуты: он врастает в стену позади, становится с ней единым целым и просто наблюдает за Минхо, размышляя. Как подойти к нему, корректно для окружающих? Нельзя вести себя так, будто он знает его так близко, что кусал за бедра. Нельзя вести себя так, будто ему все равно: никому в зале не все равно на Минхо. Кроме, возможно, Чанбина. Это раздражает больше всего: актрисульки делают уже третий почетный круг мимо него, пытаясь сделать так, чтобы Минхо инициировал общение. Пару девушек уже подходили к нему напрямую, шутили и жеманничали, покачивая своими кукольными головками на тонких шеях. Пара мужчин уже успели развлечь Минхо: он искренне и заразительно смеялся рядом с ними. Бесит. С ним он так не смеялся. Наконец, Минхо снова остается в небольшом пузыре метр на метр, в котором нет никого, кто бы его веселил, завлекал или занимал разговорами. Джисон думал, это паломничество никогда не кончится. Два почти кошачьих глаза простреливают его до позвоночника, когда смотрят на него в упор. Пухлая верхняя губа Минхо округляется, чуть показывая два крупных передних зуба, когда он беззвучно говорит: — Здравствуйте. Стена отталкивает Джисона, выплевывает в зал, хлопает по спине, придавая скорости. Он стремительно приближается к Минхо, идет на него, словно собирается поймать, как вдруг сильная рука разворачивает его, крепко хватая за плечи. — Дамы и господа! — в Чанбине столько децибелов, будто ему в горло встроили микрофон. — Добро пожаловать на вечеринку, посвященную началу съемок нашего фильма! Зал довольно гудит, раздаются дружные хлопки и даже пару одобрительных свистов. — Меня вы все знаете, — улыбается Чанбин под одобрительные смешки, летающие по залу, — а вот этот парень вам вряд ли знаком! Дежурная улыбка натягивается автоматически, хотя улыбаться некому: в зале одновременно десятки и только один человек. Лица перед ним: смазанные и нечитаемые, словно кто-то случайно капнул чаем на свежую печать в документе. — Только парнем его не называйте, пожалуйста, — смеется Чанбин, сотрясаясь всем телом. — Это Хан Джисон, владелец HN Entertainment. Наш главный спонсор и… — Чанбин заговорщицки понижает голос, прежде чем закончить, — дистрибьютор будущего фильма! Хлопки, радостные возгласы и удивленное бормотание катится по залу, отражаясь от стен, множась и раздражая еще больше. — Знаю, знаю, человек серьезный, и вы сейчас наверняка в полном ужасе, — Чанбин продолжает представление, похлопывая Джисона по плечу, — но на наших вечеринках в честь начала съемок у нас нет должностей и статуса, мы просто отдыхаем перед… — друг поднимает бокал шампанского над головой и выкрикивает торжественно и азартно, — перед началом адской пахоты! — Перед началом адской пахоты! — Вторят со стороны бара, диванчиков и кресел. Со стороны столов с едой и из коридоров в туалет. — Перед началом адской пахоты, — из десятка голосов этот — мягкий и высокий, покрывается паутинкой сарказма. Как, кажется, и все, что он произносит. Крепкая рука отпускает, и ухо греет горячий насмешливый шепот: — Иди теперь к своему актеру, а то как дикий стоишь пялишься. Джисон фыркает и расслабляется под добрым взглядом друга. Все это представление — ради защиты, а не для того, чтобы он поймал паничку от устремленных к нему взглядов. — Спасибо, — он смеется и легонько ударяет Чанбина по груди кулаком. Минхо потягивает какой-то зеленый коктейль, вяло вставляя негромкие реплики в разговор: Чан сидит уже ближе и вещает о чем-то, размахивая длинными руками. — О, — радостно восклицает Чан, когда Джисон подходит к ним, — а вот и наш кормилец! Господин Хан, а как вы считаете, в каждом ли фильме должна быть любовная линия? На него смотрит Минхо, сам Чан и еще несколько человек, которых он совершенно не знает. — Судя по финансовым отчетам моей компании, любовь хорошо продается, — Джисон пожимает плечами, — секс продается. А намеки на любовь и на секс продаются еще лучше. Тот же фансервис. Хороший поцелуй супергероя и его дамы сердца может немножко спасти даже плохой сценарий. Минхо рядом фыркает так громко, что стоящие рядом люди бросают на него испуганные взгляды. Это невоспитанно — фыркать на слова владельца HN Entertainment. — Вот и я говорю, — смеется Чан, — а вот наш актер Лино считает, что любовная линия не обязательна. — Неужели? — Джисон надеется, что Минхо достаточно умен, чтобы считать его угрожающий тон и начать вести себя, как подобает. Но Минхо пожимает плечами: — Если я с вами спорю, это не всегда значит, что я с вами не согласен. Может, мне хочется вытянуть из вас больше аргументов? Он смотрит только на Чана. Который смотрит только на него. Джисон чувствует, что его заводит эта показательная непокорность. И бесят эти взгляды. — Действительно? — игриво подначивает Чан, — но может, и у вас есть аргументы в пользу историй без любовных линий? Минхо хмыкает, отпивает немного из своего бокала и чуть наклоняет голову, когда отвечает: — Например, можно написать хороший сценарий, чтобы его не нужно было спасать поцелуем? Что если наличие любовной линии в фильме не про любовь это уже капитуляция? У нас слабый сценарий, пьяный режиссер, плохая идея и отвратительная игра актеров, так что мы спасаем все сексом! Чан смеется: — Но бывают же хорошие фильмы не про любовь с хорошими любовными линиями. — Но редко, как и в жизни, — Минхо салютует бокалом и допивает коктейль до конца, смотря прямо в глаза Джисону. Чан разводит руками: — Что ж, тут даже спорить не буду, — и тоже допивает свой напиток. Компания смеется, кто-то нервно, кто-то искренне, забавляясь подобными разговорами. Джисону хочется