непросто быть

елена просыпается от крика — хриплого, отчаянного зова о помощи. не слушает — слышит этот надлом. им снятся кошмары — липкая грязь, от которой не отмыться, даже содрав с себя кожу. они носят под сердцем чудовищ, которыми были, те не исчезли — затаились, пробуждаясь с наступлением ночи, напоминая о том, кто они есть. снится насилие, которое принесли им, насилие, которое принесли они. они сбегают от него в насилие к себе. лезвие вонзается в плоть, вытекает не кровь — гниль. он заслужил — это его наказание и его награда. он делает так, когда плохо, чтобы стало легче. и когда счастлив — тоже, чтобы напомнить себе, чего не достоин. в детстве ему внушили — с ним так можно, с ним так нужно. и он слепо вторит, как набожный псалмам, вере, что привили ему родители. ком в горле гасит ромом. красиво, но пошло — водка лучше, но она неразборчива в средствах, когда нацелена на результат. алкоголь отрезвляет голову — помогает не сойти с ума от боли, даже если умножает её на два. она предаётся пустоте, а пустота сжирает её живьём. он не лезет в её барный шкаф, она — в его бритвенный футляр. негласный договор об обоюдном праве на дисфункцию саморегуляции. прибегают реже — терапия помогает, но не решает. если в прошлом никто не разменивался на бережность, сложно в настоящем воспитать это в себе. знают — есть здоровые способы, а есть проверенные. обретая свободу, ты не обретаешь себя. ты обретаешь возможность найти себя. страшно — хочется назад в клетку. старые механизмы отброшены, новые не выработались. они не знают, кто они, что они. кто они без своего прошлого? что они, если не оружие? вопросы наслаиваются, обрастают ими, как плесенью. будущее пугает, но возвращаться — страшнее. шаг назад, два вперёд — пошла, елена. следующий, боб. говорят, прошлое не определяет человека. тогда что их определяет, если, оторвав былое, от них ничего не останется? «новые мстители», звучит, как издёвка. люди, которые умеют только убивать, теперь должны спасать жизни, когда не способны спасти даже себя. говорят, люди — это не то, кем они были, а то, кем стали. но, став кем-то для других, ты не становишься кем-то для себя. раньше — убийцы, в будущем, обещают, — герои. сейчас — никто. другие наполняют их смыслами, но они так и не видят смысла ни в себе, ни в жизни. тычутся, как слепые котята, пытаясь найти в ней место, натыкаясь лишь на углы. кажется, что из ментальной тюрьмы нет выхода. но пока они вместе — наивная надежда, что он есть, жива. бесшумно зайдя в спальню боба, елена инстинктивно тянется к бедру, чтобы достать пистолет. запоздалое осознание больно ударяет в голову, как утреннее похмелье, пробивает дрожью, как пулемётной очередью. понимание сливается с горечью — жизнь довела её до того, что она готова выстрелить даже в человека, которого поклялась защищать. ком тошноты и отвращения к себе подкатывает к глотке, пережимая кислород. она выдыхает — смирно, боец. елена аккуратно опускается на постель подле него, перекатывает вес на левую руку, глаза беспокойно бегают по его лицу, пытаясь поймать взгляд — безуспешно, — и уже хочет что-то сказать, когда он это произносит. — ты злишься, — боб не спрашивает, он знает. елена вздрагивает. боб диссоциативно смотрит даже не на неё — сквозь, — одновременно повсюду и никуда. он способен уловить эту эмоцию по мельчайшим изменениям в мимике, позе, интонации. он видит, как напряжённо сжата её челюсть, как подрагивают желваки. слышит, как тяжело и прерывисто она дышит. улавливает тщательно контролируемое раздражение в стиснутых кистях.  — боб… — сгусток в горле рвётся наружу. её мутит. он весь — оголённый провод, натянутый нерв. тронь — и сгинь. малейшее движение руки — сейчас будет удар, — просчитывает он. раз, два. она почти касается — три. — не трогай меня! — боб не кричит — умоляет. рвано дёргается, пятится назад, забиваясь в угол, обнимая колени, пряча лицо вниз — поза эмбриона. мнимое ощущение безопасности — это никогда не помогало, но создавало иллюзию контроля. он выжидает опасность, как раненый зверь, затаившийся от погони в глубине леса, стараясь не завыть от боли. тишина — страх отступает, возвращая трезвость. а за ним, не давая передышки, на шее смыкаются когтистые лапы, перекрывая воздух. боб знает своих чудовищ в лицо — это вина. — прости, — сдавленно, как под прессом. боб поднимает взгляд и видит в глазах елены — её душит то же. моментально уводит в пол — стыд. он не имеет права — выученная беспомощность. вымучивает: — я опасен. тебе лучше держаться от меня подальше, — оттолкни прежде, чем тебя бросят. не смотри в глаза — выколят. знай своё место, ничтожество. вдох. выдох. когда-то — оружие, сейчас — безоружна. елену научили всему, кроме того, как быть человеком. — я злюсь не на тебя, боб, — смотрит уязвимо, морщится — слабачка, — я злюсь на себя. хочет спасти человека, но не может даже себя. смотрит на него, как в зеркало. сломанные и разбитые, травмированные и потерянные. злится от бессилия — она умеет только крушить, а не строить. боится дотянуться, чтобы по привычке не задушить. отталкивает от себя, закрывается. стреляет в себя, а убивает обоих. вдруг думает — не хочу, чтобы меня чинили. достаточно просто быть. невесело улыбается отражению в зеркале — поймала. мягко, как к одичавшей кошке, она подступается к нему, присаживаясь рядом. боб запрограммирован на этот сценарий — испугался, бобби? — почти ласково спросят его. и он поверит в эту заботу, прильнёт, доверчиво поднимет взгляд — чтобы после его напористо подняли за волосы и с силой прибили к стене ударом кулака по лицу. правильно, бобби. знай своё место. и бобби знает, он ждёт. его лихорадит, мрак рвётся наружу — дребезжат окна, мерцает свет, тени сгущаются, стремительно поглощая его. елена смотрит не со страхом — с печалью. глубоким пропащим сочувствием к ребёнку, который просто хотел, чтобы его любили. она бережно кладёт руку на его макушку, перебирая мягкие волосы. всё в порядке, боб. теперь всё хорошо, — она не произносит этого. но он слышит. говорят, люди застревают в возрасте, когда пережили травму. это называется замораживанием эмоционального развития. сейчас ему за тридцать, но внутри он — пятилетний мальчик, которого бьёт отец. мальчик, которого — только сейчас — спасли. дрожь унимается, тени исчезают, оставляя их в естественном полумраке комнаты. он поднимает глаза — два бездонных колодца, из которых плещется вода. — я не боюсь тебя, боб, — прижимает крепко, гладит по спине, пересчитывая позвонки. даёт понять — она здесь. она рядом. они вместе. боб льнёт к ней, как к спасительной шлюпке в океане, охваченном штормом, что потопил все его корабли. — я боюсь, — задыхается в рыданиях, — я не знаю, кто я. елена, мне так страшно, — голос ломается в тихом шёпоте, что-то внутри них ломается вслед за ним. утопающий взывает к утопающей о спасении, осознавая тщетность. — я тоже не знаю, кто я, боб, — елене хочется плакать, но в оружие не вкладывают функцию человечности, — мне тоже страшно.  — что нам делать? — не вопрос — мольба. — быть, — не чинить, думает она, — однажды мы поймём, но пока… просто быть. даже если быть — совсем непросто.