Наизусть

Это слишком тяжело… — бормочу я себе под нос, пытаясь хотя бы немного понять суть сказанного в видео. Ещё не так давно я увидел другого Скэриэла и начал было терять доверие к нему, но всякий раз его вид в доме возвращал меня в прежние чувства. Он был лжецом и им остался, но почему-то сердце от его прикосновений всегда трепетало. Каждый раз я приходил к мысли, что неважно, врет ли Скэриэл, пользуется мною и манипулирует через прикосновения. Я давно погряз в этом и не следовало ожидать чего-то волшебного от него. Но ещё пару теплых вечеров с ним привели меня вот к этому… Я озадаченно перебирал листы Скэриэла, всё было на латыни. Ладно, если бы хоть какие-то пояснения были на привычном мне языке, но тут один язык. А подчёркивания разными ручками давали мне хоть какое-то понятие того, что Скэр отмечал что-то важное. Да и мелкие надписи над разными словами красной ручкой мало о чём говорили, хотя наверняка он объяснял сам себе суть слов на более простом словарном запасе. Никогда не понимал зачем так много синонимов в языках… Что это вообще за слово такое странное. Я до сих пор не до конца понимал разницу между антонимом и этим его дружком синонимом. Скэриэл уже находился на глубокой стадии изучения предметов, историю он знает подавно; сомневаюсь, что ещё есть век, который он бы не изучил. Знал несколько языков, и французский на хорошем уровне, тем более на политическом, и латынь, и испанский… Я даже не могу всё вспомнить. На кой столько всего знать? Даже Хитклиф столько не знает. При этой мысли я невольно ухмыльнулся. Я и свой язык толком не знаю. Стоило бы хотя бы лексикон сначала пополнить, прежде чем узнавать новые слова из другого языка. Интересно, мне бы подошли такие же вычурные выражения, как у Скэра? Он когда-то говорил, что чтобы быть профи в деле, нужно много времени посвящать этому и не отвлекаться. Тогда-то он меня и упрекнул за мою неусидчивость. Да и сейчас я думал о Скэриэле, а не занимался латынью. Снова отвлекся… Откинув все посторонние мысли, я нашёл пару видео, где объясняются базовые правила, и принялся записывать конспект, попутно вникая в суть. Как же хорошо, что придумали интернет. Сразу после этой мысленной благодарности я зажегся и принялся искать информацию о том, кто создал его. Привычка Скэра. Теперь и у меня такое появилось. Я просидел за столом несколько часов, запомнил много правил и слов. Даже удалось попрактиковать произношение, но я даже не понимал, зачем это, если носителей языка больше нет. Зато я буду говорить на нём позже со Скэром — эта мысль меня порадовала. Сейчас по плану нужно было прочесть пару десятков страниц, потом приедет Эдвард, нужно будет немного убрать в доме. Скэриэл часто рассказывал, кого он любит, кого стоит читать и кто ему не очень симпатичен, кажется, из-за мировоззрения? Но я настоятельно для себя решил, что изучу абсолютно всех, кого осилю. В интернете, как и когда-то Скэриэл, советовали начинать с русских классиков, и мне это казалось странным. Я слышал, что Хиткиф кое-как позволил Скэру взяться за русские произведения только после зарубежной литературы. Что это бы означало? Но понятия у меня особо-то и не было, и я решил взять Тургенева с полки. Каким бы беспорядочным ни был Скэриэл, он с любимыми книгами обращался довольно аккуратно, тем более если они были подарены Хитклифом. Мелкий гад. Надо будет тоже от себя подарить какую-то литературу… Сейчас, протирая пыль в комнатах, я обдумывал прочитанное. Рассчитывал, с одной стороны, что будет очень легко, ведь это занятие так нравилось Скэру, он будто глотал эти книжки. Я даже думал о том, что он мог бы стать писателем; не представляю, сколько информации в этой голове. А с другой стороны, когда я брался за это полгода назад, просто ставил книгу на полку обратно, так и не поняв ничего. Но после пятидесяти страниц мне удалось привлечь своё внимание, а заканчивая, я и вовсе с трудом закрыл книгу — за этими страницами будто бы крылось самое интересное. Это было похоже на просмотр фильма, только ощущения были острее, чтение занимало больше времени и держало на привязи все страницы. От этого у меня появился энтузиазм, и особенно много эмоций я почувствовал, когда вспомнил, что говорил Скэр насчёт этого романа, и понял то, о чем он рассказывал. Каждое упомянутое им имя для меня было чем-то странным и обычным; я не различал между его речью, где писатель, где художник, а где персонаж, а то и бог какой-то античный. Я думал, что никогда не пойму его. Будто между нами была стена — китайская, крепкая… Она и не планировала разрушаться. Но я сделал цепкий удар по ней, и, видимо, она начала пошатываться. Может быть, однажды я её проломлю, а она с грохотом рухнет на землю. И я заберу Скэриэла. Особенно у этого Хитклифа. — О чем думаешь? — без волнения спросил давно вошедший Эдвард, который разлегся на диване. Я непонимающе покосился на него — не хотелось раскрывать все козыри против Скэриэла. Или они не против, а за? — Ты минут десять протираешь одно и то же место. Я отложил тряпку и присел рядом с ним. Не хотелось отвечать, да и он наверняка не настаивал. Эдвард лишь закурил и принялся искать нужный канал. Где Скэриэл, я не знал, может, он снова остался в доме Хитклифов. Я только заметил, как поджимал пальцы и впивался ногтями в подушечки ладоней. Ревность я свою не отрицал, но о них двоих думал куда больше, чем обычно. Раньше я злился и забивался в комнату, пытаясь перевести свои мысли в другое русло. Жаль, что тогда я ничем не мог себя занять и только одиноко кутался в плед, пока они там снизу смеялись. Сейчас я поступил точно так же, но хорошо, что занять себя чем-то я отныне мог. Вернувшись, я лёг на кровать и открыл книгу, где была оставленная закладка, и принялся читать, забыв о гуляниях Скэра.

