Первая и единственная часть
1 июня 2025 г., 23:28
— Ты жалок.
Слова упали, как пощечина. Ринтаро стоял над ним, а в уголке его губ играла холодная усмешка — та самая, что появлялась, когда он знал: попал в самое больное место.
Звонкий стук — колени Осаму ударились о пол, будто тело наконец сдалось под грузом всего, что он так отчаянно пытался скрыть.
— Поднимись. Не подобает чистокровке падать в ноги такому, как я.
Каждое слово — как удар кинжалом, точный, расчетливый. Голос Суны звучал ясно, почти изящно, но в нем была ледяная жестокость, та, что проникает под кожу и разъедает изнутри.
И это «чистокровка»...
Оно висело между ними, наполненное ядовитым смыслом.
Для таких, как Ринтаро — полукровок, отбросов системы — это слово всегда было клеймом, напоминанием о том, что они никогда не сравняются с теми, кто стоит выше.
Но сейчас...
Сейчас оно звучало иронично, издевательски, будто Суна наслаждался тем, как Осаму, наследник древнего рода, пресмыкается перед ним.
И самое страшное — он был прав.
Осаму не мог подняться.
Не потому что не хотел.
А потому что боялся — если сделает хоть шаг, Ринтаро исчезнет.
И тогда он останется один.
Снова.
Осаму ненавидел это.
Ненавидел безысходность.
Ненавидел дрожь в руках.
Ненавидел то, как кусал губы до крови, лишь бы не сорваться.
Ненавидел эту комнату, этот воздух, который душил его.
Ненавидел чистокровных.
Но больше всего он ненавидел себя.
Уголки его губ и глаз дёрнулись. Что это было? Вина? Отчаяние? Или... отвращение? Если отвращение — то к кому? К Суне или же всё-таки к себе?
— Не говори так... Я не чистокровка...
Голос Осаму дрогнул, став тише шёпота осенних листьев. Его пальцы впились в ткань брюк, белея от напряжения, прежде чем он осмелился поднять взгляд.
И тогда он увидел это — фиолетово-синюю гематому, раскинувшуюся на скуле Ринтаро.
Его рук дело.
Воспоминания врезались в сознание, как нож:
Хлопок.
Ладонь отца, обжигающая кожу Суны.
Горящая щека.
Искажённое болью и унижением лицо Ринтаро.
Дрожащие руки, хватающие учебники, куртку, последние остатки достоинства.
Побег.
И тихий стук захлопнувшейся двери — точка в их истории.
Дома его ждёт расплата. Отец уже затачивает слова, как кинжалы.
Но сейчас...
Сейчас важнее раны на лице Суны.
Важнее ненависть в его глазах.
Важнее эта пропасть между ними.
Ринтаро засмеялся.
Не просто усмехнулся — расхохотался, будто перед ним разыгрывали самый жалкий спектакль в мире.
— А кто ты, а?
Каждое слово — удар молотом, отчеканенный яростью и болью:
— Ты — будущее нашей страны.
— Ты — знать с кровью чище горного родника.
Он встал вплотную. Опасно.
— Ты — всё то, против чего я всю жизнь бьюсь.
Он наклонился, и его дыхание обожгло Осаму.
— Так не притворяйся, будто мы с тобой из одного мира.
В глазах Суны не было ненависти.
Только усталость.
Та самая, что убивает медленнее, чем яд.
Он ненавидел их. Чистокровных. Ненавидел тех, кто был лучше него — нет, тех, кто выставлял себя лучшими. Чистокровки — насквозь гнилые люди, которым просто нравилось казаться хорошими. Так он считал.
Осаму бы полностью согласился, если бы слышал мысли своего «друга».
— Прости... я не...
Пытался он произнести хоть слово, но не мог.
Он прекрасно знал, как Ринтаро относится к высшему классу, каким и являлся сам Осаму.
Но он не выбирал быть таким. Он этого не хотел.
*Кому скажешь — не поверят. Чтобы сам Осаму Мия, будущее этой страны, вымаливал прощение у такого, как я?*
— Какого такого? — резко отрезал Мия, моментально подняв глаза на Ринтаро. Хотелось смотреть в глаза.
В его прекрасные зелёные глаза, которые так любил Осаму.
Но сейчас они горели пламенем ядовитых языков зелёного огня. Они обжигали слишком сильно, стреляли прямиком в сердце, прожигали насквозь.
Осаму не мог смотреть слишком долго — чисто физически не мог.
Он вновь опустил взгляд. На губы.
И это оказалось ещё хуже.
— У полукровки. — выплеснул Ринтаро без секунды сомнения.
Но Осаму уже не слушал. Он смотрел на губы.
Мягкие, слегка припухшие от недавнего удара.
Такие знакомые. Такие... запретные.
Осаму резко сглотнул, почувствовав, как по спине пробежал холодный пот.
Он не должен был.
Но сейчас Ринтаро выглядел слишком хорошо.
Чистокровный смотрел на него снизу вверх.
На эту ухмылку. На прекрасные глаза. На острые черты лица. Он слишком красивый. Слишком манящий.
Как запретный плод, который был полностью недоступен Мие.
Они друзья.
Всего лишь друзья.
Он не имел права даже думать о нём в другом ключе.
Да и, ко всему прочему...
Если кто-то узнает, что будущему императору нравится такой отброс — не видать ему ни трона, ни спокойной жизни.
