Голубка

      Когда Эльвира впервые переступает порог чужого богато отделанного поместья - все, о чём она смеет помышлять, так это о нежно-голубом атласе, увенчанном дорогими фриволите, что бойко вьются по длинному пышному подолу Агнес, которая то и дело сиротливо жмется к тучной фигуре своего сребовласого отца.        - Ребека… - покровительственным тоном тянет старый господин новоиспеченной невесте и та хитро улыбается ему в ответ.        - Отто… - подобострастно доносится змеиный материнский шепот, с которого начинается их новая странная жизнь.        Агнес ничего не говорит, не приседает в приветственном реверансе ни перед мачехой, ни перед новоявленными названными сестрами. Ей не положено. Агнес по праву крови и рождения стоит выше кого-либо из них.        Прекрасная лесная нимфа лишь украдкой, совсем по-девичьи вздыхает, безотрывно следя из-под длинных белесых ресниц за оцепеневшей девчонкой с глупыми завитками русых волос, что то и дело неловко мнется подле неё, ясно ощущая себя лишней на этом празднике их нового этапа существования.        Агнес сбивает с толку Эльвиру своей первозданной красотой, такой же неискренней, какой отчего-то кажется ее надтреснувшая и неестественно выгнутая книзу дугой улыбка. И тем не менее, хозяйская дочь плавно и приветливо протягивает красивые, на-редкость ухоженные руки, не видевшие тяжелых домашних хлопот в добром приветливом жесте, и Эльвира сдается, боязливо и осторожно соприкасаясь с обнаженной нежной кожей, а красный лаковый отблеск леской перетянутых на лебединой шее Агнес алых бусин, ярко оттеняет недовольный отсвет недобрых глаз.        В её просторной комнате - целая жизнь. Упущенная. Недоступная им, незвано пришедшим в чужой дом ранним морозным утром.        Богатая мебель, полнящая собой комнату искрит изяществом и вычурной дороговизной. Эльвира жадно цепляется за красивый прозрачный тюль, за танцующую свои легкие причудливые языческие танцы пыль, за мерно и неохотно увядающие цветы, расставленные в несчетные вазы из толстого кобальтового стекла. И даже любовно выложенный на раскрытой толстой книге бледный увядший гербарий кажется в это мгновение волнительной тишины прекраснее всего того, что довелось видеть тусклым глазам Эльвиры.        Возле увенчанной цветными обоями стены уютно теснится дубовый трельяж на причудливо изогнутых ножках, украшенный искусной резьбой умелых мастеров и зеркала его отражают восторг, застывший безликой маской на её безобразном лице. Агнес деловито складывает мягкие узкие ладони друг на друга в смиренном и покорном жесте, ровно таком, какой положен всем юным дамам её привилегированного положения. Складывает и молчаливо следит за мечущейся в неуверенности и алчной жажде уловить каждую деталь Эльвирой.       У Агнес холодные отцовские глаза - застывшие, неживые. Почти прозрачные.        Эльвире ещё не доводилось встречать подобный окрас.       Они напоминают чистые, но оттого не менее холодные речные воды, снующие неторопливым водопадом по руслу, в безуспешных поисках оставленных гладких камней. Они же и всерьез пугают её, как пугали бы долгие зимние утра, извечно приносящие за собой бушующую в неудержимом гневе метель.        Эльвире чудится, словно две эти дождливые лужицы на выбеленном холеном лице безотрывно следят за ней, легко считывая каждую завистливую мысль, легкой невесомой тенью скользящую в ставшей свинцовой голове. Должно быть, хозяйку комнаты даже забавляет то, как расширяются от увиденного щенячьи глаза девчонки, как мечется та к лениво занавешенному окну, заприметив возвышающийся силуэт замка, выточенный из ослепительного белого мрамора.        - Ты читаешь стихи принца? - мягким ручьем льется за спиной увлеченной Эльвиры чужой голос и она вздрагивает от неожиданности, и умелой бесшумности подкравшейся из-за спины хозяйской дочери.        - Я хочу выйти за него замуж, - доверчиво делится тайной Эльвира, отчего-то натыкаясь лишь на жалостливый изгиб полных алых губ и малую толику насмешки на красивом правильном лице. - Правда хочу! - добавляет для пущей убедительности девушка и Агнес согласно кивает в ответ, будто ты безмолвно соглашаясь с собственным течением клубящихся мыслей.       - Иногда, совсем редко, мечтам суждено сбываться, - внезапно говорит полноправная хозяйка поместья и протягивает руку в сторону застывшей новоявленной сестры, заставляя ту лишь сильнее сжать влажными от волнения ладонями излюбленную, вызубренную наизусть книгу.        Певучий голос у Агнес серьезен и задумчив, а бирюзовый колорит чужих очей манит незаурядным умом и тайными знаниями. Вся фигура её - заговорщический пустынный мираж, сотканный из лунного света и ветра, влетевший в гостеприимно полураскрытое окно на брезжащем студеном рассвете.        - И ты веришь, что моя мечта сбудется? - затаив дыхание выпаливает Эльвира, но Агнес упрямо молчит.       Этим бесполезным «семейным» вечером Эльвире преподносят свадебный торт. Его услужливо бросают ей прямо в лицо с такой открытой фривольностью, с какой бродячим псам великодушно дают обглоданные кости. Эльвира натужно смеется, сливаясь с общим гоготом, с силой растягивает дрожащие от обиды губы, как полагается для создания всеобщего настроения.        Эльвира терпит это не первое унижение, точно так же легко, как Агнес внезапно теряет отца, чья черная кровь пятнает её меловой лик. Стерпеть размазанный по грустному лицу торт оказывается гораздо легче, чем родную кровь, пусть даже настолько дурную…       Сводной сестре искренне хочется подружиться. Поначалу.        - Как смеешь ты сравнивать свое горе с моим?! - яростно выплевывает Агнес, приподнимаясь на локтях и тяжелый шорох её черного, бархатного, траурного платья заполняет собой беззвучие скорбной комнаты. Злостный черный яд, льющийся с чужих уст больно ранит, прожигает пришедшую девчонку насквозь, оставляя тело, покрытое ужасными кровоточащими язвами.        Эльвира теряет скрипучий детский голос, не смея возразить ни единого слова в ответ.        У Агнес отчего-то глаза собственной мачехи - злые, охотливые до собственной несчастной жизни, которая не приносит ни пользы, ни удовольствия, но и отдать которую по неведомой Господу причине жалко.       Лебединый взмах не то рук, не то крыльев ожидаемо приводит учителей в восторг. Эльвира старается, искренне и изрядно, но разгоряченный воздух словно специально давит на широкие влажные ладони, делая каждое движение тяжелым, совершенно гадким и не пластичным.        Эльвиру щедро ругают за все, что только можно придумать. Обвиняют в грехах, которые она ещё не успела совершить. Тычут неровным носом в ошибки, которые видны профессиональному глазу в её танце заранее.       Возвращаются они с Агнес домой разными путями, словно бы и не были никогда знакомы…       Что-то странное клокочет в груди, когда Эльвира исподтишка наблюдает за тем, как преображается смазливое лицо блондинки при виде неотесанного конюха, кружащего над стройной фигурой крылатым голодным стервятником. Мягкие девичьи ладони ласковой украдкой, почти любовно треплют чужие упругие кудри - лоснящиеся грязью и пылью.        Эльвира до боли закусывает губу - ей так просто и искренне никогда и никто не улыбался. Никто и никогда, и уж тем более - Агнес, взгляд которой при виде сводной сестры отчего-то становится задумчивым и отрешенным.        Дурнушка ведет носом, стоит Агнес осторожно склонится к ней - застывшей в удивлении и злости, для того, чтобы прошипеть в лицо предупреждение:       - Погляжу, ты любишь подглядывать, - говорит она смущенной сестре и грозно покачивает указательным перстом. - Не пристало тебе это делать!        Шорох её походного платья знаменует степенно удаляющиеся шаги, а пунцовый, точно зрелый помидор конюх, спешно проносится мимо Эльвиры всклокоченной черной тенью.         