Неидеальные мы — восстань Фениксом

      В некоторые моменты жизни Келус много мучился бессонницей. Это было, пожалуй, самым нестабильным фактором в его существовании, несмотря на то, что он и сам — ходячий хаос. Иногда он мог спать по несколько суток, а иногда — не смыкать глаз неделями. Своеобразная гиперфункция хаоса.       Процесс засыпания Келус откровенно ненавидел, кроме тех случаев, когда он мог свалиться в кровать без единой лишней мысли. В остальном — тонна сомнений, страхов и сжирающего ощущения одиночества. Такого, о котором он не мог сказать почти никому, потому что в ответ посыпались бы напоминания о том, как много у него «друзей» на разных планетах. Тошно от одной только мысли об этом.       На него взвалили непосильную ношу. И Келус это хорошо знал. Так же хорошо, как и знал, что с ним не все в порядке. Потому что он признавался: проблемы у него все-таки есть. Признавался сам себе, но никому другому.       Потому что никому как-то и дела нет.       Какой смысл говорить что-то о своих переживаниях, если в итоге в душу тебе зальют лишь заботу о чужих проблемах? Ну правда, ни на одной планете, где Келус за время своих путешествий побывал, не нашлось человека, которого волновало бы что-то больше, чем желание воспользоваться отзывчивостью Келуса и, что еще отвратительнее, фактом наличия Стелларона внутри него.       А вот это было его самой, самой большой проблемой. Если собственное ощущение никчемности и гулкие страхи в груди еще можно было подавлять, от них еще можно было отнекиваться и отшучиваться, то, когда дело доходило до Опухоли всех миров, — его мир трещал по швам.       И вновь. На него взвалили непосильную ношу. Сколько бы Кафка ни говорила что-то о выборе и собственном пути, ощущение того, что Келуса просто водят за нос ради неизвестной ему цели, было неоспоримым. Но презирал он даже не это. Ему не привыкать быть игрушкой в руках Эонов и отдельных лиц на разных планетах, — Циррус, пожалуй, укрепила это в нем сильнее всего. Он презирал скорее методы, которыми его заставили этому бескомпромиссно следовать.       Стелларон.       В самом деле, Келус не знал, чем так сильно нагрешил в прошлом, что его наказанием стало это. А это — видеть то, как такая же сила, что бурлит в тебе, уничтожает целые миры, как от нее погибают не просто какие-то люди во вселенной, а те, кого он знал. Те, с кем в какой-то промежуток времени он разговаривал, смеялся и шутил.       Видеть и не знать, чего ожидать от самого себя. Вспыхнет ли он когда-нибудь взрывом, уничтожив все, что ему дорого? Умрет ли он сам, не успев увидеть обещанного конца, от неизвестной силы? Останется в полном одиночестве, как и предсказывала Дань Шу? Келус не знал. В какой-то момент размышления стали настолько невыносимы, что он даже думать об этом перестал.       Он бесконечно подавлял это раздиравшее душу угнетение наряду с остальными проблемами.       Он ломался — не только физически — и вставал снова. Вставал, потому что стоит ему дать слабину — крах окутает не только его, но и все, что он так сильно любит. И как бы трудно ему ни было разобраться в своих же чувствах, привязанность к экипажу Звездного экспресса Келус различал сильнее всего, буквально вытаскивал ее по кусочкам из неразберихи собственных эмоций. Это было и его благословением, и проклятием.       Он не считал кого-либо с посещенных ими планет друзьями. Слишком уж мало у них точек взаимодействия, помимо очередных тирад о том, какие страшные проблемы настигли их чудную планету. Нигде никогда такого еще не было!       