***

Илиада и Одиссея. Нет, ну серьезно, кто вообще столько может прочитать? Я решил повременить с античностью, тем более с этим произведением. И Скэр, и его друг, кажется, Оливер, любили песнь об Ахиллесе. Или о чем там. — О Троянской войне, Джером, — не отводя взгляда, говорил Скэриэл, еле заметно улыбнувшись. Вот же подловил. — Тебе правда нравится это? — Ответ я знал, но стоило узнать, что есть для него что-то более невероятное. Он лишь кивнул, а затем поднялся с кровати. Я уж решил, что это конец диалога, но тут он добавил: — Еще нравится Рембрандт и… — Скэриэл подошёл ко мне, я отошёл. Сзади меня стоял шкаф с литературой. Не так давно я собрал книги по дому, даже те, что были в плохом состоянии. Но сейчас он переставлял их в своём порядке; они перемешались по своему состоянию, но выглядели так же привлекательно. В конце концов, подаренные издания всегда привлекали моё внимание. Он ткнул в мою щеку пальцем, а потом провёл по книгам медленно, от начала до середины полки напротив. — Эти. Самые любимые, — пояснил он и улыбнулся мне, пока я рассматривал те, что обвёл, и новый порядок. — Почему переставил их? Я специально по цвету совмещал, не похоже, что ты по авторам их расставил. — Я действительно задумался над этим. — Не всегда получается хорошо обращаться с книгами, — пояснил он, и я наконец допёр. Дело было во вкусе. — Я-то думал, ты хоть за ними следишь, ибо почему у тебя Достоевский в первой пятёрке любимых и в крови? — пошутил я, осматривая засохшую кровь на корешке, повернутом к нам названием. — А я-то думал, за ними следишь ты, — будто передразнил он, напоминая о моих задачах уборки. Это всё явно не входило в мою зону осмотра. Скэриэл оставил меня со стеллажом и направился к выходу, видимо, снова по делам. Как он говорил? Рембрандт? Надо посмотреть, что он там изображал… Пролистав галерею под своим запросом, я приятно удивился. Решив, что пока рано размышлять над тем, что я мало знаю, я пошёл копать глубже. Искал жанры, их художников, выдающихся деятелей биографией и записывал всё интересное в ту же тетрадь, где была латынь, несколько несвязных фактов и пару произведений. Скэриэл рассказывал, что ему нравится портрет, а Готье… Хитклифу — пейзажи. Несмотря на презрение, я решил больше изучить пейзаж, ведь и он мне показался очень красивым. Из всего потока информации я понял, что мне нравится жанр марина. Я знал об Айвазовском и даже не от Скэри. У него были волшебные картины, от нечего делать я нередко вглядывался в них; мало где встретишь искусство, безусловно, к тому же в Запретных Землях. Но от скуки пролистывать его картины в телефоне ничего не мешало. Я изучил детальнее художников, которые работали над мариной.

