БПнсМ: Шота и Эми.

Магазин освещён жёлтыми лампами, как в дешёвом сне. В полупустом зале слышны только редкие щелчки холодильников. Айзава, двадцать минут как решивший, что хуже ночи уже не будет, держит в руках нож. Он неуверенно тычет им в кассира - и он сам от этого чувствует себя ничтожно. Здесь не должно быть никого. Это комендантский час, он трижды проверил это заведение. Ему просто нужны были деньги, чтобы оплатить гадюшник, который он называет квартирой, и немного продуктов, чтобы не помереть с голода. Он хочет быть героем. И что он сейчас делает? Угрожает старику ножом. Он жалок. Он омерзителен. Но ему это нужно. - Быстрее. Деньги. Или... - голос дрожит, как у подростка, которого имел в виду Бог, создавая понятие «отчаяние». - Ну и что мы тут устроили? - говорит кто-то сзади. Весело. Почти по-детски. Но внутри этого голоса - наждачка. Он оборачивается. У выхода - девчонка в жёлто-чёрной кофте, как у шмеля на стероидах. Маска закрывает пол лица, только глаза, на желтой причёске видны корни - морская волна, видно, что красится. Ободок с антеннами. Она реально похожа на шмеля. Ещё эта зубастая ухмылка и... бита в руках. С заклёпками. Руки в бинтах. Ноги в синяках. Твою мать! Мысленно вздыхает Айзава. Бог действительно его ненавидит. Дал ему паршивую жизнь в приюте, из которого пришлось бежать в страхе за свою жизнь, позволил поступить в Юэй, давая надежду, а теперь все с треском рушится. Не плачь. Не плачь. Она идёт к нему медленно, будто играет роль в пьесе, которую сама же и написала. Каждый шаг звенит по кафельному полу, каждый шаг звучит как вызов. - Ты кто? - выдыхает Айзава. Голос садится. Он уже не угрожает - он сдаётся. - Я? Просто девочка с чувством юмора и отсутствием инстинкта самосохранения. - Она поворачивает биту в руке, ловко, как жонглёр. - И ты не в том районе устраиваешь шоу, братишка. Он отступает. Больно отступать - внутри уже свербит от злости на себя, от стыда. Он знает, что сейчас она его переломает, и честно - даже заслуженно. Часть его рада, что сейчас ему сломают челюсть. Он заслужил. Он просто опускает руки и ждёт. Но удар не приходит сразу. Она подходит ближе, совсем близко - так, что видно, как за слоем туши в её взгляде пляшет усталость. Не злоба. Не азарт. Усталость. - Что, правда всё так плохо? - спрашивает она, почти шепчет, и голос в этот момент не шершавый - почти ласковый. Он не отвечает. Рот пересох. Горло слиплось от вины. Только смотрит на неё. Как смотрят на чуму. Или на ангела. Или на кого-то, кто может вырвать тебя из этой ночи. - Я не... - он начинает и осекается. Воздух царапает. - Знаешь, ты первый идиот, которого я ловлю с ножом и при этом жалко. - Она хмыкает. Бита опускается. - Обычно такие только орут и кидаются в бой, а ты... Ну, словно хочешь этого. Он садится. Просто садится на холодный пол, как будто ноги не выдержали собственную вину. Глаза опущены. Стыд прилип к нему, как кровь к бинтам. - Почему ты меня не добила? - спрашивает он. Едва слышно. - А толку? - Она пожимает плечами. - Отправить тебя в обезьянник, где ты научишься воровать по-настоящему? Лучше дать шанс. Он смотрит на неё. Медленно. Впервые - не как на угрозу, а как на аномалию. - Ты... странная. - А ты... не безнадёжный. - Она встаёт и протягивает ему руку. - Пошли. Я покажу тебе, где берут рамен подешевле. И где крыши не текут. Он долго смотрит на её ладонь. Не доверяет. Не верит. Не может. Но тянется. Всё же тянется. Потому что хуже уже не будет.

***

Квартира встречает его запахом пыли, пота, ламината и... ванили? Нет, не ванили - дешёвый освежитель воздуха, повешенный на гвоздик. У входа стопка обуви, вся будто не по размеру. Где-то в углу - коробки с одеждой, сваленные так, как будто кто-то пытался убраться и сдался. Айзава стоит в проходе, всё ещё напряжённый, как будто ждёт подставы. Она - в носках, в коротких шортах, тянется к шкафчику на кухне. - Я, если что, не травлю гостей, - говорит она, не поворачиваясь. - Только если они ведут себя как козлы. Ты - пока держишься. - Щедро, - бурчит он. - И опрометчиво. Я мог бы притворяться хорошим, чтобы проникнуть в твою квартиру. Она хихикает и нечаяно хрюкает. - Ты по дороге каждую вторую бродячую кошку гладил, не смеши мои ботинки! - говорит она, заливая дешёвый рамен быстрого приготовления. Он усмехается, ощущая, как напряжение чуть отпускает. - Ладно, честно. Я бы скорее съел свою руку, чем прятался у кого-то в таком аду. - Эй, это называется «жизнь с характером». - Она подмигивает и хлопает крышку кастрюли. - Через пять минут будет горячее и неубиваемое блюдо. Он садится на край дивана, смотрит на неё украдкой. - Почему ты вообще взяла меня к себе? Не боишься, что я тебя потом обдеру до нитки? Она бросает на него взгляд, полный иронии и какой-то странной теплоты. - Я не столько боюсь, сколько надеюсь, что ты не такой мудак, как все остальные. - Надеюсь или веришь? - НадеюсЬ. Ну и надеюсь, что будешь моим тестовым подопытным для экспериментов по «как не сдохнуть в этом городе». Он хихикает, и в этом смешке - отголосок той самой робкой надежды, которую он давно уже не чувствовал. - Значит, ты такая себе линчевательница-психопатка с сердцем? - Агась, - кивает она себе, - Шмель в патруле, Эми Фукукадо в быту. Айзава моргает. Медленно. - Ты только что... - она поднимает бровь, - ты знаешь, что это опасно, да? Я могу быть опасным. - Можешь, - кивнула она, - но я отмудохаю тебя дубинкой. - Справедливо, - кивает сам себе Шота, - Айзава Шота. Имени линчевателя нет, я не линчеватель. Имени злодея тоже - я будущий герой. Надеюсь. Она усмехнулась, пододвигая к нему миску. - Герой? Ты? - переспросила она, поднимая бровь с лёгкой усмешкой. - Пацан, если бы все будущие герои были такими, как ты, мир давно бы сгорел. Он принял вызов, глядя прямо в её глаза. - Сейчас у меня... Не лучшая полоса в жизни. - неуверенно бросает он, - но, когда я поступлю в U.A - вся моя жизнь несравненно улучшится. Она на секунду замолчала, потом вдруг кивнула, как будто решила для себя что-то важное. - Хорошо, Айзава-герой. Будущий. - она хихикнала, - давай есть, я почти вижу, как твой собственный желудок скоро начнёт переваривать себя.