О занозах, окурках и неизбежном

Том глупо оскалился, демонстрируя кривые зубы, а в глазах скользнуло что-то эдакое, не клоунское – может, благодарность? Или то самое чувство, когда понимаешь, что кто-то готов тащить твой бесполезный хлам просто потому, что… потому что это твой хлам. За долгое время их непростых отношений с Йостом они вышли наконец на стабильный, обоюдоприятный этап, когда они спокойно путешествуют друг с другом и ходят по китайскому рынку, занятые любованием безделушками. Просто Йост отправился в самый крупный за всё время своей карьеры тур по Азии, а Кэш – просто Кэш, просто любит вкусно поесть и поглазеть на странные сувенирчики, просто любит халявные билеты на концерты своих друзей, просто напросился полететь тоже. Он же сегодня и занялся прокладыванием маршрута от отеля до концертной площадки, и совершенно случайно проложил его через туристический рынок. Так и шлепают: по тридцатиградусной жаре, рука об руку, Кляйн помимо своей сумки тащит в руках половину сувениров, которые Том успел купить или стащить за десять минут нахождения тут. Откуда-то слева раздаётся высокий, надрывный женский визг на непонятном языке, и Йост уже готовится уступать дорогу какой-нибудь торгашке с огромной телегой фруктов или чего-то в этом роде, но не тут-то было. К нему подбегает азиатская девчонка лет двадцати, чуть ли не в припрыжку, кричит на собственный ускоглазый лад «Йосту Киляину!!!» и хватает его за голое предплечье. Больновато ведь, между прочим: он бледный, и на солнце не загорает, а сгорает, при том почти моментально. Этот раз не стал исключением, и руки с ногами, на которые он так непредусмотрительно пожалел СПФ крема, были красные, как панцирь варёного рака. От того, как резво, предположительно, фанатка, влетела в него, Йост шатнулся, бедром толкнул Тома, едва не растеряв то добро, которое тот с таким энтузиазмом купил минутами ранее. – Йосту Киляину! Ты, ты! Роспись, роспись! – Зазвучал шаткий восторженный английский с сильным акцентом. Теперь точно понятно, что это обожательница, так ещё и лишённая всякого чувства такта. Но её легко понять. Йост ей заулыбался, кое-как расписался на самопальном брелке с собственным лицом, – смерть как хотелось рассмеяться от того, насколько неудачная фотка с Евровидения была выбрана для него – поговорил с девушкой, и вроде как всё должно быть замечательно. Но она никак не хотела уходить. – Я Сяо Хуэй! Я бы могла быть твоим гидом, я бы могла тебя провести! Это начинало становиться безумно неловким.. и немного проблемным. Он то совсем не умел грубо отказывать фанатам, а все вежливые способы отвязаться уже закончились. Звучало и «нам пора», и «увидимся на концерте», и даже «мы опаздываем», что обычно работало на менее назойливых слушателях. Но она продолжала идти, когда мужчины двинулись дальше по рынку, и напрочь игнорировала присутствие Кэша. Кстати о нём. Кляйн только сейчас понял, что Том всё это время буравил его плечо неприязненным взглядом, ожидая, пока эта леди сама собой рассосётся. Он, признаться, начинал немного.. бля, да жутко ревновать, понимая, что этот огромный обгоревший лошпед, который запросто сможет выглядеть угрожающим, если захочет, как будто даже не собирается её отшивать. Ну сказал «отвали», чего сложного-то? Нет, блин, стоит что-то, мнётся, как маленький. После сказанных ею слов, Том мягко отпихнул Йоста в сторону и шагнул к ней, раздражённый. Даже со спины можно было увидеть, как напряглись мышцы под тонкой тканью футболки – Томми внезапно казался больше,и может чуточку более взъерошенным, будто ширился, как рассерженный кот. Он естественно вторгается в личное пространство девушки, чуть ли не вплотную встаёт к ней, и начинает раздражённо и скрипуче: – Сяо Хуэй, душа, мы с м.. – он спотыкается о слово, которое не решается произнести в слух, и тут же резво продолжает – .. мы с Йостом.. сами справимся. Автограф с обнимашками получила? Можешь быть свободна. Она что-то замямлила и поспешила ретироваться. Том повернулся к своему спутнику с явно победным видом, лыбящийся. Но улыбка покинула его крысиную морду, стоило ему заметить виноватую физиономию Йоста. – Неправильно это как-то, она же расстроится, не? – Он вдруг так неоднозначно уставился на него сверху вниз своими невинными глазёнками, бледно-голубыми, как будто вымытыми минувшим дождём. Будто искал поддержки своим неуверенным моралфажьим установкам. – Не. – Наоборот, вполне уверенно отвечает Том, и снова скотски улыбается, давясь мелкими едкими смешками. Как обычно, полный эмоциональный антипод Йоста. – Или ты хотел бы, чтобы она увязалась за тобой, и вы пошли вдвоём по туристическим