Экипаж экспресса, однако, к понятию дружбы были ближе всего: действительно умели ценить друг друга, просто потому, что привязаны, а не из-за каких-то алчных и эгоистичных побуждений. И Келус, наверное, мог бы им открыться, вывалить все, что у него на душе, если бы не начал подавлять чувства еще до того, как они стали достаточно близки и откровенны.       Состроить невозмутимое лицо, отпустить дурацкую шутку и самому же с нее посмеяться — все легче, чем сказать: «Я не справляюсь, помогите мне». Не спать сутками, чтобы потом отрубиться, потеряв счет времени — легче, чем думать обо всем этом. Цепляться за собственное патологическое накопительство в попытках найти цель, отличную от его истинной, продиктованной кем-то свыше (?), — легче, чем искать в этом смысл.       Легче не только для него, но и для всех вокруг, и это самое важное. Ведь собственная боль — последнее, о чем Келус хотел бы переживать. Защитить их — куда важнее.       Келус отряхивается. В общем вагоне темно. Он так сильно не хотел идти спать, что остался сидеть здесь, заставляя себя делать хоть что-нибудь, лишь бы не думать. И провалился. Рассуждения о чем-то отвлеченном в конце концов вновь привели его в эту точку. В точку, подобную черной дыре, где твое обычное состояние меняется без каких-либо законов. В точку, выход из которой — распад.       Руки предательски дрожат, и Келус чувствует, что паникует. Ненавистное состояние. Он не может дышать, не может думать в том ключе, в котором думает обычно, не может даже сказать кому-то, что происходит. Потому что и сам не до конца уверен. Потому что с его сознанием все даже больше, чем ненормально.       Келус, пытаясь не рухнуть, хватается за край стола, сжимает с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Пробует вдохнуть. Из горла вырывается хрип. Кажется, это даже больно. Он чувствует, как глаза точно горят изнутри, и жмурится в надежде унять подступающие слезы. Не здесь и не сейчас. В груди сворачивается ком. Келус чувствует, как остро он сгущается внутри, чувствует сталь, холодную и безжалостную. Еще секунда — и он задохнется. Или закричит от бессилия. Но рваный всхлип едва успевает вырваться, когда скрипит дверь, и Келус замирает. Неожиданность срабатывает благоприятным образом: он вновь осознает жизнь, возвращается в реальность, обретает способность понимать, словно научился дышать заново.       Не хотел бы он, чтобы в таком состоянии его кто-то видел. Но в вагоне загорается свет, и Келус понимает, что выбора ему вновь не дали.       Хотя, может, это даже к лучшему. А, нет. Он даже в смятении узнает эту фигуру, так что нет, не к лучшему. Если при Март или Химеко он еще мог бы отвертеться, то сейчас точно не сможет.       Дань Хэн, не замечая Келуса, проходит внутрь, но тут же останавливается на пороге с ошеломленным видом. Они смотрят друг на друга, и, если бы Келус умел говорить взглядом, он все-таки сказал бы: «Что-то мне… не очень». Если честно, Дань Хэну он доверяет. Сильнее, чем себе. Потому и отвертеться не может: не хочет ему врать. И это проблема, потому что взваливать на и без того загруженного Дань Хэна свои проблемы он не хочет.       Но тот подходит ближе, решительно двигается вперед, и Келус уверен: он все понял. А это значит, что его проблемы бескомпромиссно останутся у Дань Хэна на плечах. Он поделит их на двоих, не оставив и шанса на отступление. Келус опускает взгляд, рассматривает шрамы на запястьях, будто видит впервые. Не хочет он смотреть в глаза. Это стыдно. Дань Хэн не должен был видеть его таким.       Проходит секунда — за нее Келус успевает лишь вдохнуть — и руки Дань Хэна оказываются поверх его рук. Не принуждает, не навязывает, лишь молча объясняет: он рядом. Тепло его касаний почти обжигает, но это не больно, нет. Это не паника, которая не оставляет после себя даже пепла, а Дань Хэн, после огня которого Келус восстает Фениксом.       