Самолеты

Я с тобой спорить не хочу

И доказывать, кто и что ты

Хочешь, я завтра же прилечу?

Только где они, самолеты?

Ж. Трофимов — Самолеты

Какаши смотрел на экран не моргая. Его пальцы все еще лежали на тачпаде ноутбука, в «Зуме» были открыты графики, но весь его мир сейчас сузился до одного окна видеозвонка, где Ирука, раскрасневшийся, выгибался на кровати, с явным вызовом глядя в камеру. Он не сказал «привет», не спросил, как у него дела в Лондоне, не пожаловался на то, что один, — просто включил видео, сел на кровать, оперся на локти и медленно нажал кнопку на пульте. Какаши услышал знакомый тихий гул массажера, а затем глубокий, почти не сдерживаемый стон. Он закрыл глаза. Перевел дыхание — носом, медленно, будто в кабинете терапевта. — Ирука, — сказал он хрипло. — Ты… ты совсем охренел? Ирука посмотрел в камеру с полуприкрытыми глазами. На губах играла мягкая, даже нежная усмешка. — А что мне остается, Какаши? Месяц. Тридцать чертовых дней. Холодная постель. Пустые вечера. Я просто скучаю, — прошептал он и снова нажал на кнопку, — мне нужно хоть какое-то твое внимание. Какаши зажмурился сильнее. Его тело отвечало без спроса: пульс ускорился, в паху жгло — нестерпимо остро. Он тоже соскучился, и сейчас тело ему об этом напомнило, мгновенно выставив счет за все «потом». Он попытался сесть ровнее, чтобы не показать, как сжал под столом руку в кулак. Он директор, он должен думать о завтрашней встрече с инвесторами в Берлине, об аудитах, о новом проекте. Но он смотрел, как Ирука двигается — искренне, страстно, будто не осталось между ними километров и часовых поясов, и это било в него метко, прицельно. «Какого черта ты делаешь, Ирука, — думал он, — ты же знаешь, что я не могу сейчас сорваться. Или могу?..» Он открыл новое окно, полупараллельно набирая запрос на авиабилет до Токио. Ночной рейс. Пересадка в Китае. Два варианта, один прямой, но только завтра. Сердце ухнуло. Он почти слышал, как ругается сам с собой: «Чертов идиот. Перестань думать членом, сердцем, чем угодно. Голову включи. Работа…» Ирука застонал, надетая на нем игрушка продолжала вибрировать внутри него. Он стоял на коленях перед камерой на кровати. Колом торчащий член дергался от возбуждения. Ирука жалобно хныкал, тихо постанывая, не трогая себя. Смазка сделала головку влажной. Он невольно подавался бедрами вперед, солнце золотило его линию бедра, живот. Какаши сглотнул. «Блять, сука, я люблю его. Люблю. Разгребу потом эту сделку. Красивый, мой… только мой». — Я тебя отшлепаю, как вернусь. — Голос звучал низко, с хрипотцой. — Знаешь, да? Ты перегибаешь. Ирука тихо рассмеялся сквозь дрожь в теле, наконец лаская себя руками: — Обещаешь? Какаши выдохнул — медленно. Он не мог сопротивляться ему такому. В глазах застыла жгучая нежность и разрывающее чувство вины за каждую командировку, каждую недосказанность, каждый вечер, когда он был не рядом. Он не выдержал: — Я приеду. Хоть на одну ночь. Жди. Ирука, кончая, даже не заметил, как Какаши уже бронирует билет и называет ему время, а в мыслях — не только шлепает, а целует, гладит и просит прощения, хотя вслух этого не скажет. Он просто прилетит. Потому что Ирука позвал его.

***

Ранее. Ирука лежал на кровати, сжимая в руке пульт от массажера простаты, который крепился к члену, позволяя надевать игрушку и оставлять руки свободными. Он в который раз прокручивал в голове: делать или нет. План был спонтанный, безумный и, возможно, глупый. Но тишина в доме стала невыносимой. Она заползала в каждый угол, в каждый вечер, когда он ел один, и в каждое утро, когда просыпался без сообщений с пожеланием доброго утра. Он знал: Какаши работает. У него под сотню сотрудников, проекты, международные переговоры. Но все равно в груди скапливалось это вязкое чувство: «Меня забыли». Он пытался быть терпеливым. Отправлял милые сообщения. Записывал голосовые с шутками. Даже прислал коробку его любимых сухофруктов в гостиницу. Ответ был сухой. Благодарный, но деловой. Ирука устал. Не от любви — от одиночества. Он скучал. И начал сомневаться: а скучают ли по нему? Сегодня он долго стоял перед зеркалом. Волосы аккуратно собраны. Кожа чуть бледнее, чем обычно. Глаза тусклые. И он подумал: «Может, если я сделаю что-то безумное, он вспомнит, какой я. Что я — не просто уютный голос на другом конце провода, а мужчина, которого он как-то брал прямо в прихожей». Ирука включил камеру, лег, устроился… Сердце колотилось глухо, быстро. Он стеснялся до боли, но… когда Какаши ответил, и его лицо появилось на экране, Ирука просто нажал кнопку. И в следующую минуту все полыхнуло в нем — от жара желания и страха. Что, если тот просто отключится? Скажет «Что ты творишь?» — и захлопнет ноутбук навсегда. Но он не отключился. Молча смотрел. Когда Какаши заговорил, голос был хриплый. Ирука узнал эту интонацию сразу. Это был не гнев. Он так звучал в те моменты, когда желание переполняло его, а слов не хватало. Он знал этот тембр. Знал, как напрягается шея Какаши, когда он держит себя в руках. И ругань — тихая, будто бы злится, но внутри кипит от желания. И когда Ирука услышал «Я приеду. Жди», у него вдруг предательски защипало глаза. Он быстро моргнул — не хотел казаться слабым. Но внутри что-то осело: не тревожность, а тепло. Какаши его любит. Не говорит часто, но действует сразу. Даже сейчас — не «Мне надо подумать», не «Я занят», а просто берет билет. Потому что понял: это не спектакль. Это был крик. Ирука выключил массажер. Вдохнул. У него дрожали пальцы. И почти детская улыбка расползлась по лицу. Пусть он чувствовал себя глупым, уязвимым, но еще нужным и любимым. И это было все, чего он хотел.