расстегнуть еще одну пуговицу на своей рубашке. Взгляд от Минхо приходится отрывать намеренно, чтобы не пялиться слишком откровенно у всех на виду. Он скользит взглядом по безликим фигурам и натыкается на Чанбина с Хенджином. Они стоят в кругу людей (Джисон узнает исполнительного продюсера, остальные, судя по одежде, тоже имеют достаточно высокий статус), Чанбин рассказывает что-то, иллюстрируя речь обильной жестикуляцией. Хенджин рядом с ним, слушает с чуть приоткрытым ртом, абсолютно потерянный в Чанбине. Его восторг почти осязаем, и Джисон чувствует это обожание через весь зал. Чанбин периодически поворачивается к нему, любуясь его восхищением, и довольно щурится. В груди Джисона колет что-то похожее на зависть, и он смотрит на Минхо. Тот бросает на него взгляд, полный холодного вызова, на секунду дернув бровью, и отворачивается. Он весь — в защите. Хенджин весь — в открытом обожании к Чанбину. «И только ли дело в деньгах?» — проносится в голове у Джисона. Во взгляде Минхо и еще что-то, что-то комнатной температуры, но недоверчивое и такое хрупкое, что Джисон думает, что он выдумал это что-то, чтобы не было так обидно. Он отходит от компании Чана, чтобы коротко обсудить с исполнительным продюсером встречу, на которой нужно решить несколько денежных вопросов. Чтобы не смотреть на Минхо, Джисон встает к нему спиной, и ему удается быстро влиться в разговор. Он не любит большие скопления людей и уже устал от человеческого гудежа вокруг. Взгляды хочется стряхнуть, от улыбок спрятаться, а лицо наконец расслабить. Джисон напряжен и насторожен, он надменно задирает подбородок, снисходительно усмехается и разговаривает, чуть скалясь. Жестикулирует двумя пальцами, жестко очерчивая свои границы. Были бы иглы на спине — и их бы поднял. Внезапно тело само резко разворачивается на мелодичный перезвон смеха, который раздается у него за спиной. Чан с Минхо флиртуют. Чертов режиссер что-то говорит Минхо с игривым выражением лица. Сучонок-актеришка заливается искренним и счастливым смехом, хлопает в ладоши и поддакивает. Он оглядывается, просит что-то у бармена и через пару секунд получает засахаренную вишню на салфетке. Он берет ее за черенок и садится, нога на ногу, поигрывая стопой, словно она не в мужской обуви, а в женской туфельке. Он водит вишней по своей нижней губе, аккуратно и медленно кладет ее на язык, сложенный в форме лодочки. Он ест, медленно моргая, смотря на Чана в упор. Чан завороженно наблюдает за этим, по-блядски облизывается в тот момент, когда губы Минхо обхватывают ягоду. И сжимает колено Минхо в своей большой ладони, впиваясь пальцами в плоть бедра чуть выше. Белоснежная ткань брюк покрывается складками. Джисона начинает подташнивать. Ужас перед ускользающим и неуловимым Минхо, доступным другим Минхо, приподнимает волоски на руках, заползает под ребра, мешает дышать. Свобода Минхо, обнаженная и яркая, смеется над Джисоном, утратившим контроль. Был ли этот контроль у него вообще? Перед глазами Джисона плывет все, кроме лица Минхо, кроме руки на его колене. Вишня снова и снова пропадает у него во рту. Язык, влажный и розовый, утягивает красную ягоду, покрывая ее слюной. Все практически в слоу-мо, но Джисон оказывается рядом слишком быстро. Плечо ноет — видимо, он столкнулся с кем-то по-дороге. — Простите, — говорит Джисон чужим голосом, скрипучим и сухим, — у вас, кажется, серый Hyundai? Минхо сбрасывает с себя все игривое настроение и хмурится. Его голос резче и ниже обычного: — Да, а что случилось? Джисон наслаждается сменой настроения, которую он вызвал. — Мне кажется, вашу машину ударили, — врет он. Минхо срывается с места, не извинившись за уход, и почти бежит в сторону выхода. — Я за ним прослежу, — уверенно говорит Джисон. Пока он идет за Минхо, он все же расстегивает еще одну пуговицу на своей черной шелковой рубашке. М. Он чувствует себя собственностью. Квартирой для сдачи, которую пришли проверить. Автомобилем, который осматривают на предмет царапин после долгой парковки. Дорогой сумкой, которую оглядывают — не запачкалась ли? Взгляд господина Хана — как поводок, за который дергают непослушную собаку. Среди всех взглядов именно его — ясно ощущается на коже. Когда Джисон отходит от их компании, Минхо дышится легче: Чан комфортный и абсолютно не давит, что бы про него не говорил Хенджин. Рядом — Пак Соён и Вон Ханыль — друзья его героя по фильму, гафер, звукорежиссер и хореограф-постановщик танцевальных номеров. — Да ладно любовные линии как таковые, — говорит Пак Соён и хихикает, — вот эти идиотские наигранные сцены флирта — вот что действительно ужасно в фильмах! — Она права, — кивает хореограф, — это даже по языку тела такое клише, а уж когда рот откроют… Чан оживляется: — Я почти уверен, что мы сможем сымитировать типичную сцену, даже не обговаривая то, как она будет выглядеть! — Заставим Минхо и Соён столкнуться посреди зала, разлив напитки, извиняться, а потом залипать друг на друга, многозначительно пялясь в глаза? — у Ханыля улыбка доходит до ушей. Минхо представляет эту картину и усмехается: до того нелепо в его воображении выглядят лица окружающих, когда увидят подобное. Ради этого представления он даже готов облить коктейлем белоснежный костюм, который ему прислал господин Хан. По правде говоря, он будет даже рад сделать это. Чан морщится и цокает: — Ну это уже слишком. А если не менять ничего? Кто-то сможет мне показать типичную флирт-сцену за барной стойкой? Ханыль наклоняется к Соён, заключая ее в кольцо своих рук, упирающихся в барную стойку: — Детка, одна здесь отдыхаешь? Соён