Всё проходит

В культуре хоббитов не принято часто вспоминать о чем-то плохом. Не принято жаловаться, или плакать (если только от счастья на свадьбе троюродной кузины, или когда обнаружил, что кончился запас любимого табака), или просыпаться от ночных кошмаров, сбрасывая с себя липкое от пота одеяло, потирая руку, все еще немеющую, хотя прошло уже много лет. Из всего перечисленного, Мерри разве что не жаловался. Пиппин, с горечью смотря на друга в полутьме рассвета, тоже. А ведь было что вспомнить. Мерзкий, тошнотворный запах орков, толкающих своих усталых пленников вперед. Горечь снадобья, лучше-не-думать-из-чего-сделанного, обжигающая рот и глотку, чтобы грубо зажили раны и появились силы бежать, спотыкаясь, в толпе. Звон клинков, черная орочья кровь, мятая от ног трава; грубые, каркающие голоса, режущие слух, ругающиеся, грызущиеся друг с другом в попытке решить, что делать с полуросликами. Бесконечный бег. Бесконечный смрад. Тьма. Свет. Снова тьма. Звуки боя, крики боли, падающие на землю тела врагов, стук копыт, людские крики, погоня, побег, невероятная удача и тишина леса; качающиеся на ветру огромные ветки древних деревьев, шелест листьев которых напоминает шёпот. Пиппин невольно вспоминает старый дуб, слишком живой для дерева, от которого их спас Том Бомбадил. Деревья вокруг кажутся менее агрессивными, но не менее опасными. Пиппин не думает над этим слишком долго. Поэтому они идут по Фангорну, сначала тихо, а потом младший хоббит смеется — он всегда находил над чем. Мерри любит это в нем, и ответная улыбка расплывается на его лице. Они говорят о чем-то простом и незначительном, и вряд ли, смотря со стороны, можно было понять, что они пережили только что несколько дней страха, безнадежности и насилия. Хоббиты быстро оправляются от страданий. В их культуре не принято жаловаться. А если и делать это, то с легким налетом юмора и самоиронии. Много раз, стоя на стене с Берегондом и смотря на серое небо, солнечный свет исчез с которого много дней назад, Пиппин хотел, чтобы Мерри был здесь. Мерри всегда был смелее, умнее, мудрее, что ли, и Пиппин чувствовал себя рядом с ним лучше. Возможно Мерри не прятался бы в страхе за каменной оградой при каждом крике Назгула, и, возможно, если бы он держал его за руку, Пиппин бы тоже не прятался. Или хотя бы было не так безнадежно. Много раз Мерри, в лагере рохирримов, среди громких людских голосов и ржания лошадей, хотел, чтобы рядом был Пиппин. Младший хоббит всегда находил повод для шутки, всегда мог разрядить атмосферу, и Мерри думал, что будь он здесь, было бы проще. Возможно тогда он, Мерри, не чувствовал бы гложущую сырую беспросветность (солнца он, и правда, не видел уже давно), и не давили бы так взгляды наездников вокруг него, в которых всегда теперь читалось осознание неизбежности смерти. Смерть для Мерри уже давно выглядела как черный всадник на вороном коне. Потом Пиппин сидел рядом на его кровати в лазарете, рассказывая что-то очень весёлым голосом. Время от времени тыкал его руку, проверяя, обрела ли она чувствительность. Мерри пытался дотянуться и дать ему подзатыльник. Получалось плохо. Один из них несколько дней назад пытался спасти сына от сожжения заживо сошедшим с ума отцом. Второй чудом выжил при столкновении с сильнейшим воином Тёмного властелина. Они говорили об этом так, как будто обсуждали погоду за завтраком. Работники лазарета не были уверены, уважать их или опасаться. Мерри сказал только, когда солнце село, и они остались одни: — Король Теоден приглашал нас к своему столу, помнишь? Еще в Изенгарде. Чтобы мы сидели, и рассказывали ему про наших родственников до третьего поколения, и курили табак. И грустно улыбнулся. — Я бы хотел, чтобы он дожил до этого. Мы бы сели втроём, и… Мерри не продолжил. В культуре хоббитов любят сплетничать. Много разговоров было, когда вернулась компания молодых путешественников, и когда, очистив Шир от захватчиков, снова стало легко разговаривать. Долго еще за ужином удивлялись тому, как изменились четыре молодых хоббита, покинувших Шир год назад. И если Сэм оставался таким же, разве что стал увереннее, а Фродо вел еще более таинственно и нелюдимо (общался много с эльфами, явно), то Мерри и Пиппин, слишком высокие для хоббитов, здоровые, на больших пони, привлекали внимание своими громкими голосами, звучащими как истории из далеких земель, о городах из белого камня, и великих, мудрых королях, восседающих на тронах. Они надевали людские кольчуги, носили щиты и мечи, веселили и пугали детей своими рассказами, и устраивали многолюдные вечеринки; пели песни о гордых воинах на красивых лошадях, о женах энтов, старые сочинения Бильбо; пересказывали, перебивая друг друга, свои приключения. Фродо и Сэм приходили всегда тоже, хоть и вели себя сдержаннее. А Мерри и Пиппин танцевали, держась за руки и сшибая кружки с элем со