На перепутье сандаловых дорог

      Фудзивара Томоко сидит идеально ровно. Колени сомкнуты, спина прямая, локти чуть приподняты. Тонкие пальцы держат смычок уверено, как и полагается скрипачке.       Воздух в комнате сладковатый — парфюм учительницы забирается буквально в последние нервные клетки, уничтожая и их.       — Фудзивара-сан, вы снова отвлеклись. Это было третье смещение позиции. Если так продолжится, я буду вынуждена…       — …обсудить с родителями, — вежливо кивает Томоко.       Улыбка аккуратная, что аж скулы сводит.       Внутри неё демоны обгладывают кости надушенной женщины.

Аппетитно чавкают.

      Рука слегка подрагивает. Мизинец цепляется за струну, звук выходит фальшивым, точно хрип сорвавшегося с поводка пса.       Скрипка раньше была тихой отдушиной. Теперь — деревяшка, которую так и хочется надеть учительнице на голову.       И сжать горло. Чуть сильнее. Совсем чуть-чуть.       На уроке обществознания она теребит ручку.       Быстро. Механически. Дышит тоже через раз, когда вспоминает, что лучше одноклассники услышат судорожные вдохи, чем скрежет зубов.       — …Фудзивара-сан, вы что-то хотели сказать?       Она поднимает глаза. Учитель улыбается, словно и не знает, что ей хочется запустить эту ручку ему в глаз. Не от злобы. От истощения.       От "сан", от "прелестная", от "ты же хорошая девочка", от вечного — «папа гордится тобой».       Брат сказал накануне за завтраком:       — Женщина должна быть тише воды, ниже травы.       Мать подала мисо-суп с кивком.       Она вежливо улыбнулась.       И вонзила ногти в бедро под столом так, чтобы остались красные лунки, но из них не сочилась кровь.       Каждый раз, когда репетитор кладёт ладонь на её тетрадь, чтобы «показать решение» — ей хочется укусить. Не за руку. За пальцы. До костей.       Вместо этого она поправляет чёрные волосы. Опять. Седьмой раз за минуту.       Как будто, если их уложить по-новому, всё вокруг уложится тоже иначе.       Фудзивара Томоко — образец сандаловой тишины.       Но сандал тоже горит. Медленно. И ароматно.       Пока не вспыхнет.

***

      — Фудзивара-чан, может, с нами в кино?       — С радостью, — улыбается она, так, что у всех вокруг удивлённо округляются глаза.       Ах, фарфоровая кукла вдруг сказала "погнали".       Она идёт. В форме — белая рубашка, синяя юбка, чёрные гладкие волосы, заплетённые в две тугие косы. Томоко иронично бы сравнила себя с Венздей, да только у Адамс и то больше жизни в угольных глазах, чем у неё.       Пульсируют внутренности от напряжения.       Фильм такой скучный, что блевать хочется.       Парни в конце зала смеются слишком громко.       Хлопок банки, ещё один.       Мерзкий смех.       Челюсть Томоко сводит, как от слишком кислого. Её жизни, например.       Она решает уйти. Поспешно, тихо. Как учили.       Но её не выпускают.       В переносном и буквально-пустом-смысле.       Жестяная банка отскакивает от стены и попадает ей в висок.       Одна капля скатывается по щеке. Вторая по воротнику. Третья впивается в белоснежную ткань на груди, оставляя развод.       Рубашка была безупречно отглажена. И белая. Папа сказал, что настоящая девушка выглядит чисто. Всегда. Репетитор заметил: "Ах, Томоко-сан, вы как с обложки".       А теперь на груди пятно. И в голове неприятный треск.       Парень оборачивается — и смотрит.       Не извиняется. Не поднимается. Даже не прячет бесстыжие глаза.       Он смотрит на её форму, оценивая, и говорит:       — Не обеднеешь.       Щёлчок. Не в голове. Где-то глубже. Казалось, внутри оборвалась струна самоконтроля.

Разум трещит, расползаясь по закоулкам больной головы.

      Томоко делает шаг.       Один. Второй.       Портфель сшит вручную. Натуральная кожа, монограмма на замке. Подарок от отца за «успехи и скромность».       Он тяжёлый.       Она знала. Столько книг…       Но не думала, что настолько.       Без слова.       Без предупреждения.       Разворот — и удар.       Портфель разрезает воздух, как метеорит атмосферу.       Врезается в затылок парню. Он делает неприлично красивое "ой".       Замирает. Оборачивается.       Глаза жёлтые. Волосы торчат в разные стороны. Томоко морщится, глядя на яркие пряди.       — Чё, психанула? — хмыкает парень, потирая затылок.       Смотрит пристально, вглядываясь в лицо девушки. И вдруг... улыбается.       Точно не испугался.       Словно увидел нечто интересное.       Томоко дышит часто.       Плечи подрагивают.       Глаз всё ещё дёргается.       Но впервые за очень-очень долгое время — она чувствует себя живой.       Ей даже не хочется обращать внимание на громкий хохот его дружков.       — Психанула, — повторяет Казутора, и в голосе его не злость, не обида, а восхищение.       Он почесывает затылок, и пальцы цепляют край багровеющего синяка.       — Жестко.       Он улыбается. Не совсем дружелюбно. Но и не враждебно.       Так улыбаются кошки, когда мышь внезапно кусает им лапу.       — Кто это у нас? — тянет голос сбоку, и из полумрака выплывает Майки.       За ним — Дракен, сдувая висящую светлую прядь и недовольным выражением лица.       Мицуя, жующий чупа-чупс.       Баджи, который ржёт так, что задыхается.       Па-чин, моргающий, пытаясь разглядеть не померещилось ли ему.       В голове у подростков только одно: «какая, чёрт возьми, кукольная первоклассница только что приложила их Казутору.»       — Хаха… Тора, ну ты и лошара, — подмигивает Кейске, скалясь. — Отхватить от феи. Это же талант.       — Я даже не почувствовал, — оправдывается заторможенно Ханемия.       — Она не промахнулась, — замечает Мицуя. — Ты слышал, какой звук пошёл?       Томоко молчит. Глаз дёргается в последний раз.       Сердце лупит в горле, отдаваясь неприятной болью в висках. На губах остался привкус металла, разъеденный ржавчиной.       Глаза их всех сосредоточенны на ней.       Смотрят не сверху вниз. Не как на скромницу в идеальной рубашке.       Они смотрят как на непредсказуемость.       Майки делает шаг. Подходит ближе. Его взгляд ленивый, но точный. Он проводит пальцем по мокрому следу на воротнике. Не касаясь. Просто указывая.       — Дорогая рубашка. Теперь не очень.       — Знаю, — глухо бормочет под нос Томоко.       — Папа будет недоволен?       — Ему не обязательно знать.       — О, — Сано усмехается. — Вот оно что.       Баджи склоняется чуть ближе:       — А ты всегда такая… опасная, или только по будням?       Девушка поднимает ровный взгляд, проходясь им по длинным, слегка волнистым, чёрным волосам.       — Только когда кидаются в меня мусором.       На секунду наступает тишина. Потом хохот. Громкий, хлопающий по стенам.       — Ты с нами, — говорит мелкий блондин, как факт. Не как предложение. Томоко мысленно (а может и нет) кривится.       — Куда?       — Да без разницы. Главное — с нами не заскучаешь.       — Подожди, — встревает Казутора, азартно окидывая фигуру девушки. — А ты как зовёшься, ударница?       — Фудзивара Томоко.       Он вытягивает руку.       — Казутора. Можешь звать меня просто Тора. Рад знакомству, воительница.       Она смотрит на его ладонь. Потом пожимает.       Невежливо крепко. С хрустом костяшек.       На выходе из зала кто-то (кажется, Мицуя) накидывает ей на плечи куртку. Томоко идёт с ними.       Вперёд. В темноту ночных улиц.       Не спрашивая у родителей. Не спрашивая у совести. Не извиняясь.       Она всё ещё в форме. Всё ещё с пятном.       Но впервые без разъедающего шею поводка.