юрко поворачивается, оставляя между их лицами всего пару сантиметров, и скромно опускает глаза вниз, поправляя прядь волос: — Похоже, теперь уже и не одна… Они выглядят так нелепо, что Минхо взрывается смехом. Остальные поддерживают, Чан утирает слезу, выступившую в уголке глаза. — Какой ужас, — говорит он, — но, должен признать, получилось очень дорамно! Минхо тоже тянет покрасоваться, поэтому он просит у официанта вишенку, которой украшают напитки. — Сейчас, — говорит он, подхватывая ее с салфетки за черенок, — будет версия из более высокого рейтинга, на стриминг-платформах. Но предупреждаю, — он приподнимает одну бровь, обводя компанию взглядом, — это будет отвратительно! — Ура-а, мерзости, — довольно тянет хореограф, — давай! Минхо сидит, тряся ногой, и пошло играет с ягодой у своего рта, кладет ее на влажный от слюны язык и пялится долгим притворно-эротичным взглядом Чану в глаза. Режиссер тут же подыгрывает: наигранно томно вздыхает и кладет руку Минхо на колено. — Это же фам-фаталь! — Говорит он насмешливо, сохраняя псевдо-соблазнительное выражение лица. Минхо чувствует, что еще секунда и он, как и вся компания, взорвется новой волной истерического хохота, как слышит над собой серьезное и скрипучее: — У вас, кажется, серый Hyundai? 🌑🌒🌓🌔🌕🌖🌗🌘🌑 Минхо припарковался за отелем, а не на главной парковке, поэтому идет не к главной двери, а в коридор, за которым технические помещения и туалеты. Как только он выходит на черную лестницу, спину пронзает боль: сильные руки вжимают его в стену. — Что. Это. Блять. Было? — господин Хан чеканит каждое слово, несколько капель его слюны попадают на лицо Минхо. Спина трется о шершавую стену позади, а удивление не дает сосредоточиться. — Что? — спрашивает Минхо рассеянно и делает попытку сбросить с себя руки, — мне нужно к машине… — Тебе нужно отвечать на вопрос! — Лопатки снова ударяются о стену. — С твоей тачкой все в порядке. Хочется сопротивляться, но Минхо обмякает намеренно, чтобы дать себе время подумать. На длинной шее Джисона вздулись все вены, еще немного и он просто порвет красивый белый пиджак. — Какого хуя ты на моих глазах флиртуешь с Чаном? — Что?.. Минхо рассматривает взбешенного мужчину перед собой: на нем абсолютно греховная черная рубашка, оголяющая еще больше груди, чем было видно в зале. Его медовая кожа красиво лоснится даже при тусклом свете на лестничной клетке. Аромат теплого сандала со свежими морскими нотками ударяет в нос, и Минхо бы посчитал сложившуюся ситуацию даже горячей. Если бы Джисон не держал его за грудки, опасно натягивая пиджак, который уже несколько раз издал жалобный треск. Драться со своим спонсором — идея из ряда вон, но оскорбительные обвинения выводят из себя. Минхо рывком выворачивается из пиджака, подныривая под руки, которые его держат. Треск ткани становится громче. Минхо шипит, ободрав запястье о стену. — Что происходит? — Минхо потирает ушибленную руку. — Какой еще флирт с Чаном? Звук от пощечины оглушает. Щека горит, а Минхо, оступившись, чуть не падает с лестницы, успев в последнюю секунду ухватиться за перила. В ушах шумит от обиды и от острой боли в щеке. Минхо не начинает драку, хотя может, хотя уверен, что выйдет из нее победителем. Но в нем нет настоящей злости для драки: все мысли вертятся вокруг щеки, которая наверняка теперь покраснела. Как Минхо покажется перед всеми в зале? Пульс стучит в висках. Перед ним злое, но слегка испуганное лицо Хана. Минхо не успевает даже встать ровно, как оказывается вновь пригвожденным к шершавой стене. — Не смей мне врать, — цедит ему в лицо Джисон, — ебучая вишня в твоем рту, рука Чана у тебя на колене, ты думаешь, я совсем тупой? Что ты там устроил? Господин Хан отпускает, но его рука тут же сжимает щеки, впиваясь пальцами в кожу. — Вошел во вкус продажи своей задницы? Выебонов-то было… Джисон сплевывает под ноги Минхо и смотрит на него с презрением, сильнее сжимая пальцами нежную кожу. Моральных сил на спор у Минхо нет, как и шансов оправдаться — он понимает, что ему сейчас не поверят. Дрожащий кулак прямо перед его носом. Но Минхо понимает: не ударит. Так и есть: господин Хан только рычит и, опустив кулак, вдруг целует Минхо. Он всасывает в себя его сжатые губы и бесится, когда Минхо на поцелуй не отвечает. — Целуй меня, — требует Джисон злым шепотом, — целуй, а то вылетишь из этого ебаного фильма. Внутри Минхо что-то тихо надламывается, но треск этого маленького разрушения заглушает жесткое и почти мстительное: — Целуй. Потому что я тебя купил. Рука со щек пропадает, но Джисон обхватывает Минхо за шею, притягивая к себе. Они стукаются лбами, кончики носов трутся друг о друга. — Целуй, — голос господина Хана вдруг срывается на требовательную, но плаксивую паническую просьбу. — Целуй! Минхо думает о том, что его впервые приревновали так ярко и сумасшедше. После секса, какой-то поцелуй теперь уже не может значить ровным счетом ничего. Но целовать именно сейчас хочется меньше всего. В голове проносятся лица коллег, первая репетиция сегодня в восемь утра и похвала Чана. Во рту привкус зубной пасты в пять утра, кофе из маленькой кофейни у студии и обеда из доставки, которую они ели вместе с командой на полу в зале для репетиций. Его тело помнит жесткие неразношенные еще джинсы, которые он примерял в костюмерной и неудобный стул в своей личной гримерке, которую ему показали утром. Он слышит шуршание светоотражателей, гудеж от аппаратуры звукарей и хенджиновское восхищенное: «ты лучше всех!» после репетиции. Минхо думает о том, что не готов это все потерять ради тупого упрямства. Особенно