столов. Даже тогда они не снимали с поясов короткие мечи, а если смотреть в их сторону достаточно долго, можно заметить, как-то и дело один из них осматривает собравшихся вокруг, ища в их глазах злой умысел, а рука другого тянется к рукояти меча при любом подозрительно-громком звуке. Они в целом изменились, наверное, не так сильно; стали просто мудрее, и для непривыкшего взгляда простого хоббита, эксцентричнее. Правда в глазах Мерри периодически была видна тоска, глубокая и серая, и тогда он казался очень отстраненным; а Пиппин стал слегка дёрганней, и в целом как будто на иголках сидел постоянно. А так ничего. Они стали персонажами сплетен, когда съехались вместе. Пиппин громко смеялся, когда слышал разные слухи, а Мерри заговорщически улыбался; тихие разговоры с похабными коннотациями смешили обоих. И не были так уж далеки от правды, честно говоря. Казалось, что они находятся всегда и везде: помогали Сэму в саду (оперативно подъедая то, что успело вырасти и что было съедобным), сидели с Фродо, разбираясь в рукописях и картах Бильбо, восстанавливали разрушенные здания, убирали мусор, который оставили за собой захватчики; а когда все вернулось на круги своя, они все равно не сидели на месте. Раньше их можно было назвать хоть шаловливыми, но в то же время ленивыми, но сейчас они не избегали никакой работы. Если они и сторонились чего-то, то тишины, и одиночества. Они были неразлучны и раньше, детьми бегая по чужим огородам, сшибая яблоки (чужие, естественно) камнями с деревьев и шугаясь сторожевых собак. Сейчас же их вообще было очень трудно застать по одиночке. В летописи Шира, на тех страницах, где была увековечена битва с наемниками Сарумана, их имена шли вместе; о двух полководцах, вернувшихся издалека, чтобы поднять хоббитов на восстание, рассказывали детям. Они проводили Фродо, Бильбо и Гэндальфа в Валинор. Долго махали на причале вслед уплывающему кораблю, хлопали по плечам Сэма, хоть и сами чувствовали внутри боль расставания, и пошли седлать пони. По пути обратно в Шир болтали без умолку, по большей части чтобы отвлечь Сэма, и только вернувшись домой затихли, будто вся тяжесть произошедшего уселась одномоментно на их плечах. В эту проклятую ночь совершенно нечего было делать, и Мерри чувствовал, как все внутри него кипит, как воспоминания, болезненные и темные, пузырьками стремятся к поверхности, стремясь нарушить покой, который они так усердно создавали вокруг себя в последние месяцы. — Это пройдёт, — сказал Пиппин, и улыбнулся, так, как только он мог. — Все проходит, рано или поздно. Иногда Пиппин говорил мудрые вещи. Внутри него тихо кипела та же боль. Мерри знал это, и был благодарен; за слова, за понимание, за его улыбку, даже в такие моменты, особенно в них. Иногда к ним приезжали странные гости, высокие и величественные (как казалось жителям Шира), а иногда они сами уезжали далеко от дома, и не возвращались месяцами. Непременно приезжали обратно с гостинцами и новыми историями, которыми смешили налепившихся на них детей, раздавая всем диковинки из большого мира. Молодые хоббиты, как было известно, водились и с дварфами, и с эльфами, и с людьми. Это, однако, не делало их странными — они оставались желанными гостями на любой вечеринке и застолье, их речь, все ещё душевная и простая, стала разве что немного элегантнее. И иногда, вспоминая погибших, по их лицу пробегала тень — разная у обоих — но быстро исчезавшая за привычной хитрой улыбкой. Их смех, проносящийся звонко по отстроенному Ширу, был искренним. Мокрые дорожки слез, которые появлялись в те моменты, когда воспоминания рвались наружу слишком навязчиво — тоже. Мерри вспоминал о Братстве, о их друзьях, когда они вдвоём сидели на берегу реки, и Пиппин дремал, положив голову ему на колени. Фродо покинул Шир несколько лет назад. Дети Сэма и Рози давно научились бегать, и под чутким руководством двух друзей отца, оказывающих на них пагубное влияние, стали грозой соседских садов. Сэма недавно избрали мэром — в сотый, по ощущениям, раз. Пиппин открыл глаза, словно вспомнив о чем-то важном, хоть сон все еще витал в его взгляде. — Давно у тебя рука болела? Мерри моргнул удивленно, опуская голову вниз. Задумался. — Не-а, — протянул медленно. Они обсуждали это с Фродо, давно, очень давно, когда бывший Носитель кольца в очередной раз заболел, и старая рана на его плече ныла, и боль от нее доносилась до самого сердца, будто темнота, поселившаяся там, давала о себе знать. Мерри понимал эту боль прекрасно. Иногда он чувствовал, как его рука, — та самая, которой он вонзил в Назгула меч, — немеет, и холод разносится по всему его телу. Мерри вспомнил слова Пиппина, о том, что все проходит, и понял, что не помнит, когда в последний раз ему снился кошмар. Он усмехнулся, откинув голову назад, и его рука продолжила играть с волосами друга. — Давно уже не было.