***

      У неё теперь две кнопки на рубашке расстёгнуты, вместо никакой.       И косы давно распущены, чёрные волосы теперь висят свободно, как провода под напряжением.       Сано Манджиро говорит, что она всё ещё "слишком вежливая".       И каждый раз, когда он это делает, то садится рядом ближе, чем надо.       Колено к колену. Лоб ко лбу.       — Как там твой белый воротничок, Ко-чаан? — мурлычет. — Не сжался от греховных мыслей?       На что ему спокойно отвечают:       — А ты всё ещё ешь сладкое на завтрак, как шестилетка?       Парень хохочет. Но в следующий раз смотрит иначе.       Баджи цепляется первым.       На словах — шутник. На деле смотрит так пристально, что у Томоко складывается ощущение, что он умеет видеть насквозь.       Он называет её "валькирией", подсовывает конфеты в рюкзак, и учит материться "как приличный человек".       — А ну, повтори, как я тебя учил?       — Иди ты в оч—       — Вот! Вот! Ками, я горжусь!       Она смеётся. И это страшнее, чем когда она молчит.       Мицуя не флиртует. Он просто незаметно оказывается рядом. Или это девушка мистическим образом оказывается у него дома, приведённая за руки сёстрами Такаши.       Он чинит лямку её сумки, заменяет пуговицу, говорит:       — Тебе пошла бы чёрная кожаная куртка. И массивная обувь.       Он добрый. Это… непривычно.       Иногда она не знает, как на это реагировать. Потому что от добрых — тоже можно сойти с ума.       Казутора — хаос в чистом виде. Без правил и контроля.       Он появляется, исчезает, говорит странности, а потом вдруг:       — А давай я тебя в тату-салон свожу.       — Ты меня за кого принимаешь?       — За девушку, которая уже ударила меня портфелем. Всё остальное мелочи.       С ним опасно весело.       Пахнет бедой, но бодрит лучше кофеина.       Он единственный, кто не боится провоцировать её агрессию.       — Давай, Томо-чан. Покажи зубки. Я знаю, они у тебя есть.       Она улыбается.       Не по-доброму.       Дракен не смотрит на неё, как другие.       Девушка видит, как он старается ей стать старшим братом.       И это злит.       Но он единственный, кому она рассказала, что хотела бросить скрипку.       А он только кивнул и сказал:       — Не надо быть чьим-то идеалом. Даже если это твои родители.       Дракен не делает вид, что понимает.       Он просто рядом.       И однажды уверенно бормочет себе под нос, когда чинит собственный байк:       — Познакомлю тебя с Эмой. Тебе нужна подруга. Не только мальчики.       Томоко недоуменно моргает.       Она не думала, что это правда.       Но, оказывается, да. Очень даже. Честно говоря, девушка думала, что Баджи шутил, когда говорил, что у Дракена есть девушка. Насколько же хороша у неё выдержка, что она терпит эту неприступную скалу?..       Фудзиваре интересно.

***

      — У тебя глаза стали другими, — ехидничает Эма, крутя в руках бутылочку с блёстками.       — М?       — Раньше были как у зайца перед фарами. А теперь… как у кошки перед прыжком.       Они сидят в комнате младшей Сано. Слишком много плюшевых подушек. Слишком мало осуждения.       Эма без предупреждения красит Томоко губы. Ярко.       — Ты что…       — А что?       — Это... неприлично.       — А дубасить портфелем по голове прилично? Хотя тут заслужено, Казутора ещё тот придурок. Может, мозги на место встанут.       Томоко смеётся. Сквозь смущение, сквозь румянец. Интересно только, кто рассказал: её старший брат или парень?       Эма мягко касается кистью её щеки.       — Ты не плохая. Просто у тебя больше нет сил быть удобной.       Томоко вдруг хочется плакать.       Эма молча обнимает.       И впервые за долгое время ей не хочется вырываться.