после того, как трахался с Джисоном. После того, как подписал контракт. И целует. Д. Он чувствует разницу между добровольным поцелуем Минхо и награбленным. Минхо и вправду прекрасный актер — техника идеальная, движения губ абсолютно те же, что были раньше, в отеле, когда он стонал под ним и просил ускориться. Но нет какой-то важной составляющей, и происходящее только выматывает Джисона. Ощущение, будто ему дали фантик без конфеты. Возбуждение нарастает вопреки: Минхо пахнет свежестью и немного — ванилью, а на вкус как то, ради чего Джисон готов убить. Он отстраняется и заглядывает в глаза Минхо. В котором все еще — и Млечный путь, и кометы, и целый космос. Но все какое-то потухшее. Джисон осматривает Минхо и понимает, что возвращаться ему в таком виде в зал нельзя. Рука Чана на колене его Минхо и их игривые взгляды все еще заставляют тело пылать, и Джисону интересно, светил ли космос в глазах Минхо для Чана? Рука сама нежно гладит его по щеке, пальцы соскальзывают на шею и очерчивают ключицу под тонкой тканью белой рубашки. — Иди в машину, — говорит Джисон почти примирительно, — я скажу, что ты уехал из-за аварии. Минхо кивает, усмехаясь. — Как скажете, — говорит он ровно. Джисон понимает, что хочет невозможного после того, как дал ему пощечину, напугал и заставил себя поцеловать. Но жажда тепла, именно от Минхо, становится почти невыносимой. Смотреть на Минхо противно и приятно одновременно. — Отвезу тебя домой. Лицо актера, словно назло, не выражает ничего. В конце концов, Минхо принадлежит ему, и неплохо будет напомнить это самому Минхо еще раз. Например, трахнув его у него же дома. И если Минхо хороший актер, он сыграет и желание, и страсть, и даже любовь, если это будет нужно. А Джисону нет никакой разницы, сыграно это будет или нет. — Я живу не один, — говорит Минхо тихо, — снимаю с соседом. — Мне похуй, если мне захочется — трахнешься и с соседом. Джисон с удивлением отмечает усмешку на лице Минхо, но уже выходит обратно в коридор. Что там за сосед такой, секс с которым вызывает усмешку? Компания вокруг режиссера вытворяет какие-то странные вещи: на месте Минхо теперь полулежит какая-то девушка, запрокинув голову на барную стойку. Она протяжно неестественно стонет и трогает свой лоб ладонью. Рядом парень, приложив руку к ее груди, громко сообщает: — Я стоматолог! Это волчанка! Я спасу ее! Все смеются, Чан хлопает себя по бедру: — Да, да, а потом стоматолог языком пойдет проверять ей пломбы. Девушка вмиг принимает сидячее положение и озирается: — А где Лино? Он так классно изображал фам-фаталь, у меня не выйдет переплюнуть. Наконец Чан замечает Джисона и приподнимается, больше кивнув, чем поклонившись: — У Минхо все в порядке? Как машина? Джисон рассматривает Чана, но не видит в нем искреннего беспокойства или готовности бежать спасать Минхо. Ничего такого, что сделал бы сам Джисон. — Да, стукнули на парковке так по-идиотски, — говорит он, — уехал разбираться, попросил извиниться, что ушел раньше. — Значит, сегодня без фам-фаталь, — грустно говорит тучный мужчина в очках, — он лучше всех флиртовал. — Что? — Джисон хмурится, рука сама складывается в кулак в кармане. Эта киношная тусовка даже не скрывает свои странные увлечения? Почему какой-то мужик знает, как именно флиртует Минхо? — Господин Хан, вы просто не видели, — говорит девушка, до этого изображавшая умирающую на барной стойке, — мы тут сценки разыгрывали, и что Лино сделал с одной только вишенкой в руке… — она мечтательно закатила глаза, — я даже пожалела, что Сяо камеру не взял, у них так классно получилось с режиссером Баном. А! — Она вдруг хлопает себя рукой по лбу, — вы же подошли как раз тогда, может вы и видели? Скажите же, смешно было? — Смешно… — шепотом повторяет Джисон. Он почему-то извиняется и рассеянно кивает всем присутствующим, прежде чем уйти. Внутри него все холодеет, когда он выходит в коридор, и Джисон застегивает все пуговицы на рубашке. Что-то обрывается внутри него, пока он выходит на ту же лестницу, на которой ударил Минхо. Он поднимает его разорванный пиджак и утыкается в него лбом. — Идиот, какой я идиот, — тихо повторяет он в подкладку пиджака, вдыхая запах Минхо. Он бы хотел повернуть время вспять, отмотать его, прожить заново каждую секунду своей жизни, без единого изменения, только чтобы изменить то, что он сделал сегодня. Он обвинил Минхо. Он напугал его. Он ударил его. Он унизил его. И пусть он и планировал проучить Минхо за тот «тест-драйв» в отеле, но не так. Минхо просто веселился среди коллег, а в итоге сидит в машине и… …и ждет, пока Джисон отвезет его в квартиру, чтобы трахнуть. — Бля-ять, — протяжно стонет Джисон. Он баюкает порванный пиджак в руках, когда выходит на улицу и ищет серый Hyundai. Взгляд не находит автомобиль, а сразу утыкается в Минхо. Он курит, опершись в своих белоснежных брюках на машину, уставившись куда-то в небо. Джисон смотрит туда, куда смотрит Минхо: в подернутом световым следом небе еле виднеется дымчатый хвостик от самолета. Хочет ли Минхо оказаться там, чтобы не ехать сейчас с Джисоном в неловкой тишине? Минхо тушит сигарету о подошву ботинка и выбрасывает бычок в темноту парковки щелчком пальцев. Он трет голову, ероша волосы, портя прическу, и рывком одергивает ворот рубашки, отрывая верхнюю пуговицу. С силой трет лицо ладонями и качает головой, видимо, отвечая каким-то своим мыслям. «Я идиот», — повторяет про себя Джисон, когда идет к нему навстречу. Под удивленный взгляд Минхо, он садится на пассажирское сиденье. — Минхо, я… Он не знает, что хочет сказать. Минхо в рубашке с