***

— Напомни-ка мне, кто там написал «О капитан! Мой капитан?» — вновь спрашивал что-то у Эдварда Скэриэл. Если он просил вечно проверять его знания, то сейчас, от скуки, доставал Эдварда с поэзией. Он ничего не запоминал, как я понял, у него самой голова была забита, и точно не Уитменом. Но я-то знал ответ — от этого становилось теплее на душе. — Ну ты посмотри, Джером, — обреченно выдохнул Скэри, когда понял, что никому неинтересно с ним и его стихами. Эдвард заваривал себе кофе, не обращая внимания на активность парня. Он глядел на меня так, словно я был его приятелем по искусству и тоже разочаровывался в людях, когда они не знали какого-то поэта. Но разочарованием был я. — Уолт… Уитмен, — нерешительно и тихо проговорил я под нос, покосив взгляд на свои носки. Не то чтобы это было трудно запомнить, но на меня глядели так, словно впервые видят. — Вот это ничего себе, — выпил из кружки напиток Эдвард, а затем, закурив, ринулся из комнаты. — Не загреби его. Я пошёл отсюда… — Умница, — всё ещё удивлённо проговорил Скэриэл, но при похвале он заметно смягчил голос по сравнению с недавним тембром, когда обращался к Эдварду. Я замечал любые ноты в его голосе. Искать нежность в его голосе стало для меня привычкой. И сейчас я её наконец услышал. Он гордился мной, что ли? Меня эта мысль засмущала, и я, видимо, был сейчас красноватого оттенка. — Хочешь, выучим его? — радостно предложил Скэриэл, будто он не мог этого сделать без меня, и будто бы не знал его полжизни. У него Уитмен отлетал от зубов. Наверное, даже если бы его разбудили посреди ночи, он бы всё равно наизусть зачитал его. Сомневаться в этом было странно, ведь почти всегда после секундной гибели он болезненно цитировал страшные фразы о смерти. Меня это бесило. После любого выполненного заказа от босса он валялся на кровати в крови, полудохлый, зато с улыбкой проговаривал любые стихи, порой хотя бы не о муках. — Хочу, — так же тихо отозвался я, и он подозвал меня ближе. Не знаю почему, но учить ему нравилось. Мне думалось, что от такого же человека, как он сам, он будет без ума. Тот же Хитклиф или Брум. У них были схожие интересы, а один из них его вообще почти во всё посвятил. Но сейчас, проговаривая со мной каждую строку объемного стихотворения, он улыбался. Может, так он был уверен в моей преданности революции. В любом случае, это поглаживание по тыльной стороне моей руки меня окутывало заботой. Скэриэл редко хвалил меня прикосновениями, пусть и это тоже нередко означало обман.

***

Я только проснулся, но заметил сквозь сонные глаза пристальный взгляд рядом. — Tu as bien dormi? — обыкновенно проговаривает Скэриэл, покоясь на кровати с правой стороны. Он подпёр рукой голову. — Quoi? — Не думая, спрашиваю я, пока протирал глаза, еще не успев проснуться. — Ой. Скэр хихикает и убирает руку из-под головы, кладет на подушку и поворачивается лицом к моему. — Давно ты французский знаешь? — Он меня подкалывает, чертёнок. — Всего пару слов заучил, — я не стал врать, да и смысла не было. Сначала я вообще не понял ничего, поэтому переспросил, а то, что мы говорили на другом языке, не заметил. Я не понимал, рушатся ли мои планы. Не хотелось так быстро раскрывать свои карты перед ним. — Повтори ещё раз, — попросил я. Не чтобы ответить на вопрос. На французском люди действительно мурчат. Как котики. — Tu as bien dormi? — Скэр послушался, хотя я ожидал каких-то отнекиваний. Фразу я всё равно не совсем понял, но слышать его было одним удовольствием. Он и так звучал очень приятно и тепло, как что-то родное, а сейчас будто… возбуждающе. — J'aime ton français, — не удержавшись, я признался. Он вновь меня гладил, как вчера, когда я заучивал стихотворение. Когда я наконец наизусть рассказал всё без запинки, мы долго анализировали каждую строку, перекидываясь идеями. Ему это настолько понравилось, что он разрешил мне обнять его. Обычно я не просил, обычно он сам меня обнимал, но как только я высказал свои мысли насчет одной из трех строф, он повалил нас на диван и обнимал меня. Как сейчас помню, сердце трепетало, а горячий воздух в комнате не давал дышать. Я боялся, что Скэр заметит мое выпрыгивающее сердце. К счастью, я лежал на его груди, а не наоборот. Он гладил меня по голове и по чуть-чуть перебирал пряди, пока отвечал на мои вопросы по поводу Линкольна. Никогда мне не было так хорошо, наверное, стоило раньше начать учиться. — Как-нибудь посвящу тебя в правила, — заключительно провёл пальцами по моим волосам Скэриэл и поднялся. — Снова дела? — Не связано с Готи, — знал он меня хорошо, даже, по всей видимости, слишком, раз сказал имя Хитклифа, да ещё и в этой форме. Я недовольно поморщился. Наверное, если бы я был Готье и услышал милую форму своего имени, показал бы средний палец. Но я это я, к счастью или сожалению, Скэриэл меня удушит из-за этого жеста. Иногда, ладно, часто я завидовал их взаимоотношениям, Скэриэл ему разрешал абсолютно всё, а мне оставалось только ждать его, как щенок, тренируясь новым «командам», чтобы получить похвалу. Эта мысль перевела мою злость в грусть, взгляд поник, и Скэр это заметил. — Спустись, поешь, — накинул он толстовку и вышел из комнаты. Поешь? Это могло только значить, что еда была приготовлена, и явно не Эдвардом… Он с прошлого вечера так и не вернулся. Дождавшись хлопка входной двери, я побежал из комнаты по лестнице вниз. Мои догадки оказались реальностью. Я улыбнулся, увидев накрытый для одного меня стол. Люблю.