***

      Он встречает её у дома.       В дорогом брендовым костюме и не менее дешёвым галстуке. Как всегда и без исключений, образцовый старший брат.       — Где была? — спрашивает, не глядя.       — С подругой.       — С подругой?       Пауза.       — Эма. Сано.       Он напрягается при этой фамилии.       — Внучка Мансаку-сана?       — Да. И Дракен, её парень, был. И Баджи, его друг. И ещё—       Парень срывается.       — Ты с этими парнями проводишь время? С этими… хулиганами?       Его сестра не отвечает.       — Ты же девочка!       — Правда? Спасибо, что напомнил.       Кэзухико смотрит на неё и не узнаёт.       Рубашка не идеально отглажена. Волосы свободно лежат на плечах. На безымянном пальце кольцо с черепом (подарок от Казуторы, если что).       — Что ты из себя строишь, Томоко? Ты же всегда была…       — Удобной? — перебивает она. Голос спокоен. Холоден.       — Нет. — Он моргает. — Правильной.       — Ну вот и проблема. Я не мебель. Я человек.       Он тяжело выдыхает.       — Что скажет отец?       — Всё то же, что и всегда.       — Ты позоришь семью.       — Нет. Я просто впервые живу свою чёртову жизнь.       Томоко уходит от неприятного разговора первой, оставляя его на крыльце.       Всё ещё там, где она раньше молча стояла. С опущенной головой.       Теперь говорила и ушла с прямой спиной.

***

      — Мы не воруем, — шепчет Томоко, прячась за спину Эмы.       — Мы берём без лишних посредников, — отвечает та, подмигивая.       У витрины пекарни — идеальные мини-тортики.       С клубникой.       Суфле.       И маленькая яркая надпись: «по предзаказу».       Эма кивает:       — Сигнал — и бежим.       Томоко смеётся.       Даже не понимая, почему это так весело.       Через секунду они уже несутся по улице с криками и двумя коробками в руках.       Эма орёт:       — БЫСТРЕЕ! ТАМ ОХРАННИК!       — ТЫ ЗАЧЕМ УКРАЛА ДВЕ?!       — ОДНУ ДЛЯ ДРАКЕНА, ВТОРУЮ ДЛЯ НАС!       Они едва не врезаются в Майки, который зевает, сидя на крыльце семейного додзё.       Парень лениво смотрит на коробку в руках Томоко.       — Клубника?       — Клубника.       — Ты красивая.       — Подкатам у Шиничиро-сана учился, Манджиро? Как убого.       Он тает.       Как суфле в коробке.       Позже все сидят на крыше: Эма с Дракеном, Майки в обнимку с коробкой клубничных мини-тортиков. Стережёт и не позволяет никому к ней подойти. Даже Томоко, хоть она и кормит Мицую с ложки (тот краснеет до ушей), а Баджи завидует вслух.       — Я говорил, что мы плохая компания. Теперь ты преступница, — Казутора нагло кладёт голову на колени девушки.       — Зато довольная, — отвечает ласково Томоко, облизывая крем с пальца. — И сытая.       В конце концов, сладкое было под строжайшим запретом.       — Локоть вверх, ноги чуть шире, центр тяжести вооот сюда.       — Как ты вообще понял, что я не умею драться?       — Ты слишком часто хлопаешь ресницами, когда злишься.       Как это вообще может быть логично связано Томоко не понимает, хотя и очень старалась.       Баджи учит её приёмам во дворе. На забитом травой мешке, одетом на первую попавшуюся палку, выступающим своеобразным манекеном.       Она срывается. Бьёт по воздуху.       Смеётся.       — Это… приятно.       — Ещё как. Запомни, главное — целиться в кадык, солнечное сплетение и пах. Поняла?       — Ага, ага, запомнила.

***

      — Знаешь, что в тебе бесит? — спрашивает Казутора, жуя леденец. Её леденец, который он бесцеремонно вынул из рта.       — Что?       — Ты можешь просто сидеть. Молча. И при этом все в комнате начинают хотеть тебя.       Томоко моргает.       — …Извините?       — Вот, именно. Даже не понимаешь, что с тобой не так. А с тобой всё не так. Абсолютно всё.       Она идёт — и Мицуя забывает, что шьёт. Делает ошибки, сконфуженно пытается это исправить под весёлый смех его младших сестёр.       Она смеётся — и у Майки что-то трогательно щёлкает в груди, как в замке, к которому спустя много лет подобрали правильный ключ.       Она раздражается — и Баджи в этот момент хочет или обнять её, или подраться с кем-то просто потому, что не может смотреть на неё спокойно.       — Это… странно, — шепчет Эма, наливая чай.       — Что?       — Ты как будто фонишь. Как грёбаный маяк для всех с поломанной психикой.       — Это плохо?       — Это чертовски мощная сила. Но тебе придётся научиться этим управлять. Пока не началась очередь из «случайно влюблённых». — блондинка задумчиво вертит в пальцах чайную ложку, пока не переводит взгляд на подругу. — Кто-то уже пел серенады под твоим окном?       Томоко надеется, что до этого не дойдёт.       Она замирает в дверях, и все головы поворачиваются.       Она не замечает. Просто поправляет воротник, как её учила мама.       Томоко ничего сверх ординарного не делает.       Просто дышит.       Просто существует в пространстве. Ходит и ест.       Но в этих обыденных действиях больше магии, чем в любом проклятии.