оторванными пуговицами и с развевающимися от ветра из открытого окна волосами выглядит великолепно. Его руки держат руль небрежно и уверенно, и Джисон на миг задумывается: какой он может быть, если его не подавлять? Как Минхо обычно забирает то, что принадлежит ему? Будь они в обратной ситуации, он бы захотел забрать Джисона себе? — Что пожелаете? — спрашивает Минхо тоном продавца в супермаркете. — Может, мне надеть какую-то одежду или вы хотите какую-то особенную позу? Мне отсосать вам? Я не так хорош в глубоком горле, но я буду стараться, обещаю. Его тон срывается, и Джисону больно слышать все это от первого до последнего слова. Лицо Минхо подергивается, но он, натянув улыбку, только говорит все громче и громче. — Может, вы посмотрите, как я трахаю своего соседа? Или вы хотели бы, чтобы он смотрел на то, как вы трахаете меня? Он, к сожалению не дома, но, может быть в следующий раз... Нужно ли нам заказать быстрой доставкой юбку или чулки, может быть, все-таки, меховые уши для игры в фурри или огромное дилдо, чтобы вы проверили возможности моего тела? — Прекрати, — морщится Джисон. Картины, описываемые Минхо, легко представляются в живом воображении. Легко возвращается и тошнота. — Нет, что вы! — Минхо уже кричит, добавляя газа. Он пролетает на красный свет и подрезает несколько автомобилей. Гудки клаксона оглушают Джисона. — Вы же купили меня, вы же теперь мой хозяин до самой премьеры, не стесняйтесь, обозначьте требования! — Пожалуйста, прекрати, — у Джисона начинает болеть голова, а желудок куда-то падает, когда скорость переваливает за девяносто. — Что не так? — Минхо с надрывом смеется, резко останавливаясь в каком-то узком переулке рядом с мусорными баками. Он паркуется и поворачивается к Джисону, развернувшись на сидении, — вам не надо было сосать под сосной, но в автомобиле посреди ночи вам подойдет? Джисон прикрывает глаза: — Я не хотел тебя бить, — говорит он глухо. Минхо сочится сарказмом: — Не знал, что у вас синдром Туретта! Руки сами, видимо, двигались? Джисон выходит из машины, несколько раз пытаясь аккуратно закрыть дверь, не хлопая ею. Словно в насмешку раздается хлопок двери со стороны Минхо. — Не стесняйтесь, — говорит Минхо, раскинув руки в стороны, — вы и ее купите, господин Хан, правда? Дверь все же закрывается, и Джисон оглядывает дом, в котором живет Минхо. Старый и обшарпанный, унылый и бедный, но посреди таких же домов он выглядит даже более-менее прилично. Джисон идет с Минхо до двери и ловит себя на мысли, что он не может смотреть на него. Не сегодня. Не сейчас. Не тогда, когда его прямая обычно спина сгорблена. Джисон мечтал ломать Минхо, но Минхо, даже с самой маленькой трещинкой, вдруг вселяет в него ужас. — Вы идете? Дверь для Джисона открыта, Минхо придерживает ее, наполовину поглощенный темнотой подъезда. — Н-нет, я… — ноги сами делают шаг назад, спускаясь по небольшой лестнице. — Завтра же у тебя съемки, а я… у меня… Минхо понижает голос, чтобы не тревожить ночью соседей: — Завтра у меня только вечерняя репетиция, вы можете трахать меня хоть двенадцать часов подряд, если пожелаете. Джисону противно это слышать, он весь сжимается и делает еще пару шагов, за калитку. — Нет, я… правда, я… Минхо улыбается почти мстительно, когда наклоняет голову и криво улыбается: — А теперь вы сбежите? У Джисона все плывет перед глазами, он ломается, когда честно отвечает: — Сбегу. И, развернувшись, быстро уходит от дома Минхо. Мимо мелькают магазинчики, кафе и офисы на первых этажах домов вокруг, когда он идет вдоль улицы, не представляя, где именно он находится. Джисон быстро устает и, сев прямо на тротуар, с удивлением обнаруживает у себя в руках пиджак Минхо. Джисон просовывает в порванную ткань руку и чувствует, что ветер холодит его мокрые от слез щеки. — Я же не хотел, — шепчет он, вновь утыкаясь в ткань подкладки, стараясь почувствовать запах Минхо. Но чувствует только холодный тротуар задницей. Ч. Хотелось бы проснуться с Хенджином, но тот преждевременно налакался шампанского, и был отправлен домой на такси. Чанбин искренне надеется, что тот успешно выжил. Поэтому Чанбин просыпается с утренним стояком, вонью изо рта после чесночных тарталеток и нестерпимым желанием поссать. Холодильник в квартире Чанбина — предмет практически музейный, предназначенный для выдачи колотого льда, хранения напитков и кимчи, которое в промышленных масштабах передает тетя Джисона через его маму. Кимчи любимой тети на голодный желудок после похмелья — идея явно не дружественная для желудка. Опять же, тянет с кем-то попиздеть… Чанбин набирает телефон Джисона несколько раз подряд, пока приводит себя в порядок. С пятого раза он наконец слышит хриплое приветствие. — Куда делся вчера, тусер? — Чанбин смеется в трубку нарочно слишком громко, чтобы окончательно разбудить друга. — Не кричи так… — Джисон замолкает на какое-то время, слышится шорох и покряхтывание. Он прокашливается и возвращается к разговору, — я… Минхо отвез… потом пил. Погоди, ты что, ссышь? — Ага, — подтверждает Чанбин, прижимая трубку к уху плечом. — Пиздец, — выдыхает Джисон, — не думал, что мы снова настолько близки, как в универе. — А чо изменилось? — Чанбин стряхивает последние капли и смывает за собой. — У меня этот процесс необратимый, мы ж не корабли в море. Сблизились и идем за ручку по жизни, — он преувеличенно возмущается. — Или ты нашел себе другого лучшего друга, а я пошел нахуй? — Угу, сразу десять друзей, — слышится шум воды, Джисон громко глотает и вздыхает, — чо хотел-то? Пару пшиков парфюма и финальная проверка в зеркале: черные рваные