точкам города, а? Как романтично, не думаешь? Кляйн промолчал, и ему это очень не понравилось. Но пришлось проглотить собственную гордость и желание врезать себе за то, что вообще выплюнул эту тупую шутку, ещё пуще загоняя себя в вязкое болото ревности. Ревность. Так странно испытывать её в сторону человека, с которым не состоишь в романтических отношениях. Чувствовать, что тебе полностью принадлежит тот, на кого ты в действительности не имеешь никаких прав. Спустя непродолжительную паузу раздалось робкое: – Не смешно. Я знаю, как ты относишься некоторой части моей аудитории.. ну, ты знаешь, о ком я. Но, пожалуйста, не встревай больше. Или хотя бы будь мягче. – Не просьба, а вполне ультимативное утверждение, не требующее ответа. Томас выдохнул. Видимо, Йост решил, что тот просто не любил назойливых фанатов, и поэтому так отреагировал. Это было смешно. Это было неправдой. Именно поэтому он даже не улыбнулся. Громкая музыка, жанром мечущаяся между евро рейвом и фонком, басила из больших колонок под потолком и отражалась от тёмных стен клуба с акустическим покрытием. Это был подвальный клуб с неоновой вывеской, которая привлекла их тем, что единственная в районе не пестрила ломающими глаза и мозг иероглифами, а в названии было только одно, вполне понятное слово на латинице. Йост был на танцполе – он всегда там, это его стихия, если так можно сказать. Цеплял взгляды своей нетипичной для этих мест выраженно скандинавской внешностью и такой же манерой танцев, между раундами вливая в себя цветной алкоголь. Бледные щёки розовели от горячительных напитков и активности, становилось душно, но одновременно с этим так хорошо. Хорошо ровно до тех пор, пока он не посмотрел в сторону бара, где находился Кэш. Томас сидел там, переплетаясь ногами с дамой в коротком платье. От таких видов Кляйн мгновенно протрезвел. Светловолосая, краснощёкая и нетрезвая она извивалась а на барном стуле в такт музыке, выказывая Тому всяческие знаки симпатии в виде небрежного прикосновения лодыжка к лодыжке или плечо к плечу, маленькие элегантные кисти с длинным маникюром то и дело пошаливали у него в паху, как бы в шутку. И Том всё это с удовольствием глотал, нет, упивался вниманием этой фигуристой напомаженной клуши – такие прозвища уже сами складывались у Йоста в голове. Ему было насрать, как её зовут на самом деле, как и насрать, что она тоже человек и ей просто понравилась симпатичная европейская мордашка Таммеметса. Его волновал только последний факт: ей понравился Таммеметс. Не важно, как и почему. Его, сука, Таммеметс. Вены стали чесаться от нервов. Их выжигала изнутри ярость, или кровь, за секунду достигшая температуры кипения. Игривые взгляды исподлобья, адресованные не ему. Красивая жилистая рука с облупившимся чёрным лаком на ногтях, хлопающая по бедру – не по его. Поверхностные комплименты, произнесённые с грубым русским акцентом, будто перекатывающим каждый звук по гравию, с отрывистыми шипящими, звенящими, как побитое стекло – тоже не в его, блядь, сторону. Захотелось тут же влить в себя весь оставшийся ассортимент бара, или подраться с кем-нибудь, чтобы ему только мозги вышибли и он не смог больше смотреть и думать об этой парочке. Но ноги сами понесли в их сторону, а руки сами стали распихивать толпу танцующих азиатов, которая, впрочем, сама перед ним расступалась, как море перед Моисеем. Он впечатался поясницей в барную стойку, ровно между Томом и спутницей, и оскалился неправдоподобной приветственной улыбкой вежливости, в которую ни Том, ни его одноразовая подружка явно не поверили. Потому что чтобы улыбка казалась настоящей, она неизбежно должна тронуть глаза – особенно у Кляйна это всегда было хорошо заметно, у светлых глаз обычно собирались паутины мелких морщинок. Но сейчас на его лице не дрогнуло ни мускула, за исключением неестественно растянутых губ. – Извините, но нам с моим другом уже пора. Да, Томми? И повернулся к Кэшу – улыбка тоже мгновенно оставила лицо. Брови зло схмурились. Томас, наверное, впервые увидел эту эмоцию у него, неконфликтного, стесняющегося к выражению собственных негативных чувств. Но стеснение ушло на второй план. – Э.. малыш, не мешайся пока, ок? – Он растерянно уставился на него, давящего собственной неподдельной раздражённостью, унимая желание нервно съёжиться. Всё ещё нужно было сохранять похуистичный и уверенный вид, хотя бы какое-то время. Назвать Йоста, большого, как белый медведь, таким пустяковым прозвищем – смешно. Но он не смеялся. Только проглотил что-то горькое – может, фруктовое сакэ, может, слова, которые так и рвались наружу. Что-то внутри лопнуло, как треснувший