***

      Солнце светит так, что казалось будто кто-то выкрутил его на максимум. Люди вялые, воздух тяжёлый, и даже город кажется каким-то разваренным.       Томоко идёт по узкой улице — крошечной, как междустрочник в учебнике по истории.       Хочется тишины. Хочется одиночества.       Хочется всех оставить к чёртовой матери.       На ней простая синяя футболка, широкие тёмные брюки, волосы собраны в небрежный хвост. Без формы. Без маски. Без «Фудзивара-сан».       Просто Томо.       Сзади раздаётся резкий:       — Эй, девочка!       Она идёт дальше, потому что мало ли к кому могли так обратиться. Даже если впереди никого нет.       Не её дело.       — Ты глухая, что ли?       Шаги. Быстрые. И...       Чужая конечность ложится ей на плечо.       Томоко разворачивается не головой. Всем телом.       Резко. Молниеносно.       Согнутая рука под рёбра, левый разворот и локоть с хрустом врезается в лицо парня.       Он отшатывается с коротким:       — Твою ж…!       Томоко стоит и напряжённо наблюдает как длинноволосый парень прижимает к лицу ладонь, обтянутую белой перчаткой.       Дышит тяжело. Глаза прищурены.       — Ты, бл… — начинает он, прижимая нос. — Ты что, поехавшая?       Сбоку появляется второй. Волосы разноцветными прядями (где-то она уже такое видела) падают на плечи, голос ленивый:       — Аники… Я же говорил, что это не Аяна. У Аяны не такие плечи. У неё кость толще.       — Да откуда я знал, блин?! Волосы, рост, осанка — всё один в один. Иди сам пробуй разгляди, когда жарит, как в аду.       Риндо щурится на Томоко, которая не двигается и вообще выглядит так, будто ударила бы ещё раз, если бы кто-то пикнул.       — Слушай, — тихо говорит он. — Мы не хотели. Мы, правда, не…       — Да пошли вы все.       — Эм?       — Все.       — Вы.       — Меня.       — За-е-ба-ли.       Томоко ещё раз окидывает их дуэт тяжёлым взглядом и идёт дальше, поджав губы.       Парень мычит, невзирая на капающую с носа кровь:       — Она мне нравится.       Его брат вглядывается в её уходящую фигуру.       — Фу, аники. Ты её недостоин.       — Да пошёл ты.       — Только если вместе. — и хмыкает. Глаза его блестят.       Сцена застывает в солнечном кадре:       Она в отдалении, они в замешательстве, и воздух между ними наэлектризован.       Притягательная, как беда. И такая же необъяснимая.

***

      Свежий воздух.       Всего-то и нужно. Пять минут. Без звонков, без уроков, без фраз «будь лапочкой» и «девочке не к лицу гнев». Без репетиторов, мальчиков с глазами-пуделями и «как ты прекрасно выглядишь, Томоко-сан, ты не подрабатываешь моделью?»       Она идёт. Кроссовки. Куртка. Холодный осенний ветер.       Парк почти пуст.       Идеально.       Томоко останавливается у лавки, смотрит на голые деревья. И тут —

Фьюююють.

      — Э, кис-кис, дорогая, ты точно не из этого района. Можешь не убегать, я тебя сам догоню. Ха-ха-ха.       Голос тянется липкой патокой. С масляной ухмылкой и без намёка на уважение.       На парне кожанка, шарф, какие-то кеды непонятного грязного цвета. Он вытягивается, тянется к ней и на лице неприкрытый интерес.       — О, киса, а ты ничего такая. Ну, с характером, мне нрав—       Он не успевает закончить.       Томоко делает шаг в сторону.       Скользящий. Ловкий.       Подножка.       Ханма теряет равновесие, издаёт удивлённый «…чё за—».       И в этот момент — локоть.       Метко.       Прямо в кадык.       — ДА КАК ВЫ МЕНЯ ВСЕ ЗАЕБАЛИ.       Он падает на колени, хватаясь за горло, глаза на выкате, губы двигаются беззвучно, как у рыбы выброшенной на берег.       Томоко тяжело дышит. По виску течёт капля пота. Плечи подрагивают. Но взгляд абсолютно спокойный.       — Мне не нужен твой свист. Мне не нужен твой взгляд. Мне не нужна твоя, чёрт возьми, оценка. Мне нужен только воздух. И... тишина. Но вы, блядь, — неотделимы от шума.       Она разворачивается и уходит. Не бегом. Шаг за шагом, как после успешного экзамена.       Ханма всё ещё сидит, хрипя, и, странным образом, улыбается. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь отсутствие воздуха.       — …А она мне нравится.       Почему она магнит для сломанных и больных людей? Кто-нибудь, скажите ей.

***

      Майки ест.       Он всегда ест.       У него на это настроение, философия и почти что религия.       Он ест и свято верит, что в этом — истина.       — Никогда не понимала, — говорит Томоко, опускаясь рядом на энгаву. — Ты вроде не толстый, но как бы… должен быть.       Майки глотает суши и медленно поворачивает голову.       У него соус в уголке рта. Он не замечает.       — У тебя проблемы с вежливостью, Ко-чан.       — А у тебя с моторикой. Ты в курсе, что весь испачкался?       Он пристально смотрит на неё.       Томоко достаёт из кармана школьной юбки салфетку и, не спрашивая, вытирает его рот.       Он замирает.       — …Что ты сейчас сделала?       — Провела интервенцию.       — В мою личную зону?       — В твой позор. Майки, ты взрослый мальчик. Веди себя как человек.       Он щурится.       — Мне шестнадцать. И я ел. Мир мог подождать.       — Твоё лицо нет. Там был соевый соус.       Он смеётся. Открыто. Тепло. По-настоящему.       И это смех мальчишки, у которого никто не умер, которому не пришлось становиться королём хаоса.       Он просто роняет голову ей на плечо.       Как будто она самая удобная подушка в мире.       И нежность в этом жесте не притворная, а идущая откуда-то изнутри.       — Спасибо, — бормочет он. — За то, что ты… настоящая. Хоть порой твои слова и режут похлеще катаны, но ты настоящая.       Томоко дёргается, но не отодвигается. Потом тихо добавляет:       — Манджиро.       — …Да?       — Если ты сейчас вздумаешь в меня влюбиться, я тебя убью. Я устала от вашей шайки.       — А если я уже?       — Что?       — Шучу. — и уже тише. — …наверное.       Томоко сжимает кулаки. — …Ты невыносим.       — Знаю. — он зевает. — Но с тобой хочется не быть серьёзным.