брюки красиво подчеркивают накачанные ноги, футболка натягивается на груди и бицепсах. Он надевает на себя толстую золотую цепочку — с часами смотрится отменно. — Погнали жрать, — он подмигивает своему отражению и щелкает пальцами, довольный своим видом, — похмельный раменчик. Будешь? В трубке Джисон причмокивает и соглашается: — Похмельный можно… только не острый! — Нытик, — хихикает Чанбин. — Не острый, не ссы. Буду через двадцать минут. Он сбрасывает трубку, не дожидаясь ответа, и спускается на подземную парковку. От Хенджина висит сообщение «я дома». Чанбин фотографируется в лифте по пути и скидывает ему фотографию. Конечно, он напряг мышцы и встал в выигрышную позу. Но и без этого выглядит трусослетательно. Мерседес заводится с приятным урчанием, Чанбин надевает солнцезащитные очки и выезжает с парковки, предвкушая сырный рамен. Солнце светит, провожая конец весны, встречая лето и будущий сезон дождей. Но до него еще пара недель, а пока город сухой и пыльный, нагретый и приветливый. Из колонок льется какая-то щемящая песня про любовь и тяжелое расставание. Текст грустный, но мотив в мажоре, и Чанбин радостно подпевает словам, где девушка просит возлюбленного никогда не возвращаться. День просто ахуенный. Он удивляется, обнаружив Джисона у дороги: тот сиротливо стоит в той же одежде, что и вчера на вечеринке. Опухший, помятый и взъерошенный, он мешком приземляется на сиденье, издав болезненный стон. Чанбину приходится снять очки, чтобы убедиться, что перед ним сидит именно его друг, а не залетный бомж, спиздивший у кого-то дорогие шмотки. — Ничего не говори, — Джисон поднимает руку перед Бином. От него несет перегаром и нечищенными зубами, Чанбин морщится и вглядывается в красные глаза напротив. — Ты хотя бы умывался? — спрашивает он. Джисон усмехается: — Сунуть голову под кран с ледяной водой считается? Чанбин присвистывает от удивления и молча везет их в раменную. Джисон — тот, кто мог раскидать носки по всей общаге, даже не в своей комнате, но тот, кто мылся дважды в день, чистил зубы трижды, а уж одежду не носил два раза подряд даже под страхом смерти. Когда у них сломалась прачечная, он стирал рубашку на руках в раковине, только чтобы не идти на пары в «тряпке, в которую напотел». Что могло случиться с ним, что он даже не умылся? Друг переключает веселую песню о грустном расставании на какой-то реп про тачки, телок и деньги. Чанбин пожимает плечами и уже охотно подпевает мужчине, который уверяет, что «выебал всех сучек от востока до запада», мысленно хихикая, что сучки юга и севера все же остались им не покрыты. В дешевой, но вкусной раменной друг крутит салфетку в руках. — Не помню, чтоб заказывал кислые рожи, — Чанбин озирается по сторонам в притворном возмущении и бьет палочками Джисона по голове, — заебал, рассказывай! Джисон вымораживает: мнется, кусает губы и тяжко вздыхает. — Ща за соседний стол пойдешь, — угрожает беззлобно Чанбин и всасывает в себя почти треть порции лапши. Остро, горячо, вкусно. Еще бы Джисон ебало попроще сделал. — Да блять… — друг трет указательным пальцем щетину на подбородке, — я рядом с Минхо себя плохо контролирую. — Пердишь при нем? — Чанбин понимающе кивает и пожимает плечами. — Не, ну бывает. Кимчи к рамену ничего, но похуже, чем у тети Джисона, а вот грибочки просто обалденные: лоснятся в тарелочке и сами втискиваются в палочки, чтобы поскорее прыгнуть в рот. — Тс, — Джисон возмущенно цокает, — ну ты как обычно… — Нет, это ты как обычно, а я ничего вытягивать из тебя не собираюсь, — Чанбину не похуй, конечно, на друга, но и заниматься допросом за завтраком в его планы не входит, — хочешь серьезные ответы от меня — так и говори нормально. Друг пьет бульон и вздыхает: — Ты же понимаешь, что Хенджин с тобой тоже только из-за денег? Чанбин хмыкает. — Ну, во-первых, почему «тоже», а во-вторых, я что, зря их зарабатывал, что ли? Пусть добавляют мне привлекательности! Джисон кладет руки на стол ребрами ладоней и стучит ими, пока отвечает: — Нет, — стук. — Я не о том, — стук. — Ты же понимаешь, что Хенджину нахер ты без них не сдался? Что ты сам его не интересуешь? — стук. Руки Джисона со стола сбегают после первого же легкого по ним шлепка. А нечего дятла косплеить. — Да у него и свои бабки есть, он не просит ничего, — Чанбин чешет шею и пожимает плечами, — а попросит — так дам, мне не жалко. К чему ты это вообще? Тебя так беспокоили наши с Хенджином отношения, что ты даже зубы почистить забыл? Джисон ядовито фыркает: — Ты уже называешь это отноше-ениями… Проскакивают мысли, что друг уже на стадии пропивания мозгов. Чанбин отставляет в сторону пустую тарелку и чуть наклоняется. — Джисон-а, — тянет он сочувственно, — мой хуй уже несколько раз был в его жопе. Мы сходили на пару свиданок, а вчера на тусовке он отшил какую-то бабу со словами, что «пришел не один» и вцепился мне в руку. Это какие-никакие, но отношения. — Но ты его купил, — спорит Джисон. Чанбин думает несколько секунд, прежде чем ответить: — За пару бокалов пива в баре при первой встрече и такси? — он одобрительно дует губы и кивает. — Ну, тогда выпьем еще бульона за мою способность к ахуенно выгодным сделкам! Он смеется своей шутке в голос на всю раменную и идет к стойке — про бульон он не шутил. Он про еду вообще никогда не шутит. А еще его подзаебала привычка Джисона строить тупые аналогии вместо того, чтобы нормально рассказать, что случилось. К бульону он берет еще сладкие пуннопаны и возвращается к столику более воодушевленный: слушать нытье друга на грустный желудок невыносимо. А желудок без десерта