На нем ее запах. Эльвира чутко улавливает его даже сквозь железный короб, взгроможденный на кончик незажившего носа. Она принюхаюивается сильнее, вычленяя каждую цветочную нотку лилий и роз, ириса и мускуса, заложенного в парфюмерную пирамиду, оставленную на этом блеклом нехитром камзоле бедного конюховского одеяния.        Эльвира знает этот аромат лучше, чем свой собственный.        И отчего-то это знание доводит до исступления. Склоняет к тому, чтобы рвать и метать, цепляясь за тяжелые волосы цвета нетронутого снега, мерцающие во тьме бесконечных коридоров их нынешнего пристанища.       Когда Ребекка в один из полночных ужинов ставит юную законную хозяйку поместья перед фактом того, что все, что принадлежало ей ранее - теперь общее, глаза Агнес страшно темнеют, наливаясь жгучей кровью и ненавистью.        Когда недобро настроенная мачеха заставляет падчерицу умело шнуровать её собственное платье на теле Эльвиры, кажется, что из аккуратных ноздрей вот-вот заклубится драконий дым. Агнес не говорит ни слова, и резкая, отрывистая мелодия шнуровки корсета больно сдавливающего плотное девичье тело, служит напоминанием о том, как сильно недовольна прошлая хозяйка занятной вещицы.        Мать довольно кивает и покидает комнату. Эльвира уветливо разглаживает небольшие поверхностные складки на новом одеянии, стоит ей остаться одной. Аквамариновый цвет отобранного платья напоминает ей строгие бледные зенки, вспарывающие внутренности острыми иголками сквозь трельяжное зеркало, натертое до идеального блеска.        Теперь и на Эльвире числится толика благоуханного аромата Агнес.       Эльвире не жаль её - спрятавшегося волка в пушистой овечьей шкуре, когда мать не случайно узнает маленький грязный секрет. Не жаль даже тогда, когда прекрасное личико Агнес покрывается пылью и золой, смешанными с беспрестанно льющимися слезами. Теперь все резко меняется местами и остро шутит здесь Эльвира, придумывая новое прозвище для блондинки - она сердобольно зовет её Золушкой и печальные серые глаза теряются, растворяясь в кружащем теплом воздухе пепле.        Агнес будто бы исчезает, пропадает былой внешний лоск и на какое-то мгновение, она становится незаметной частью многовековых стен собственной тюрьмы.        Но Золушка упряма. Золушка все ещё не сдается, выуживая из ухабистого сундука некогда богатые материнские пожитки. Последний оплот надежды на то, чтобы показать, что она тоже все еще чего-то стоит.        И снова ярость клокочет в тяжело вздымающейся и опускающейся груди Эльвиры, являясь единственным аргументом в пользу того, что толкает гадкую девчонку вперед.       Сводная сестра насмерть вгрызается дрожащими пальцами в дорогую ткань, приятно холодящую разгоряченную кожу рук, с силой выхватывая, разрывая последний шанс Золушки на прекрасный праздник и в красивых глазах Агнес степенно гаснут огни вспыхнувшего упования.        - Я пойду на бал, - заверяет девушка уверенно и спокойно, настороженно оглядывая взбаламошную «сестру». - Я пойду и тебе меня не остановить!         Уверенная сталь в ее голосе и затравленный волчий взор будоражит стылую кровь.        - Зачем ты делаешь это?! - визжит бьющаяся в истерике и агонии разгоревшегося гнева Эльвира. - Зачем тебе это?! Принц не нужен тебе, я же вижу тебя насквозь!       Золушка тяжело смаргивает печаль. Кто из них первым отравил друг друга? Кто вероломно поселился в теле другого словно мерзкий салитер - вечно голодный, жаждущий новой крови?        Агнес неожиданно легко сдается, её красивые, но уже теперь тусклые и непривычно огрубевшие от работы руки, заметно слабеют, малодушно выпуская испорченный наряд - единственную надежду на спасение. Платье тихо шуршит, словно замерзшая листва, неспешно опадает к её по-нищенски обнаженным ногам, ныне извечно грязным и поистине дурно пахнущим. Она подлетает к Эльвере молниеносно и легко, настолько резко, что заставляет больно упереться позвоночником в выпирающую часть колонны.       