***

Когда Ирука услышал звук ключа в замке, он не сразу поверил. Он стоял на кухне в футболке, с кружкой горячей воды в руках, и думал, что, может, показалось. Сердце уже дернулось, но разум тянул обратно: нет, не может быть так быстро, это иллюзия, ты опять надеешься раньше времени. Но дверь действительно скрипнула. И он услышал шаги — усталые, тяжелые, знакомые до боли. Какаши стоял в прихожей, в сером пальто, с рюкзаком через плечо и чуть растрепанными от ветра волосами. Под глазами — тени недосыпа. На лице — ничего, кроме усталости. И только глаза: голодные, будто выжженные желанием. — Ты пришел, — выдохнул Ирука. — Я сказал, что приеду. У меня сутки, — тихо ответил Какаши, — максимум. Потом — обратно в Берлин. Ирука не успел даже подойти — Какаши уже шагнул к нему и заключил в объятия. Его лицо уткнулось в шею Ируки. Он вдохнул глубоко. Ирука пах чем-то всегда родным для него, домом. И как же этого не хватало в буднях холодных чужих гостиниц. — Прости, — вымолвил он глухо. — Я знаю, я пропадал. Но я никогда не… Я всегда скучаю. — Я знаю, — шепнул Ирука, касаясь губами его щеки. — Ты не говоришь, но я чувствую. Ирука отступил назад, посмотрел на него внимательно. — Ты ел? — Нет. — Хочешь поесть или… сначала душ, кровать, меня? Какаши усмехнулся одними глазами, как делал раньше — в начале их отношений, когда был моложе, наглее. — Все сразу. В любой последовательности. У нас всего ночь. Эта ночь — как отвоеванный у времени остров. Они не говорили громко. Только касались друг друга — как будто все, что копилось, не могло выражаться словами. Какаши ел на кухне, сидя у столешницы, пока Ирука мыл фрукты и бросал в чай сушеный имбирь. Потом был душ — общий, теплый, долгий. И жадная близость в спальне — медленная, страстная, от которой Ирука стонал, плакал, хныкал и просил, просил еще. Он знал, чувствовал: натерло, больно, член слишком чувствительный, он кончил уже четыре раза, последний — дергаясь, словно выброшенный на берег дельфин. Потому что Какаши использовал на нем его же прием — он вставил массажер в него, сам находясь внутри, и растянутый, слишком чувствительный Ирука мгновенно кончил, дергаясь, вскрикивая глухо, хватаясь за сильные обнимающие его руки. А потом они лежали, сплетенные, измотанные, без сил, пока за окном лил дождь. И Ирука прижимал щеку к груди Какаши, чувствуя, как стучит его сердце. Быстро. По-прежнему — ради него. Ирука закрыл глаза. И впервые за месяц почувствовал себя снова живым.

***

— Серьезно? — Генма откинулся на спинку кресла в переговорке, уставившись на пустое место в графике встреч. — Он опять сорвался? На день? Посреди сделки? — Угу, — хмыкнул Асума, крутя между пальцами зажигалку. — Даже не стал делать вид, что звонок был рабочим. Просто собрался и уехал. — Это ненормально, — пробормотал Генма, вытащив жвачку и отправив ее в урну. — Мы тут жопу рвем — инвесторы, партнеры, — а наш дорогой генеральный вдруг решает, что пора домой. Потому что его… как его?.. Ирука, да? Позвал. Опять. — М-м, ты ведешь счет? — лениво спросил Асума. — Потому что я сбился. За последние пару лет это случалось пару раз. Когда он уезжает вот так — без лишних слов — значит, что-то серьезное. Генма мотнул головой. — Да при чем тут счет. Я вообще думал, он не человек, а управляемый алгоритм с человеческим интерфейсом. Пока не увидел, как он в голос ругается с логистами. Если честно, я до сих пор в шоке, что у него есть парень. — Ну, это было сюрпризом, — согласился Асума. — Я помню сначала все офигели. Типа, наш холодный, расчетливый, как искусственный интеллект, директор — гей? Ирука, кстати, нормальный. Тихий, без понтов. Видел его разок на корпоративе — стоял в уголке, пил сок. Генма почесал затылок. Асума усмехнулся. — Так что… пусть летит. Он когда на месте — его как будто клонировали. Пять дел одновременно, глаза как сканер, кофе не пьет — вливает. Но не только ж графики ему трахать. Мы тут пока покарабкаемся. Зато вернется — глаза светятся. Снова человек, а не злобная ублюдочная машина. Генма помолчал, пожевал зубочистку. — Справедливо. Только если он еще раз так уедет, я в календарь ставлю сезонную миграцию начальства. Весна — Какаши к Ируке. Осень — обратно. Оба хмыкнули и посмотрели на расписание. Пустой слот в графике светился обидно. — Ладно, черт с ним. Хоть кто-то в этой компании счастлив.