внутри определенно грустный. Обливается слезами! — То есть, — продолжает Джисон, — тебя вообще не волнует то, что твой Хенджин сбежит от тебя к кому-то более богатому? Чанбин наслаждается хрустящей корочкой выпечки и сладостью начинки, причмокивая от удовольствия. — Слушай, — он облизывает пальцы, — давай без демагогии. Всегда есть кто-то более богатый и более хуястый, — говорит он небрежно. — Мне с Хенджином по-кайфу. — А ему с тобой? — Джисон звучит уже совсем гаденько. Чанбин ухмыляется, довольно откидываясь на пластиковом стуле. — Ему тоже будет хорошо, — он облизывает губы, — пока он со мной. Джисон закусывает губу и отворачивается к окну. — Как у тебя все просто… — шепчет он, подперев щеку кулаком. — Не расскажешь, короче, — Чанбин закатывает глаза и бросает использованную салфетку на стол. — Если для тебя отношения — это бизнес, это неплохо. Но и относись тогда к этому, как к бизнесу, — говорит он почти ласково. — Верни себе контроль и успокойся, следуй контракту. — Вернуть контроль, — эхом повторяет Джисон, кивая, — вернуть контроль… Х. Хенджин готов вернуться в прошлое и долбануть себя по голове чем-нибудь тяжелым: нужно было не пить бокал за бокалом, а нормально вливаться в тусовку, как, например, Минхо. Хенджин вспоминает, как тот сидел среди других актеров, режиссера и остальных, в центре внимания, и чувствует гордость: любое место, где Минхо может сиять — идеальное. Собой он не гордится совсем: Чанбин вызвал ему такси «до дома», а потом Хенджин шел в три раза дольше обычного, по пьяни перепутав дорогу к уже настоящему дому. А мог бы проснуться с Чанбином, потрахаться с утра или просто поваляться в кровати и даже позавтракать вместе — как бы Чанбин захотел. Хенджин тяжело вздыхает, зевает и входит в здание киностудии. У него есть пропуск. У него есть работа. У него есть коллеги. Его удивляет царящая на площадке атмосфера: в отличие от модельного бизнеса, тут все хоть и завидуют друг другу, как это часто бывает в творческих коллективах, но по-настоящему подлянок никто не делает. Это в раздевалке во время модного показа в ботинках может оказаться битое стекло, а в кино тебя с второстепенной роли до главной никто не повысит из-за того, что с актером что-то случилось. Может быть, где-то и существуют эти крысиные бои, но пока Хенджин чувствует себя в безопасности в киностудии. Сегодня снова день репетиций. Хенджин участвует совсем в немногих из них, но с удовольствием проводит целый день на площадке, узнавая кухню кино изнутри. Телефон звякает уведомлением: на экране Чанбин, весь в черном, в зеркале лифта. «Крутой», — с восхищением думает Хенджин, застывая посреди коридора. Он рассматривает фото, приближая и всматриваясь в детали. К нему подходит координатор: молодой парень, который звал его в кабинет к Чанбину в прошлый раз. — Чанёль, — говорит он, подняв подбородок. У него в руках планшет, на голове — гарнитура. Хенджин растерянно улыбается: — Нет, я Хван Хенджин, я играю… — Нет, я — Чанёль, — парень весело смеется зубастой улыбкой, — ко мне — по всем вопросам на тему графика, гримерок, опозданий, еще что-то… — он роется в кармане и достает визитку, — во! Хенджин принимает ее двумя руками, легонько кланяется обдаваемый новой волной смеха: — Перестаньте, я вас младше! — Он машет рукой, чуть не роняя планшет. — Сейчас покажу вам вашу гримерку. Хенджин умиляется молодому парню и не может сдержать улыбку — наверняка новенький и просто что-то не так понял. Он качает головой: — Да, я знаю, гримерка для второго состава… Чанёль громко цокает, перебивая: — Я же сказал — вашу гримерку, — и идет по коридору, махнув рукой, призывая идти следом. Хенджин в растерянности: его точно с кем-то перепутали. А еще этот Чанёль совершенно невежливый для младшего. Он снова еле поспевает, радуясь, что все-таки решил закрыть свой стаканчик с кофе крышкой. Помещение чуть меньше, чем личная гримерка Минхо, но не такое пустое и более уютное: есть и гримерная зона, и достаточно широкий диван, на котором можно поспать, журнальный стеклянный столик, кресло и пара стульев, и даже шкаф. На столике стоит огромный букет красных кустовых роз в черной шляпной коробке. — О! — Восхищенно вздыхает Хенджин. — Это… — он поворачивается к Чанёлю и чувствует, как в носу защипало. — Это просто замечательно, и я даже завидую тому, чья эта гримерка, но… — он грустно улыбается, — вы с кем-то меня перепутали, это не может быть моей гримеркой. Чанёль смотрит на него, как на умственно отсталого, и нажимает на экран своего планшета. Через пару секунд в гримерной раздается громкий голос Чанбина: — Хенджин-а, — тянет он весело, — надеюсь, ты не умер от похмелья, но если да — скажи Чанёлю, тебе принесут рамен и гроб на твой вкус! Я подумал, что у тебя должно быть какое-то место, где ты сможешь отдохнуть, все-таки, у тебя небольшая роль, в кадре тебя совсем немного, чо по студии слоняться, — на заднем фоне раздается стук, щелчок открывающейся двери и какой-то шорох, и тон Чанбина меняется на более грозный, — эй, если этот хер снова будет просить третьего осветителя — шли его нахуй! — Дверь, судя по звуку, закрывается, и тон снова смягчается, — Бля, прервали, детка, о чем я там? Короче, если что-то надо будет — говори, не стесняйся. Ну и цветы, надеюсь, нормальные. Я просил, чтобы пышные были. Если не понравятся — я им их в жопу засуну, а тебе новые купим. Все, бабай! Хенджин краснеет до бровей от умиления, благодарности и… ужасной неловкости перед Чанёлем. Тот, будто прочитав его мысли, машет в сторону Хенджина расслабленной рукой, делая «лапку». — Не