Блондинка цепляется за искаженное злостью и отвращением лицо Эльвиры с звериной силой прижимаясь лбом к её высокому лбу.       Впервые по-детски доверчиво.       Впервые без показательной ненависти.       - Это словно клубок червей, - тихо шепчет она и тон её обманчиво податливого голоса струится по телу, нежно лаская слух, а яркие хрусталики глаз Агнес мерцают тайной и знанием. - Тех самых, что так больно роятся внутри тебя, прямо сейчас… - Агнес улыбается ей, своему названному не врагу и не другу, настойчиво цепляясь за спутанные кудри и теплое дыхание обдувает страшно бледнеющее во тьме лицо. Узкая ладонь Золушки ложится на гудящий неприятной мелодией живот Эльвиры, заставляя ту сжаться сильнее, вернуться в привычный образ неуверенной дурнушки. - Ты ведь явственно чувствуешь их голод, верно? Ощущаешь их злость… они всего лишь борются друг с другом за шанс выжить, - пологие плечи Агнес рвано приподнимаются и тут же устало падают, вырывая из тяжело вздымающейся колесом груди тяжелый разочарованный вздох. - И я борюсь, моя глупая сводная сестра. Борюсь и я, понимаешь?        Джулиан сам того не зная, сокрушает их и без того надломленные души. Калечит, безжалостно уродует. Обнажает пороки и страшные желания. Доводит до сумасшествия, до ярого желания по щелчку пальцев умереть, если цель не будет тотчас же достигнута.        Теперь они соперницы - Эльвира знает это наверняка. Ясно видит, в глазах трепетного белого лебедя, вновь твердо и уверенно сжимающего где-то в закромах припрятанное платье из тяжелого небесного шелка.        - Мама-а! - громогласно и злостно раздается на полупустующем этаже, губы обезумевшей дрожат, заведеные зубы стучат друг об друга с такой пугающей силой, будто вот-вот готовые разбиться, словно хворовое стекло.        Лазурные сапфиры Агнес молчаливо гаснут, как бесславно гаснут звезды на иссяня-черном небесном полотне, она выдавливает из себя слезу - хрустальную, одинокую, прежде чем надломленным вороньим криком гаркнуть и спешно скрыться в глубине стонущего грехами поместья неудержимым вихрем.       Так кто же теперь из них на самом деле гадкая сестра?        Мать приносит с собой новые лживые убеждения. В подоле ее разодранного грязными мужскими руками платья хранится заветный бутылек снотворного. Она опаивает старшую дочь горькой микстурой, пахнущей сбором лесных трав и утренней росой, принося малую толику успокоения, и Эльвира охотно отпускает собственный разум в свободный высокий полет.        Она сонно закрывает глаза и тяжесть чужого бархатного балтахина ниспадает на её теперь уже достаточно стройное тело, точно упавшие на землю бриллиантовые сумерки. Она без раздумий смыкает веки и под тонкой нежной кожей оживает хрупкий образ сапфировых аметистов в впалых, но все еще восхитительных глазницах, мягкий отсвет капризных коралловых губ.        Драгоценное время утекает сквозь пальцы словно зыбучий пустынный песок. Тихий скрип половиц вырывает девчонку из тонкого марева сонного забытия, Эльвира распахивает больные глаза, вытирая тыльной стороной ладони лоснящийся гной и болезненную влагу. Каждая клеточка ослабевшего тела стонет и молит о скорой пощаде.        Эльвира смаргивает, с трудом поворачивая небрежно растрепанную голову в сторону окна и испуганно подрывается вверх, натыкаясь на безбрежную наледь чужого холодного безразличия.        Агнес медленно ступает вперед, являя заискивающему взору тонкий стан, плохо различимый в едва брезжащем сквозь запыленные окна свету. И походка её выдается показательно царской, совсем не идущей к бедному одеянию на-редкость грязного подола старого материнского платья.        - Что… - хрипит Эльвира не своим голосом, приоткрывая тянущийся к низу рот. - Что тебе нужно здесь?       