***

Я выписывал важные моменты из книги за столом, пока за мной наблюдал с кровати Скэриэл. Он не делал это прям заметно, но Оскар Уайльд его, видимо, не сильно впечатлял, раз я ощущал привычные наблюдения за мной. Когда надо он скрытный, это уж точно, а сейчас… — Не отвлекайся, — перебил он меня и усмехнулся. Я не говорил ничего, но он всякий раз понимал думаю я, учусь или просто сижу. Так что мысль закончить я свою не смог, невежливо с его стороны. Раздался телефонный звонок, и Скэриэл быстро поднял трубку, такое происходило редко, чаще сбрасывал. — Да, Готи? — Спрашивает игриво Скэр. Он явно это делает мне на зло, но я стараюсь не подавать виду, будто и не слышал это приставучее имя. Выслушав собеседника, он добавил уже равнодушно: — Понял. Вечером буду. — Что случилось? — Я бы знать не хотел, но терпеть следующие взгляды того в поисках ревности не желал. Лучше бы я сейчас думал о латыни. — Не знаю, но надо прийти к Готи, — он мог бы знать, если слушал Хитклифа. Я вновь без сил стиснул зубы. — В моём присутствии можно и Готье, — недовольно проворчал я. — А лучше вообще Хитклиф. — Какой ты грозный у нас, — Скэриэл самодовольно улыбнулся, его самооценка при любой ревности повышалась. Он встал и подошел ко мне. — Чего. — я тихо спросил, пока он наклонялся ко мне позади, было неловко. Скэриэл редко отвечает, будто бы экономит силы, а эти запасы энергии он хранил то ли для учебы, то ли для Хитклифа. Ровное дыхание обрушилось на мои плечи, как тяжелая ноша, я с трудом мог вытерпеть пребывание Скэра в доме, в соседней комнате. При его взгляде я замирал, а при наблюдении за мной окончательно умирал. А при таких действиях, когда он был слишком близко, позволял слишком много, требовал слишком упорно — голова кружилась. Под этими горячими вздохами кожа прожигалась, как от огня. Выглядел я точно так, будто мне угрожают жизнью, а надо мной всего лишь стоял Скэриэл. Ну, угрожать он мог, да и убить тоже, в конце концов, попытки были. Но уже подавно я забыл о всяких «Будь аккуратнее» от Эдварда и недоверии к Скэру. В какой-то момент стена обрушилась, я даже не заметил… Может, он сам требовательно ломился ко мне через неё, а мой удар в неё только помог разрушить её? Но сейчас этот вопрос не горит. Горит кое-что другое. Скэриэл протянул руки к моим, забирая ручку из них. — То Достоевский, то латынь. Ты уж определись. — Указывал Скэриэл, только заметил, что я отложил книгу. Он решительно вернул записи и книгу обратно, вместо латыни. — Джером, пиши в книге, что думаешь. Переписывать слишком много. На это я послушно кивнул, сейчас говорить было бы опасно, голос дрогнул бы. Я писал слишком много, даже не учитывая цитаты и анализ. В целом, много слов надо было понять; я переписывал объяснение из словарей, чтобы повторять и таким образом запоминать. Об этом методе рассказал Скэриэл. Мне казалось, что его ум заменил мне всю семью, так как ум и подразумевал внимание с заботой. — Спасибо тебе… — Я всё-таки решился подать голос. Уж слишком редко я говорил эти слова, а Скэриэл, как никто, их заслуживал. — За что? — Он покосился на меня и не понял. — За всё, я думаю, — задумчиво произнёс я. Уверен в этом я был, но этого «всё» будто бы не хватало. Недостаточно благодарно, или отдачи мало… Скэриэл лишь поцеловал. В щёку. Ласково и нежно. Я застыл, будто бы ожидал большего. Взглянул на него, пока тот показывал мне своё аннотирование нескольких книг. Я не представлял, сколько он прочитал, уж тем более купил. Есть вероятность того, что многие на мусорке, ведь не может он что-то нелюбимое хранить. О… так значит, я любимый?