***

      Баджи матерится, потому что она снова не слушается.       Она, чёртова отличница в юбке, которая научилась бить быстрее, чем задавать вопросы.       И сейчас она сидит на асфальте, вытирает кулаки об юбку (которая, по его мнению, выглядит чересчур прилично для мордобоя) — и опьянённо смеётся.       — Ты чего, Томо?! — орёт он, склонившись над ней. — Я сказал: в челюсть, а не в печень! Ты что, хочешь сесть?       — Он первый начал, — выдыхает она, и снова хихикает. — И вообще он сказал, что у меня кулак как у ребёнка.       — Я и сам мог его отмудохать. — Баджи закатывает глаза. — Дура.       — Спасибо, Кейске-кун. Очень по-учительски.       Он рычит, как пёс. Задыхается от смешка.       Потом резко хватает её за запястье.       — Не дергайся, дебилка. Проверю, не вывихнула ли.       Томоко не дергается.       Но смотрит так…       …что у Баджи начинают чесаться кулаки.       Потому что в её взгляде вызов.       Почти такой же, каким он смотрел на своих учителей, на противников, на улицы, на жизнь.       — Не привыкай к боли, — говорит он вдруг. Тихо. Слишком тихо для него. — Она не должна становиться нормой.       Томоко молчит. Смотрит на него снизу вверх, не сверху вниз, а прямо.       Кейске чертовски красив, когда не орёт. И пугающе настоящий.       — А если уже? — шепчет она.       — Тогда я тебя отучу.       Он резко отпускает запястье, встаёт, протягивает руку.       — Ну же, мисс ломаю-носы. Пошли, купим тебе мороженое. Может, сахар тебя хоть чуть-чуть смягчит.       — А если нет?       — Тогда я возьму себе двойное. И съем у тебя на глазах.       Она смеётся. Он ругается.       Они идут рядом.       И словно оба немного злее, чем нужно. И добрее, чем позволяют себе.       Баджи не привык к людям вроде неё.       И именно поэтому начинает думать о ней слишком часто.       — Не хочешь побыть тут немного?       — А ты не боишься, что я вдруг кого-то нокаутирую?       — Тогда я возьму всю вину на себя.       Он улыбается так легко, что у неё на секунду перехватывает дыхание.       Не потому что он красивый. Хотя он и правда красивый.       А потому что в этом парне нет лжи.

***

      Они сидят в маленькой комнате, отведённой под мастерскую.       Много ткани, света и запаха мела.       Она держит в руках кусок материала и за очень долгое время не чувствует, что ей нужно быть правильной.       — Ты, наверное, не знал, но я почти идеальная дочь.       — Угу. Почти.       — Это был сарказм.       — А я не спорил. Я просто верю, что ты и правда старалась.       Он говорит это просто. Не придаёт значения. Но у неё дергается уголок губ.       — А теперь ты кто? — спрашивает он. — Без "почти". Без "идеальная". Просто… кто?       Она не отвечает сразу.       Проводит пальцем по грубому краю ткани.       Шов неровный. Похож на её жизнь.       Резкий. Натянутый.       — Наверное, я всё ещё в процессе. — отвечает она.       — Это нормально.       — И я… могу ошибаться. Много.       — Даже обязательно. — Мицуя протягивает ей иглу. — Попробуешь сшить сама?       Томоко смотрит. В руках игла, а внутри странный покой.       — Только не уколись, — добавляет он. — А то побежишь бить портфелем врача.       — Не уверена, что это такой уж плохой план…       — Тогда сначала пришей пуговицу.       Маленькое. Простое.       Она улыбается. И делает первый стежок.       Иногда доброта — это не слабость. Это смелость.       И в этом тёплом свете, среди ниток и ткани, Томоко думает, что, может быть, в её мире есть место не только для ярости, но и для… нежности.

***

      — Тик-так, Томо-чан, — мурлычет Ханемия, сев рядом, — у тебя тоже в голове часы тикают?       Она поднимает глаза. Он лежит на спине, уставившись в небо.       Волосы растрёпаны после драки. На щеке красуется ссадина.       Улыбка вырезанная ножом и приклеенная обратно не очень хорошим клеем: резкая, но, тем не менее, живая.       — Знаешь, — он продолжает, — иногда мне кажется, что я сплю.       — И просыпаешься только, когда кого-то бьёшь?       — Ага. Или когда рядом кто-то похожий.       Томоко молчит.       Потому что знает: он не шутит.       — Ты красивая.       — Спасибо, — спокойно.       — И жуткая.       — Это тоже спасибо?       — Не знаю. Но ты мне нравишься.       Томоко смотрит на его руки. Тонкие пальцы. Побитые костяшки.       Этот мальчик — разбитая игрушка с торчащими проводами, и всё равно почему-то работающая.       — Ты нравишься мне, — повторяет он.       — Это может быть проблемой.       — Я люблю проблемы.       Она качает головой. Вдох. Выдох.       — Я не умею с такими, как ты.       — А я не умею с такими, как ты.       — Так и быть, — улыбается она уголком губ, — будем не уметь вместе?       Он хохочет — странно, гортанно, и наклоняется ближе.       Так близко, что она чувствует запах крови и мяты (откуда у него такой запах — загадка, но это Казутора. Он мог где-то по пути к ней упасть в куст мяты.)       — Главное, Томо-чан, — шепчет он, — не забывай, что я сломан.       — Главное, Тора-чан, — отвечает она, — не думай, что ты один такой.       Они — как две трещины на стекле.       И пусть это стекло уже не отремонтировать, зато в трещинах отражается солнце.