Агнес лишь только зловеще скалится, прикладывая палец к натянутым губам, призывая покорно молчать.       С собственного столика она неохотно поднимает расческу - тонкие жесткие щетинки холодят и неприятно колят огрубевшую от извечно ледяной воды ладонь. Но Агнес не скупится и более не жалеет себя, лишь сильнее вгрызаясь в щетину, чтобы хоть ненадолго почувствовать хоть что-то. Эльвира не дышит, подозрительно наблюдая за своим внезапным ночным видением, призраком прошлого, щедро облитым серебром лунного света и обласканного мягкой пустотой тьмы, царящей вокруг.        - Это моя расческа, - тихо, едва уловимо звучит мягкий мелодичный голос бывшей хозяйки комнаты и Эльвире отчего-то кажется, будто бы та обращается больше к самой себе, нежели ей. - Моя.        Её проворные музыкальные пальцы теряются в твердой глубине щетины, один за одним подцепляя тусклые и безжизненные клочки волос Эльвиры, позабытых на посеребренной щетке. Одновременно с тем, хватая и свои собственные, золотящиеся, сплетенные с темными прядями чужеродных кудрей, для того чтобы в следующее мгновение поднести их к лицу, вдыхая новый свитый из малых толик их измученных тел аромат.        - Ты отняла у меня все: мою комнату, мои платья, - краем глаза многозначительно скользит она по халатно сброшенной у полога кровати одежде. Ладони до противного скрипа сжимают нагретое серебро. - И даже такую смехотворную малость…       У Агнес красивый точеный профиль и узкий нос с бугристой горбинкой - тонкой, возвышающейся над блестящим сальной влагой кончиком носа.        Неправильный.        Неидеальный.        И все же ей прощается этот огрех. Она хороша в своей несовершенности. В своем праведном гневе. В сжигающей ненависти, жалящей сталью разливающейся по крепким канатам вен.       Эльвира спотыкается заискивающим взором о чужую бездвижную фигуру. Алебастровая кожа отливает драгоценным жемчугом в россыпи сатиновой полутьмы.       Эльвира кусает её первой - больно и до крови. Жалит клыками так, как грыз бы гадкий паразит, жадно, едва ли не добираясь до теплого пряного мяса и чужая, отдающая горем и сталью кровь быстротечно струится по её покатому подбородку, тонкими темно-алыми змейками сползает вниз, грязно пятная кипельно белое ночное платье из плотного льна.        - Ты мне нужна, - заговорчески повторяет Агнес, ненадолго вселяя смысл в чужую жизнь. - Нужна, - втирая пальцами в виски, неухоженную кожу, эту злачную мысль. Это тоскливое чувство необходимости. Уничтожая власть принца, заменяя ее своей - пока ещё эфемерной. Едва уловимой на фоне бледного закатного солнца, тайком пробирающегося вечерами в их одинокий дом, лишенный тепла и любви.        Золушке с недавних пор легко дается любая красивая ложь.       Вся эта игра напоминает перевернутую шахматную доску: ход за ходом идет война пешек за двух королев, остаться из которых на заветном троне суждено лишь одной. Пешки отчаянно сражаются между собой, гибнут, ниспадая вниз, но королевы упиваются кровожадностью, не делая важных уступок в ответ.        И когда в потухшем взгляде и сорванном голосе Эльвиры, наконец, появляется желание праведной мести и любопытная злость - Агнес нравятся эти перемены. Она готова уверовать хотя бы в них, если вездесущий Господь её оставил.       - Когда-нибудь все это закончится, - шепчет Эльвира едва уловимо, осторожно приглаживая мягкие волны чужих светлых волос - непривычно растрепанных и спутанных. - Я тебя не оставлю, - вновь обещает она, медленно склоняясь к красивому безэмоциональному лику, словно сошедшему с прекрасных полотен эпохи Возрождения. - И тебе не позволю оставить меня, сестра.       