— Ты вообще меня слышишь? — голос Суны прозвучал резко, словно удар хлыста.
Осаму вздрогнул.
— Слышу. — прозвучал в минутной тишине дрожащий голос.
— Тогда ответь.
Ответить?
Что он мог ответить?
Что каждую ночь прокручивает в голове момент, когда их пальцы случайно соприкоснулись?
Что ему снится, как эти зелёные глаза смотрят на него не с ненавистью, не с дружеской теплотой, а с чем-то большим, глубоким и искренним?
Что он завидует тем, кто может открыто стоять рядом с Ринтаро, касаться его, смеяться вместе с ним?
Что другие люди не представляют для него опасности?
— Я… —
Голос сорвался. Это было слишком тяжело.
Тяжело выговорить все чувства, тяжело извиниться даже не за себя, тяжело находиться рядом с ним.
Тяжело любить полукровку.
Суна фыркнул, разворачиваясь к выходу.
— Как всегда. Ничего не можешь сказать.
Закрылись зелёные глаза с разочарованным взглядом.
Осаму стиснул зубы.
Он должен был остановить его.
Он не мог отпустить Суну сейчас.
Сейчас, когда сердце билось так быстро, а каждый нерв реагировал слишком остро, не давая и секунды подумать.
Рука потянулась сама — резко, без мысли, будто тело действовало наперекор разуму.
Мия даже не успел осознать этот порыв, лишь ощутил, как пальцы впиваются в запястье Ринтаро, резко останавливая его.
Кожа под ладонью была горячей, будто под ней бушевал огонь.
Пульс — частый, неровный, отчаянно выбивался в такт его собственному.
Мия стиснул зубы, прикусив губу до боли, но не ослаблял хватку.
— Ты... — голос сорвался, став низким, почти чужим.
Под пальцами жилка нервно подрагивала, кровь стучала где-то глубоко, передавая тревогу, гнев, что-то ещё — что-то, что заставляло сжиматься грудь.
*Он переживает. Так же, как я.*
Мысль пронзила острее, чем должно было.
Это бесило. Это радовало. Это заставляло сердце биться ещё чаще, а в животе сводило горячим узлом.
Ринтаро не пытался вырваться. Но его дыхание — прерывистое, резкое — обжигало кожу.
— Подожди... — Мия наклонился ближе, и слова вырвались шёпотом, сдавленным, но ядовитым.
Пальцы сжались сильнее, будто пытаясь оставить след.
Ринтаро резко обернулся — так внезапно, что Мия едва не вдохнул его воздух вместо своего.
Расстояние между ними исчезло, остались лишь сантиметры, наполненные жаром, дрожью и чем-то невысказанным.
Слишком близко.
Слишком.
Мия почувствовал, как сжимается горло, как в висках стучит кровь, но отвести взгляд не мог.
### Глаза.
Эти проклятые зелёные глаза, которые видели его насквозь. Которые не отпускали.
В них было что-то невыносимое — то ли вызов, то ли мольба.
— Чего ты хочешь, Мия?
Голос Ринтаро дрогнул, и это прозвучало почти как признание.
Он тоже не выдерживал — дыхание неровное, ресницы чуть трепещут, губы сжаты.
Мия не знал, что ответить.
Он хотел слишком многого.
Хотел, чтобы Ринтаро не отворачивался.
Хотел перестать притворяться.
Хотел не скрывать, как бешено колотится сердце, когда их пальцы случайно соприкасаются.
Но больше всего — хотел не чувствовать эту боль каждый раз, когда им приходилось отдаляться.
И всё же...
Он не мог отпустить.
Пальцы впились в запястье Ринтаро ещё сильнее, будто боясь, что если ослабит хватку — тот исчезнет.
Молчание затягивалось, становясь тяжёлым, горячим, невыносимым.
И в нём было слишком много правды.
Тишина.
Густая, давящая, перебиваемая только тяжёлым дыханием и глухим стуком сердца — так громко, будто оно рвётся наружу.
— Отпусти.
Голос Ринтаро — низкий, сдавленный, будто сквозь зубы.
Ответ вырвался сразу, даже без мысли.
Суна дёрнулся, попытался вырваться — но пальцы Осаму впились в его кожу, сжимая ещё крепче, до боли, до синяков.
— Ты с ума сошёл?
Голос дрогнул, в глазах — испуг, злость, что-то ещё...
*Да, возможно.*
Но сейчас ему было всё равно.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
Слова сорвались тихо, почти шёпотом, но в них — вся горечь, всё отчаяние, которое он так долго давил внутри.
Ринтаро замер.
— Почему?
Почему?
Потому что если он уйдёт сейчас — Осаму сломается.
Потому что без него всё пусто.
Потому что он больше не может притворяться, что ему всё равно.
Но сказать это вслух — невозможно.
Вместо слов — взгляд, скользящий вниз, к губам.
Близко.
Слишком близко.
Он чувствует его дыхание.
Горячее.
Неровное.
Ринтаро застывает.
— Осаму…
Его имя звучит как приговор.
Как мольба.
Как последнее предупреждение.
Он должен остановиться.
Но не может.
Потому что между ними — слишком мало места и слишком много несказанного.
Потому что если он отступит сейчас — это будет конец.
И потому что...
Он больше не в силах сопротивляться.