парьтесь, — говорит он, подмигивая, — знаю только я, но даже если кто-то узнает из сотрудников, мы не болтаем, — он на секунду поджимает губы, словно вспоминая что-то, — директор Со не любит болтунов на работе, не переживайте. Хенджин кивает, выдыхая с облегчением, но Чанёль поднимает палец вверх: — Но! За актеров я не ручаюсь, слушки могут быть. Хотя откровенно говоря, ваша роль не такая уж и… — он пожимает плечами, — ну… нечего завидовать, в общем, сами понимаете. Такие роли часто можно купить. А хорошеньким актрисам папики еще и организовывают всякие специальные условия. Хенджин не обижается: для актеров он и правда не конкурент. — Папики? — переспрашивает он в замешательстве. Чанёль хмыкает: — Ну да. Какая-нибудь мисс Южная Корея хочет сниматься в кино, ей папик покупает роль какой-нибудь подружки главной героини, организовывает личного менеджера, гримерку, визажиста и что там еще… тут только от фантазии зависит. Хенджин закусывает костяшку указательного пальца. Он смотрит на журнальный столик, на пышный букет. Противное чувство окутывает его с ног до головы. — И часто Ча… директор Со дарит так кому-то гримерки? Лицо Чанёля становится приязненно-нейтральным. Он улыбается, уже не показывая зубы, и отвечает ровно: — Простите, но, если бы я был болтуном, меня бы здесь не было. У вас нет больше вопросов? Хенджин качает головой. В гримерке становится слишком холодно. Он оглядывается — кондиционер выключен. Чанёль снова наклоняет голову, не теряя улыбки, и тапает несколько раз в экран планшета: — Тогда нам нужно согласовать ваш массаж. В течение следующих пятнадцати минут парень встроил Хенджину в расписание репетиций и съемок посещение личного массажиста и маникюр. Когда Чанёль ушел, Хенджин сел на диван, обхватив себя руками, и уставился на упавший из букета на столик лепесток. «И как скоро он меня заменит?» — пронеслось у него в голове. Ч. Чонин ненавидит эти неудобные огромные камеры. — Нужно купить себе какой-нибудь САМСУНГ-ультра-ахуеть-эйчди-четырека, заебало… — ворчит он вслух, фотографируя выходящего из офиса микрозаймов Хенджина. Он делает несколько фото и проверяет качество на маленьком экране, надувая пузырь из жвачки. Хенджин выходит из офиса и направляется в метро, Чонин идет следом, притворяясь то ли уличным фотографом, то ли туристом: делает вид, что его очень интересуют окружающие здания. Проезжает вместе с парнем несколько остановок метро до улицы с торговыми центрами. «И нахер в ТЦ-шку поперся?» — Чонин заходит следом, убирает свой фотоаппарат в рюкзак и достает телефон, чтобы у него были доказательства. Чонин познакомился с Чанбином в детском доме. Они вместе хулиганили, а после — вместе выживали. У Чанбина была тысяча и одна идея по созданию бизнеса, а еще он умудрялся хорошо учиться, в отличии от Чонина, который рано узнал о том, что умеет влезать даже в самые маленькие окна квартир и выносить то, что больше приглянулось. Чанбин уехал учиться в США, выиграв какой-то грант, а Чонин сел в тюрьму за очередную кражу. Когда Чанбин вернулся, у него уже были парочка инвесторов и новые идеи, а у Чонина — бумажка-отчет о криминальном прошлом, тюремные связи и огромное желание перестать жить впроголодь. Чанбину нужны были руки Чонина и его знакомства, Чонину — хотя бы один нормальный друг, как пример того, что можно жить без приводов в полицию и постоянного страха вновь оказаться за решеткой. Хенджин проводит рукой по пиджаку, висящему на вешалке, перебирает на ощупь рубашки. Он заходит в один магазин за другим, трогает вещи, изучает ценники. Чонин хмурится. Он еще помнит любовника Чанбина, который тоже был подозрительным. Помнит, как тот просил у Чанбина все больше и больше. Помнит, как слишком интересовался бизнесом. И помнит, как застал его в квартире Чанбина с одним из прямых конкурентов Cinema Vision, который был связан с криминалом. Помнит неприятное послевкусие угроз и разборок, как визжал любовник Чанбина, как угрожал конкурент. Помнит, как приставил пистолет — прямо под ребра, как разобрался с этой проблемой в одиночку, заметая следы, как сделал бы любой начальник безопасности. Помнит, как старался сделать удивленное лицо, когда по новостям показали найденного в реке мертвого бизнесмена. И как пожимал плечами в ответ на вопрос Чанбина, почему его любовник улетел в Европу с билетом в один конец. Он не стал его убивать, но запугал так, что бедняга начал заикаться. Доверие Чонина нужно заслужить, а Хенджин показался подозрительным еще когда напиздел о своем месте жительства. Объект наблюдения берет тонкий свитер, отмеченный красными ценниками, а брюки из новой коллекции. Проводит целую вечность в примерочной, оплачивает все вещи, которые брал на примерку, и выходит из магазина люксовой одежды с фирменным пакетом. «Чо за мувы? — недоумевает Чонин. — Может себе позволить въебать полторы штуки бачей на шмотье?» Чонин преследует Хенджина до самого дома, настоящего дома, про который не знает Чанбин, и отмечает его геолокацию на карте. Наблюдает за окнами и помечает себе, в каком окне загорелся свет — он после уточнит ее номер, а на днях один из его ребят наведается под видом курьера. Чонин садится в свой наглухо тонированный черный Hyundai Sonata, открывает окно и курит вонючую сигарету, зажав ее в зубах, пока просматривает сегодняшние фотографии. — А выглядишь таким неви-инным… — тянет Чонин, стряхивая пепел за окно авто. Он вглядывается в фото: задумчивое лицо Хенджина, и длинные пальцы, аккуратно прикасающиеся к небесно-голубой рубашке. Чонин делает долгую затяжку и хмыкает. — Что же ты скрываешь, сучонок?