I need some sleep

Ломота в спине – не то, от чего Панталоне ожидал проснуться, и он страдальчески стонет, змеёй изгибая тело, лишь бы избавиться от противной и обволакивающей патокой всё существо скованности в уже не молодых суставах. На голой груди росой застыл холодный пот, вперемешку с родинками, создающими калейдоскоп красок на фарфоровой коже. Первый порыв – подняться с кровати, хоть с трудом, хоть с огромным, но он быстро сходит на нет, когда Панталоне обнаруживает, что в его талии сброшенным халатом морщится Капитано, ещё крепко спящий и ухватывающийся за любые возможности продлить на удивление сладкий и непрерывный сон. Поджав губы, Панталоне остаётся только убрать прядь всклокоченных волос из-под носа мужчины. Встать невозможно, недочитанная книга бесконечно далека от кровати, и Панталоне на родном языке картавит себе под нос недовольство. Привычка вставать рано-рано, чуть ли не раньше самого светила, складывалась у дворянина насильно и на протяжении всей жизни, обусловленная вначале суровой принципиальностью отца в его стремлении вырастить достойного сына, а потом и по долгу службы – Панталоне научился мигом подрываться с постели при малейшей его надобности в кабинетах подвластных ему статс-советников. И глядя на тошнотворно-безмятежный сон Капитано, мужчина с коротким зевком думает, а такой же ли Капитан? Или ему нужна лишь третья точка опоры, чтобы провалиться медведем в спячку? Почёсывая гладко выбритый подбородок, Панталоне просто вздыхает, понимая, что лучше бы он постарался обратно заснуть, а не думать о высотах и низинах. На пустую голову действительно спится лучше... Панталоне медленно опускает тяжёлую голову на подушку, по привычке положив сухощавые ладони на голову спящему мужчине, отобрав три прядочки и принявшись медитативно вить из них косичку. А ведь когда-то он действительно проваливался в сон, маясь с волосами Мари... Надо бы наведаться домой, с горькой тоской думается ему, когда холодный страх забыть родные лица проникает дальше чёрного сердца. Пробравшее до костей пугливого Панталоне и оторвавшее его от грёз под одеялом намечается шевеление, шуршание тканей и перестающее быть таким приятно-размеренным дыхание. Косых лучей, освещающих просыпающуюся фигуру, нет, – есть только по-ночному жалкое блёклое присутствие луны в, однако же, пять утра. Всё никак не привыкнется ему этот Север, этот восход солнца во второй половине дня... — Доб'гое ут'го, — решает не опаздывать с приветствием Панталоне, почувствоваший себя в миг бодрее, здоровее и моложе, чтобы теперь он произносил эту фразу. Нужно же иметь какое-никакое настроение для осмысленной речи с утра, в конце-то концов... Ответом служит недовольные гудение, формирующеесе в "Ага", и нечёсаное воронье гнездно волос Капитано жмётся к груди Панталоне, словно она – единственное, дающее с утра ему заряд бодрости и человекотерпения. Поди, грубостей в адрес солдат станет больше, ее происходи этот "ритуал" ежедневно. Тугой, аккуратный еолосок сиротливо скатывается по плечу, точно отрицая свою принадлежность к общей неухоженной массе волос. — Вы и косички плести умеете? Удивляете... — хрипло тянет Капитано, разминая затёкшую шею и стирая с неё тонкий слой пота, зябко поёжившись. Темень в покоях действует усыпительно, и огромным усилием воли он садится на кровать с ровной спиной, смахивая с коротких ресниц ночной осадок. Панталоне поднимается следом, хоть и с меньшим энтузиазмом и с большим сожалением, что раззадорил организм предполагаемым продолжением сна. По широким его плечам чуть более организованно разбросаны смоляные кудри, примятые на затылке. — Годы п'гактики на Ма'ги... Моей сест'ге, — добавляет он, с опозданием вспомнив, что Капитано, должно быть, обладает не столь феноменальной памятью, чтобы помнить имена и статусы всех знакомых, о которых когда-либо имел возможность упомянуть Панталоне в своём длинном размеренном монологе, имеющем усыпляющий эффект. Однако вместо ожидаемого кивка или, – пусть и Панталоне не смел на это надеяться, зная "тёмность" своего товарища в таких тонких делах, как парикмахерских, – оценки его трудов, Капитано просто ухмыляется от одного уха к другому, услышав такой любимый им фонтейнский говор с этой мягкой, кошачьей картавостью. Это просто удивительно, что такая строгая, внушительная на мировой арене фигура обладает таким ласковым акцентом, начисто стирающим первое впечатление о Панталоне. Или он только подыгрывает Капитано, говоря с ним нарочито сладко?.. — Ясно, ясно, — кивает он, крутя в испещрённых сухими трещинками пальцах тугой колосок, оценивая, как славно тот держится без тех шёлковых лент, используемых Панталоне в его безудержных извращениях над волосами Капитано. Он-то ведь завидует, какие у его товарища крепкие и подающие надежды волосы; притом, что этот товарищ их совсем не ценит, сохраняя лишь по той причине, что рассеянный, перегруженный ум никогда не доводит до конца решение о судьбе этих волос – рубить или нет? И колется, и хочется... Панталоне кивает ему в ответ, морщась от усталости и новообретённого утреннего раздражения, и мешки под глазами становятся ещё заметнее. Он упрямо растирает молодяцкое лицо, отказываясь признавать сонливость и слабодушие по отношению к манящей подушке, хранящей остаточное тепло... — Я пойду побреюсь, — голос Капитано над ухом – чтоб уж наверняка услышал – вырывает Панталоне из сидячей дрёмы, заставив вновь мучительно продрать ничего не видящие вблизи глаза. Его рука вслепую шарит по тумбе, и как только очки-половинки вновь гордо сидят на переносице, Панталоне ощущает себя чуть более похожим на человека разумного. А голова всё равно склоняется на плечо, веки тяжелы... Посвежевший и пободревший после водных процедур Капитано с удивительно приятным, когда оно бритое, лицом встречает картину несвежего и небодрого Панталоне, вновь свернувшегося калачиком в смятом одеяле и даже не снявшего очки. Капитано поджимает губы, накрывает одеялом коренастое, но слабое тело и, одеваясь, думает, что хотя бы одно утро может пройти без министра финансов.