Агнес, равнодушно смотрящая до этого в стену, переводит холодный взгляд на Эльвиру, сжимая руки, впиваясь ногтями в грубые женские ладони. Отчаянные глаза Эльвиры влажно поблескивают, точно кто-то посеребрил маленькие звезды в светлой радужке, это не кажется Агнес красивым. Она приподнимает голову - на-редкость тяжелую, тянущую затылком куда-то назад, на влажные от пота и пролитой крови половые доски.        - Не позволишь? - зло шипит прекрасный лебедь, сжимая полные губы так сильно, что та теряются, оставляя за собой тонкий след бледной тонкой полоски. - Смеешь полагать, будто бы имеешь надо мной хоть какую-нибудь власть?        Но собеседница её откровенно не слушает, лишь с завидным усилием прижимает к обнаженной груди, пропуская сквозь короткие пальцы спутанные нити белоснежных волос.        - Ты будешь жить здесь, совсем одна, а я буду навещать тебя на правах своей горячо любимой сестры. И никто тебя не найдет - ни прекрасный принц, ни даже твой грязный конюх, пахнущий сеном и бедностью. Ты знаешь, Агнес, что суждено тому быть именно так.       Ядовитая ухмылка касается чужих четко обведенных губ. Очередной ход остается за ней.        Эльвира откровенно бредит, с тщедушным усилием надевая на себя изысканный вечерний туалет, щедро и искусно отделанный дорогим изумрудным атласом. Он обволакивает темно-лиственным бархатом ее непривычное тело - стройное и гибкое, но слабое, истощенное постоянным голодом, тугим неспокойным кольцом, роящимся где-то глубоко внутри, под самыми ребрами. Белая органза утончены рюш степенно полнится нежным трепетным вельветом вышитой цветочной композиции. Непривычно довольная мать с хитрым оскалом вынимает из-под длинного багрового подола маленькую шкатулку с последними драгоценностями - недорогими, но броскими и выуживает на приглушенный свет небольшие аметистовые серьги в обрамлении белых бриллиантов, одним ловким движением вдевая их в крошечные ушные дырочки Эльвиры. Холодный камень ударяется о её разгоряченые, выделяющиеся взволнованным трепетом щеки, отрезвляя, приводя в чувство поглощенный эфемерным удовольствием разум.         Светлые локоны вьются и пружинятся перед потерянным взором, прежде чем мать деловито усаживает напудренный и надушенный тяжелыми духами парик на её потерявшую былой малодушный лоск голову, а затем умело закрепляет его тонкими иглами, что загадочно переливаются в полутьме разноцветными полудрагоценными камешками.        - Так-то лучше, - за напряженной девичьей спиной, хлопает в ладоши восхищенная Ребекка, аккуратно поправляя кроваво-алую тиару на неестественно-беловолосой макушке.        Эльвира хмурится, вспоминая, как таким же пунцовым отсветом блестела жемчужная лебяжья шея Агнес, перетянутая тонкой ниточной крупных бусин. Мать уходит, шелестя длинным подолом, а руки Эльвиры, облаченные в толстый шелк праздничных перчаток, самовольно тянутся вверх, прикасаясь к чужой драгоценности, так нагло и бескомпромиссно позаимствованной у былой хозяйки. Отчего-то, тиара больными ожогами вторит ее действиям в ответ.       Сердце Эльвиры пропускает громогласный удар. Она ловит дрожащим взглядом сияющий изяществом и воздушной легкостью светло-голубой сатин пышного женского платья. Лицо незнакомки скрыто под тонкой колышущейся от легкой поступи лунной вуалью, но волосы ее - длинные и снежные отливают отчаянно-знакомым сплавом золота и серебра.        И отчего-то ей вдруг кажется, будто бы мир вокруг сжимается в одну единственную точку, взрываясь, разрушая иллюзию счастья и радости сотнями опадающих ниц осколков.        Эльвира чужая здесь, на этом светлом празднике жизни, оставленная в окружении неизбежно дотлевающих свеч и ревущей от восторга разномастной толпы - алчной, перенасытившейся такими невинно блеющими овечками, как она. Всего лишь очередное развлечение. Всего лишь один единственный шанс на мнимый успех…       Незнакомка с готовностью протягивает руку навстречу,  облаченную в изящную шелковую перчатку - точно такую же, какая имеется и у самой застывшей в ужасе девушки, а принц легко и нежно касается чужой руки.        