***

      — Вот скажи мне честно, — Ран щурится, склонив голову набок, — ты специально?       Томоко смотрит на него. Он сидит на подоконнике довольный, как ворона, которая только что обгадила памятник.       Под левым глазом желтеющий фингал. Нос всё ещё неровный, но уже сросся. Видимо, криво. Как и его юмор.       — Специально что?       — Ну… Превращаешься в фетиш для полусумасшедших.       — Это ты про себя?       — Я, между прочим, харизматичен.       — Ты, между прочим, отвратителен.       — Я люблю, когда меня ругают. Продолжай.       Стук шагов позади — Риндо появляется, как тень.       Смотрит на брата, на Томоко, снова на брата.       — Она тебе ещё раз нос не сломала?       — Пока нет. Но я живу с надеждой, что этого не произойдёт.       Томоко замирает, а потом поворачивается к Риндо:       — А ты всегда такой молчаливый?       — Нет, — отвечает он, — просто, когда брат несёт чушь, говорить за двоих не хочется.       Томоко впервые улыбается при них по-настоящему.       Без насмешки. Без напряжения. Просто… потому что ей смешно.       — Эй, — Ран наклоняется ближе. — А у тебя ямочки.       — У тебя сотрясение после недавней драки. Хочешь — будет второе.       Риндо качает головой:       — Вы когда-нибудь целый разговор проведёте без угроз, или это уже традиция?       — Это флирт, — говорит Ран.       — Это агрессия, — поправляет Томоко.       Пауза.       — А ты, значит, любишь держать дистанцию? — голос старшего Хайтани звучит прямо у уха, чуть ниже, чем могло бы быть комфортно.       Он стоит прямо перед её лицом, ладонь почти касается талии. Почти.       — А ты, значит, не слышал про личное пространство? — отвечает Томоко ровно, не отводя взгляда от наглых фиолетовых глаз.       Риндо, лениво опираясь на стену, добавляет с усмешкой:       — Мы не против, если ты его нарушишь первой.       Она медленно поворачивает голову. Косы, заплетённые этим утром её мамой, качаются, взгляд ледяной.       — Это всё, что у вас есть? Псевдо-обаяние и дешёвый шепот?       Ран скалится — в его улыбке больше интереса, чем обиды.       — А ты что, хотела монолог о чувствах?       — Я хотела тишины, — спокойно бросает она. — Но, видимо, придётся завести вас, чтобы потом заткнуть.       Риндо приподнимает бровь. — Это угроза?       — Это флирт. Очень-очень вежливый. Больше не повторится.       Ран смеётся, вновь садясь на подоконник и запрокидывая голову.       — Она нас добьёт, Рин. Я серьёзно.       — Надеюсь, — мурлычет Риндо. — Медленно, со вкусом.       Томоко делает шаг к Рану, наклоняется к его лицу так, что чувствует запах его тела и духов — кожа, мускус и металл.       — Завтра. У входа в храм. Без телескопок и дешёвых приёмов. И без дешёвых фраз.       — А с чем приходить?       Она улыбается уголком губ.       — С самообладанием. Вам обоим оно не помешает.       И уходит, оставляя за собой запах жасмина, шаги и абсолютно расстроенных таким быстрым уходом братьев Хайтани.       Так рождаются странные союзы.       На костях, с синяками и подколами.       Но кто знает — вдруг это и есть настоящая дружба. Или же нечто большее.       С извращённым постскриптумом.

***

      Вечер.       Скрипичный футляр аккуратно висит на плече Томоко, как будто всё в ней и осталось — аккуратность, тишина и порядок.       Как будто не было ни портфелей в затылок, ни ударов в кадык.       Как будто всё, что её волнует — это звучание “ля”.       На деле же хочется выть.       Внутри скомкано всё: от завышенных ожиданий до новых ощущений. Пальцы дрожат не от напряжения смычка, а от злости. Снова сделали замечание. Снова сказали «ты могла бы лучше». И — «обсудим с родителями». Опять.       Она идёт по тихому переулку.       Подальше от остановок. Поближе к свежему воздуху.       Здесь пахнет асфальтом, пылью и какими-то дешёвыми сигаретами.       — Как мило. Моцарт выходит на свободу.       Томоко не останавливается. Просто идёт.       — Эй, ты чего такая быстрая? Ещё скрипку уронишь. Будет жалко. Хотя… — в голосе хриплый смех, — может, ты и ей заедешь, как мне?       Она сворачивает за угол. Он следует. Не пристаёт — играет. Именно это и бесит.       — Думаешь, если игноришь, я отстану? Киса, мы оба знаем, что тебе это нравится.       — Что именно?       — Что я — долбанутый. Как и ты.       Томоко резко останавливается.       Поворачивается.       Тень от фонаря скользит по её лицу и в нём можно разглядеть утомления, но в глазах не эта эмоция, а сталь.       — Я не как ты.       — Да ладно. — Ханма кивает, подходя ближе и засовывая руки в карманы. — Ладно, ты лучше. Скрипка, дисциплина, чёрные глаза и такие правильные складки на юбке, что хочется их испортить. Но...       Он смотрит в упор.       — ...в тебе же живёт что-то дикое. Мне это нравится. А тебе нравится, что мне это нравится.       Она выдерживает паузу.       Потом подходит. Очень близко.       Он расплывается в ухмылке, предвкушая, что будет дальше, но—       — Ты следил за мной?       — Ммм, я бы сказал ждал.       — Тогда жди ещё.       И… резко бьёт футляром от скрипки ему по ноге.       Не сильно, но метко. Словно говорит: я помню, что ты хотел сделать со мной в прошлую встречу.       — Ай, — Ханма хрипло смеётся, отступая на шаг. — Ну ты ведьмак в юбке. Я серьёзно. Играешь на нервах лучше, чем на струнах.       Томоко поворачивается, уходит.       На этот раз чуть легче на сердце.       Ханма остаётся под фонарём. Садится на скамейку. Достаёт сигарету, не спеша закуривает.       — …и всё же влюблён, блядь.