В конце концов Дань Хэн все равно спрашивает:       — Что случилось? — не «Что-то случилось?», а «Что?», потому что Дань Хэн знает: «что-то» все-таки случилось.       И Келус ему благодарен, потому что этот голос способен вытащить его сознание даже из Небытия.       Он, как и обычно, ровный, но тревога все равно нагло просачивается в его нотах, таки заставляя Келуса бросить быстрый взгляд вверх, туда, где лицо Дань Хэна обеспокоенно склоняется в его сторону. Становится даже жаль, потому что Келус ему не отвечает, лишь неопределенно мотает головой, не готовый разговаривать. Но Дань Хэн не из тех, кто обидится и уйдет, и в этом весь он, потому что останется, несмотря ни на что.       — Келус, — зовет он с глухой тоской в голосе, от которой становится больно. — Пойдем со мной?       Его руки сжимают крепче, словно Дань Хэн всеми силами пытается достучаться. Келус же слишком подавлен, чтобы соглашаться или отказываться: он не знает. И это дилемма, потому что Дань Хэн ничего и никогда не делает без позволения, не нарушает границ. Он не оставляет попыток:       — Келус, пойдем, пообнимаемся, как ты и любишь, — его голос дрожит, и Келус действительно мучается, потому что эти слова пронизаны печалью с первого звука. — Хочешь, я тебя поглажу? — и где-то в глубине души, затуманенной отчаянием, он понимает: хочет. — Ты однажды говорил, что хочешь, чтобы я тебя всю ночь гладил… — не унимается Дань Хэн. — Если ты не хочешь возвращаться к себе, мы можем остаться в архиве.       Это невыносимо. И больно. Келус сдается, наклоняется и утыкается лбом куда-то в живот, лишь шепчет:       — Не отпускай меня.       И Дань Хэн не отпускает. Ни на единую секунду, пока они идут в архив. Не дает упасть.

***

      Архив, на самом деле, непоколебим. Здесь ничего не меняется. Он стабилен, и это — самое яркое отражение внутреннего мира Дань Хэна. Что бы ни случилось, как бы сильно мир Келуса ни переворачивался, тишина архива и запах книг здесь остаются неизменны.       И раз это так, значит, Келус еще не на грани Небытия. Значит, в его мире, напрочь забитом отчаянием, чему-то хорошему все-таки есть место.       Дань Хэн ничего не говорит. Пока что. Келус знает: это ненадолго, потому что Дань Хэн не выносит его молчания. Он знает, если Келус молчит — что-то не так. И это правда. Самая горькая. Ведь даже звезды рано или поздно теряют свой свет. А Дань Хэн в это верить не желает.       Он притягивает Келуса к себе совсем близко, усаживает боком между своих ног и обхватывает спину рукой, создавая необходимую поддержку. Чувствуется тепло. Келус от него даже расслабляется настолько, что может позволить себе прижаться виском к груди Дань Хэна и выдохнуть.       Он был своеобразным диссонансом в постоянном ощущении ненужности Келуса. Дань Хэн словно всей своей натурой убеждал в том, что Келус важен и ценен, несмотря на то, что в большинстве случаев говорил мало. Исключением были лишь вот такие ситуации, когда он брал на себя роль оратора. Келус его любил. И любит. Именно поэтому легче его бремя не становится: он меньше всего хочет грузить Дань Хэна своими проблемами. От Келуса, кажется, у него и так одни проблемы.       Дань Хэн кончиками пальцев гладит плечо. Совсем осторожно, будто боится спугнуть. Келус вновь приходит в себя от этого касания, избавляясь от нагнетающих мыслей. Может, все-таки стоит рассказать все? Дань Хэн ведь единственный, кто поймет. Именно в тот момент, когда в голову закрадывается сомнение, звучит тихий голос:       — Ты хочешь поговорить?       