Не Эльвириной.        Так было задумано кем-то свыше заранее. Принц жаждет прекрасную принцессу с такой же силой, с какой та страстно желает его. Эльвира неотвратимо остается ненужной, ибо нет места для её невзрачной фигуры в этом зале и Джулиан охотно отталкивает её тело - совершенно чужое для него, не сумевшее достаточно заинтересовать, уплывает в противоположную сторону, завороженно принимая новую незваную гостью в свои владения. Ту, чей лик таинственно скрыт от любопытного шепота и корыстолюбивых глаз разноцветной вычурной толпы. Ту, которой Богом или Дьяволом с рождения положено было занять это место, не прилагая и малой толики свершенных Эльвирой усилий.        Но кого Эльвира жаждет больше? Собственную мечту, являющуюся к ней в томительных сладострастных снах, пахнущую свежей пряной мятой, теплым парным молоком, или же почти незнакомого мужчину, которого она собственноручно вознесла в своем сердце, читая пустые строки красивых сочинений, заложенных на странице зачитанной книги?        Имеет ли теперь то значение, когда на её собственных глазах сбывается страшное пророчество, слепыми ведьмами предначертанный удел. И ведь не зря в народе говорят - от судьбы не уйдешь.       Но разве она - судьба?       Что ж, оказалось, что Агнес - сама неотвратимость…       И бесконечно тонкие линии, разбегающиеся на её бледных ладонях, заключили в себе этот секрет, свершением своим выпустив свободолюбивую пташку из опустевшего птичьего вольера.       Много страшных вещей Эльвира творит своими нечестивыми руками. и ещё больше крови утекает в мелкие зазоры пола, окрашенного в глянцево-багровый. Она неуклонно старается не думать о том, ради чего приносит подобные жертвы.       Альма приходит на помощь слишком поздно. Рыжеволосая ведьмочка - еще совсем малышка, толком не познавшая жизнь. Эльвира смотрит на родную сестру снизу вверх, наконец всецело и осознанно принимая свой громкий проигрыш.       Золушка испуганно замирает, поражено наблюдая названную сводную сестру здесь, в полутьме коридора, упавшую с лестниц, истекающую кровью, Агнес с силой жмурит саднящие от накатившей волны слез глаза, цепляясь немеющими пальцами за дверной косяк, лишь бы не рухнуть рядом с медленно угасающей Эльвирой.       Золушка была бы рада остановиться, уступить чужую, но совершенно несбыточную мечту о прекрасном замке и вечной любви, захлопнуть тяжелую дубовую дверь прямо перед горделивым носом прибывшего принца в сопровождении лебезящих слуг и голосистых глашатаев, но не может…        Она отчетливо слышит чужой безмолвный крик, от которого в жилах стыла бы горячая кровь. Сухие окровавленные губы Эльвиры открываются и тут же бессильно смыкаются, неживые, по рыбьи выпученные глаза безотрывно следят за стылой у входа фигурой. Тонкий слух Агнес улавливает и противный визг подоспевших труб, настойчиво прорывающийся к ней сквозь толщу задумчивости и обмана, провозглашающих прибытие почетной знати для поиска сбежавшей красавицы.         «Ради отца!» - уговаривает она саму себя, медленно оттягивая взгляд с искалеченного женского лица.       «Только ради отца и во имя собственной жизни!» - беспрестанно твердит она, делая шаг за порог отчего дома.       Чужие горячие руки и страшно горящие глаза встречают её алчным блеском и жаждой. Когда потерянная на балу туфелька щелкает запятником, принц восхищенно хлопает в ладоши, словно капризный ребенок, который наконец-таки получил свою очередную дорогую игрушку.       Силки неизбежно стягиваются ближе друг к другу, загоняя Золушку в ловушку окончательно и бесповоротно. Принц дарит ей горький поцелуй - влажный и противный, совсем не похожий на те, что преподносила Эльвира и девушка с силой жмурит глаза.       В конце концов, Агнес - всего лишь заблудившаяся голубка, самовольно сменившая студеную сталь своей клетки на благородное золото…