***

      Ночной Токио. Крыша старого здания, их любимое место.       Слабый свет, неоновая вывеска где-то внизу призывно моргает «カラオケ».       Риндо сидит, болтает ногами над обрывом. Ран стоит, курит. Молчат уже минут десять.       Но в воздухе напряжение. Не от ссоры. От понимания.       — Ты ведь тоже это чувствуешь, — тихо говорит Ран. Не спрашивает. Констатирует факт.       — Ага, — кивает Риндо, глядя вниз. — Как на катке — вроде всё под контролем, а потом — щёлк — и лёд возле лица.       — Мы же решили, что не будем драться. Из-за неё.       — Решили.       Снова пауза.       Где-то вдалеке проносится поезд.       — Парадокс в том, — говорит Ран, стряхивая пепел, — что она даже не пытается. Ни взглядом, ни словом. А мы оба влипли.       — Как мухи.       — Только хуже. Мух можно прихлопнуть. А мы… летим на свет, как идиоты. Риндо усмехается.       — Я сначала думал — перетяну. Потом ты перетянешь. Потом снова я. И так по кругу. Пока один не проиграет.       — Или она не выберет никого. Как с остальными.       — Как с Казуторой.       — Как с Баджи.       — Как с Майки, блядь.       Вновь тягучая пауза.       В ней — боль, усталость и признание: у каждого был момент, когда он думал, что победил. А потом нет. Она смотрела дальше. Шла дальше. Или дралась за своё будущее дальше.       — А может, — вдруг спокойно говорит Риндо, — не надо выбирать?       Старший поворачивает голову. — …ты о чём?       — А зачем делить? У нас всегда была одна тактика — вместе. Как в драке. Как в бизнесе. Как в жизни.       — Риндо…       — Нет, подожди. Она же особенная. Не в смысле «ах, идеальна». А в смысле — она ломает нас. Спокойно. Без усилий. Мы перед ней, как перед огнём: тянет и обжигает.       Ран долго молчит. Потом:       — Ты предлагаешь что? Прийти к ней вдвоём?       — Я предлагаю не устраивать очередную войну. Ни между собой, ни с ней. Мы же знаем, как делать так, чтобы всё было красиво и без давления.       — Как?       — Медленно. Мягко. И честно.       — Ты хочешь быть с ней вдвоём?       — А ты нет?       Ветер играет их волосами. Сигарета догорает в пальцах Рана.       Он выбрасывает её в темноту и наконец-то… улыбается.       — …ладно. Но если она всё-таки выберет одного — я тебя не пожалею.       — Договорились. Только сначала — мы на одной стороне.       Они молчат ещё минуту.       А потом Ран вдруг спрашивает:       — Слушай… а если она сразу скажет «да»?       Риндо хмыкает.       — Тогда докажем ей, что она сделала правильный выбор.

***

      Тихо. Слишком.       Не та тишина, когда мама ушла на маникюр, а брат с ноутбуком на кухне.       Это тяжёлая, ждущая тишина.       Томоко снимает туфли, аккуратно ставит их возле маминых.       Портфель в руке ещё пахнет чужим вмешательством — улицей, сигаретными пальцами Ханмы, сладкой конфетой, которую кинул ей между тетрадей Манджиро, когда думал, что она не видит.       И чем-то острым. Как страх.       — Томоко, иди в гостиную.       Голос матери — тихий, ласковый. Аж страшнее от этого.       В гостиной сидит отец.       Вернулся. Без предупреждения.       Костюм на нём сидит как броня. Брат — справа, руки в карманах, лицо — жёсткое. Мать — слева, губы поджаты, словно вот-вот скажет что-то о «позоре».       Томоко чувствует, как у неё прилипает к спине рубашка. Как в детстве, перед выговором.       — Где ты была? — спрашивает отец.       — На дополнительном, — автоматически.       — Где именно? С кем? Во сколько закончила?       Она начинает говорить — на половине фразы заикается. Мать прищуривается. Брат вздыхает:       — Нам сообщили, что ты была в центре. В окружении… подозрительных людей.       — Ты врёшь? — отец смотрит, как будто её сейчас… разберёт на атомы и каждый рассмотрит на признаки лжи.       — Я просто гуляла…       — С кем? С этими… хулиганами, которым остался один шаг в колонию?       Томоко дёргается.       Они знают.       Не всё. Но достаточно.       — Мы дали тебе свободу, а ты тратишь её на… на уличное шпаньё, — выдыхает мать.       — Они не такие, — глухо.       — Они не такие? — голос отца уже леденит. — Томоко. Ты была воспитана как девушка из хорошей семьи. Сдержанная. Скромная. Тихая.       — Я знаю.       — Ты позоришь фамилию, — добавляет брат.       — Позорю? — Томоко впервые поднимает голос. — Потому что общаюсь с теми, кто меня не душит?       Отец удивлённо поднимает бровь.       — Душит?       Томоко сжимает кулаки. Пальцы белеют.       — Да. Из-за чего вообще это семейное собрание? Потому что я теперь надеваю брюки? Потому что не приношу домой идеальные результаты? Или потому что один раз ударила мальчика, который облил меня газировкой и посмеялся?       — Женщина не должна драться.       — А мужчина может меня унижать?       Брат делает шаг вперёд:       — Мы же знаем, что для тебя лучше.       И вот он. Щелчок.       — Нет. Не знаете. Я — знаю. Пусть пока плохо, пусть ошибаюсь, пусть путаюсь, но я живу. А не просто двигаюсь по клетке, которую вы называете жизнью.       Они молчат. В воздухе витает напряжение, как перед грозой.       Наконец отец тяжело встает.       — Если ты не изменишь своё поведение… мы пересмотрим вопрос с колледжем.       Это удар. Точный. Жестокий.       Но Томоко выдыхает. И не сгибается.       — Ваш колледж — не моё решение. Я сама выберу то, что хочу.       Она разворачивается. И впервые не спрашивает: "Можно я пойду?". Просто уходит.       Комната как коробка. Всё идеально: постель заправлена, книги по цвету, ноты скрипки аккуратно сложены.       И всё это не её.       Это мама. Это брат. Это фасад, а Томоко в нём девочка с витрины.       Она закрывает дверь. Прислоняется спиной к дереву.       И тихо плачет. Слёзы беззвучно скатываются по щекам, собираясь под подбородком. Текут дальше, пачкая белую рубашку.

      Что они хотят от неё?