Наверное, он все-таки хочет. Хочет, но боится, и потому отвечает:       — Я не хочу взваливать на тебя проблемы.       Келус лица Дань Хэна не видит, но перед глазами почему-то вырисовывается картинка его поджатых губ. Он хотел бы как-то объяснить свое подавленное настроение и несвойственное нежелание обсуждать, но не может.       — Келус, — зовет его Дань Хэн почти умоляюще. — Ты не взваливаешь. Ты ведь сам мне говорил, помнишь? «Всем рано или поздно нужна помощь, нет ничего такого в том, чтобы о ней попросить».       И правда. Он и забыл совсем. Дань Хэн не оставил ему выбора. Но…       — Мне не нужна помощь, — Келус отучился ее принимать, буквально заставив себя разбираться со всем самостоятельно. — Мне нужен ты.       Потому что он знает: его проблему нельзя искоренить, она въелась крепко и остро. Но о ней можно позабыть, отдавшись тому, что обычно называют «любовь». Дань Хэн способен ослабить эту боль, потому что он умеет принимать даже с такой тяжелой ношей на плечах, потому что он сам такой же.       — Тогда я рядом, — Дань Хэн слабо сжимает плечо в подтверждение. — Только расскажи, что тебя беспокоит. Так ведь легче.       Келус выдыхает. Раз помощи он просить не собирается, значит, если он просто объяснится, ничего ведь? Дань Хэну, судя по всему, и самому будет легче знать. В неведении жить тяжело, и Келус это знает слишком хорошо. Так что Дань Хэна он понимает.       — Просто… — Дань Хэн заметно напрягается, когда Келус говорит. — В последнее время все чаще думаю о Стеллароне внутри… и о том, к каким последствиям это приведет. Дань Шу как-то сказала, что таким, как я, суждено умереть в одиночестве…       — Ты ей веришь? — спокойно спрашивает Дань Хэн. — Это отпрыски Изобилия, они злы на весь мир.       — Не то чтобы верю, — отвечает Келус так невозмутимо, словно не дрожал от паники пару десятков минут назад, — просто не исключаю такой возможности.       Дань Хэн цепляет ладонь Келуса, сжимая ее, а затем сплетает их пальцы. Нежно. Келус это любит. Он сглатывает, ожидая ответа.       — Видьядхара — слишком долгоживущий вид, чтобы тебе умирать в одиночестве.       Коротко и ясно. Келус хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, так что Дань Хэн продолжает:       — Я не откажусь от тебя из-за какого-то там Стелларона.       Келус выпаливает:       — Почему?       — Потому что люблю.       — А если… — Келус хочет убить себя за это «если», но по-другому не выходит. — Что, если однажды что-то пойдет не так, и я взорвусь?       — Келус, состояние твоего Стелларона отслеживается постоянно. Мы успеем предотвратить это. Я тебе обещаю.       Обещает. А его обещаниям Келус верит, потому что Дань Хэн всегда говорит правду. Сдается. Прижимается ближе, тая в руках.       — Когда ты в последний раз нормально спал? — спрашивает Дань Хэн Келуса, но тот мотает головой.       — Не помню, — на этом он не концентрируется. — Знаешь, иногда я думаю, что мы просто игрушки в руках Эонов. Ну, или кого-то еще.       — Если постоянно об этом думать, можно сойти с ума. Лучше искать хорошее в своем пути, даже если он кем-то заготовлен.       И вновь исчерпывающий ответ. Интересно, это потому что Дань Хэн умный? Так хорошо умеет подбирать слова… Келус совсем уже успокаивается. Хорошо с ним. И гладит, и говорит.       Келус чуть разворачивается и откидывается назад, прижимаясь к груди Дань Хэна спиной. Тот сидит полулежа. Слыша многозначительный зевок Келуса, шепчет:       — Может, все-таки поспишь?       Мысли Келуса уже совсем растворяются в тепле и ласке, так что он, не раздумывая, отвечает:       — Только если обещаешь гладить меня всю ночь.