      Сначала — быть красивой. Потом — быть скромной. Потом — молчаливой. Потом — уступчивой. Потом — правильной.       А когда будет очередь быть собой?       Она садится на кровать. Прислушивается к себе.       В висках пульсирует давление. Эмоции мешаются: гнев, обида, вина, злость… и что-то ещё.       Что-то тёплое. Странное. Связанное с ними.       С Казуторой, например.       Он самый невыносимый. Неадекватный. Пугающе непредсказуемый.       Но в его взгляде узнавание. Словно он тоже когда-то всё сломал в себе, чтобы не сломаться снаружи.       Когда он ржал после удара портфелем Томоко почувствовала странное тепло.      Принятие?       Кейске.       Дикая энергия, вечный срыв с цепи, но…       Он учил её держать удар. Не как девочку. Не как фарфоровую фигурку. А как человека.       Он видит её. И это не страшно. Страшно — как сердце отзывается, когда он смеётся над её неумелыми шутками.       Такаши.       С ним тишина. Спокойная.       Он не требует, не давит. Говорит: "Тебе идёт, когда ты злишься", — и делает ей заколку в форме молнии.       Томоко её бережёт. Это первое, что кто-то сделал для неё, ничего не ожидая взамен.       Ран и Риндо.       Да, они опасные. Да, они не в себе.       Но оба смотрят хищно, жаждя её присутствия. Не покоя. Не приличия. Её.       Они те, кто поняли: она тоже не в порядке.       И это не пугает их. А притягивает.       Шуджи.       От него мурашки. Всегда. Даже когда шутит. Даже когда просто курит, облокотившись на стену.       Но он видит в ней угрозу.       Он первый, кто сказал: "Ты не просто красивая. Ты опасная".       И Томоко почувствовала… удовольствие от этих слов.       А потом — семья.       Родители, которые верят, что знают, как устроить её счастье.       Брат, который говорит: "Я защищаю тебя", — и при этом не слышит, как она говорит "мне больно".       В голове всплывают слова.

"Свой путь".

      Она боится. Но она хочет.       Не всех парней. Не влюблённостей.       Она хочет право быть собой. С кем хочет. Как хочет. В чём хочет. И когда она, чёрт побери, этого захочет.       Томоко встает, подходит к зеркалу.       Развязывает косы.       Они тяжело спадают ей на плечи.       Смотрит на себя. В угольные глаза. И впервые… не отводит взгляд.       — Я вам не марионечная кукла, — шепчет она, утирая последние слёзы. — Я сама буду управлять собой.       Ночь.       Скрипка стоит в углу. Неоткрытая.       Томоко сидит на полу — босиком, в мягкой домашней кофте, с мокрыми волосами после душа. Взгляд упирается в потолок в надежде найти ответ. Но всё, что она находит:       Сано Манджиро.       Его взгляд. Его слова. Его тишина.       «Ты всё ещё хочешь быть хорошей девочкой?»       «Нет.»       «Тогда ты мне нравишься.»       Это было нелепое признание. Он странным взглядом смотрел на неё. И видел не «дочку из идеальной семьи», а девчонку, которой хочется закричать, ударить, убежать, наплевать, забыть.       И ведь… ему это понравилось.       Не из жалости. Не из романтики.       А потому что он такой же.       Он не из тех, кто пишет записки.       Он не из тех, кто будет держать её за руку.       Он из тех, кто тонет молча и если тебя тянет к нему, значит, ты тонешь вместе с ним.       И это пугает её.       Потому что других она может понять:       — Казутора — сломанный щенок, ищущий тепло.       — Кейске — огонь, которого тянет к огню.       — Такаши — оплот спокойствия и надёжности, дарующий эти чувства другим.       — Ран и Риндо — хищники, пауки, затягивающие в свою паутину всех, кто им нравится.       — Ханма — воплощённая тоска по хаосу.       Но Манджиро — бездна, которая улыбается.       И она чувствует, как эта бездна… затягивает.       «Он опасен», — говорит голос отца в голове.       «Он похож на тебя», — говорит голос, от которого хочется зажать уши.       Томоко зажмуривается.       А потом смеётся — тихо, коротко, беззвучно.       Потому что все в её жизни говорят, что она стала не той.       А вот Манджиро сказал, что именно сейчас она та, кем должна быть.       И почему-то… от этого знания и страшно, и сладко.       Пальцы зарываются в одеяло. Слишком тепло.       Томоко не может уснуть. Не может решить.       Не может перестать думать.       Она думает о них всех.       Казутора.       Он, как и она, ломался. Был кем-то, кем хотели его видеть. А потом просто сгорел.       Его ярость похожа на её, но…       Он всё ещё ищет, кого винить.       А она уже устала это делать.       Кейске.       Дикая свобода, запах крови и дешёвой лапши из ближайшего магазина. С ним легко дышать, можно кричать в небо, и он поймёт.       Но Баджи горит ярко и быстро. Он из тех, кто врывается в чужую жизнь и сгорает, унося всё с собой.       А ей… страшно снова остаться с пеплом.       Такаши.       Он как якорь. Спокойный, красивый, с тёплыми руками.       С ним уютно, будто в детстве, когда мама гладит по голове.       Но… он уже знает, кто он есть. А Томоко пока нет.       Он слишком устойчив. А она всё ещё летит.       Ран.       Он играется, но иногда смотрит так жадно, что в эти моменты становится не по себе.       Потому что он знает, как свести с ума — и делает это не из-за любви, а из интереса.       Рядом с ним она — красивая картина. Но не человек.       Риндо.       Тише, спокойнее.       Но его глаза… читают людей, взвешивают.       Он добрый, когда хочет быть.       И опасный, когда ты даёшь слабину.       С ним можно чувствовать поддержку. Но… не безопасность.       Шуджи.       Безумие. Смеётся, когда больно. Живёт, будто завтра не наступит никогда. Ещё один потерянный ребёнок.       В нём есть то, от чего кружится голова.       Но… он не удержит, если ты упадёшь. Он только засмеётся.       А Томоко слишком часто падала одна.       Манджиро.       Тишина.       Он почти не говорит, но каждое его молчание громче любых слов.       С ним всё зыбко. Табун мурашек под кожей.       Он не ласковый. Не объясняет. Не спасает.       Но… он смотрит так проникновенно и видит всё, что она скрывает.       Ей уже не страшно от этого.       И тогда Томоко понимает:       Она никогда не искала «идеального».       Она искала того, кто не оттолкнёт её, когда она будет неидеальна.       С кем можно быть собой. Без маски. Без манер. Без фарфорового глянца на лице.       Встаёт с кровати. Подходит к окну. Город мигает внизу полем противоречивых мыслей.       Она выбрала.