бокал. От ревности его руки бесятся. Он стискивает плечо Таммеметса мёртвой хваткой и волоком вытаскивает его в небольшой широкий коридорчик, ведущий до туалета. Толкнул к стене и схватил за грудки. Сильно встряхнул, будто пытался сбить с лица Тома эту самодовольную сучью гримасу. – Ну чё с тобой? Бесишься, что тебе не перепало, что-ли? – И прыскает от смеха, чем ещё сильнее вымораживает, и будто так и напрашивается на то, чтобы ему хорошенько врезали. – Не волнуйся, может, уломаю её на тройничок.. – Я ненавижу, когда ты смотришь на других. Он выдыхает это, как признание, как откровенный каминг-аут. Как последнюю гильзу в обойме, отлетающую тебе прямо в лицо из-за неправильного хвата, оглушающую на время. – Ненавижу, когда ты, блядь, улыбаешься им, смотришь, как они улыбаются для тебя. Трогают тебя, а ты и не думаешь сопротивляться. Кулаки сжимаются крепче, сильно комкая мягкую хлопковую ткань под ними – футболка из их недавнего колаба «United by Music», та что с рисунком марихуаны на груди, как специально надетая им именно этим вечером, когда Йосту было суждено взорваться. Он валится на него всем телом, резко, почти паникующе. Как будто хочет, чтобы и ему Том не смог сопротивляться. – Ненавижу, сука, потому что… Но Том, казалось бы, оказавшийся в безвыходном положении, уже не даёт ему договорить. Нагло хватает Йоста за его тупой белый загривок и не сразу, но всё же находит его приоткрытые прохладные губы своими, грубыми и горячими. А потом… потом происходит то, что должно было случиться ещё полчаса назад, в тихом углу клуба, и на студии неделю назад. И на модельном показе, и в гримёрке на фестивале, и на сцене, на глазах у миллионной толпы, и в давке слэмящейся рейв аравы, и год, или два назад, или даже при их первой встрече. «Н Е И З Б Е Ж Н О» – Синхронно вздрогнуло в каждом из них, осенило, как тупой удар по затылку. У одного с огромным облегчением, у другого с ужасом – у кого что, решите сами. Когда они столкнулись в этом неуклюжем, суматошной поцелуе, головы лопались. От мыслей, от эмоций, от неожиданных признаний друг другу и самому себе. Кэш понял, что впервые в жизни ему больше всего хочется говорить. Ему, далеко не самому многословному человеку. И не говорить, а кричать. Кричать о том, как его всё это заебало, как он ужасно ревнует, как уже подумывал, что вопреки своим принципам ударит женщину.. женщин. Ой, да подумаешь! Вы бы тоже не гнушались врезать мерзавке, которая извивается вокруг вашего Йоста. Вокруг ЕГО Йоста. О котором он так много думал, которого так любил и боялся. Боялся, потому что твёрдо знал: стоит тому только призывно похлопать по бедру и скомандовать «ко мне», как Кэш замученной, преданной дворовой псиной понесётся к нему навстречу. Которого он так долго хотел и ненавидел из-за того, как тот способен отключить ему голос разума, только задрав футболку, или приперевшись в блядском во всех смыслах килте. Чьи подарки он забирал при каждом переезде и даже (!) на гастроли. Потом бесился на то, как носится с этими безделушками, мог выкинуть в порыве чувств, но в итоге неизменно и унизительно доставал обратно и приводил в лучший вид, чем они были до этого. На совместные фото с кем он, наконец, стыдливо дрочил, как школьник. Недолгое, но ебать какое насыщенное время. Который впился ему в сознание, как заноза, болезненно вогнанная под ноготь. Йост понял, что он натурально заебался от всего этого. Какие у него внутри бушевали гневные штормы и бурлили тревожные гейзеры, иногда выливаясь из глаз наружу, а Тому было, казалось насрать. Как он глупо, как школьница на пике пубертата, романтизировал каждое их взаимодействие, потом вспоминал, анализировал всё, вплоть до вздоха между фразами или глупого смешка невпопад, пытаясь вычленить из этого выводы об отношении Кэша к нему. Как Том устраивал это сраное «горячо/холодно», сначала пропадая из жизни на тянущиеся вязким говном месяцы, а потом приползая пьяным в стельку на порог, бормоча о любви – а потом отрицая то, что это когда-то происходило, и снова пропадая на неделю. Как он медленно, с чувством и толком, себя разрушал, рвал на мелкие волокнистые ошмётки, перечитывая переписки и пересматривая фотки всю ночь, а потом с утра собирал этот нелепый хирургический пазл, изображая настроение на стримах. Но ведь настроение было хорошим – и вообще было – только когда он знал, что Том есть, и с ним всё хорошо. Том, который въелся ему в сердце, как след от потушенного откурка. Они не понимали только того, что невозможно узнать положение дел в голове человека и его отношение к тебе, наблюдая исключительно со стороны. Невозможно ведь залезть к кому-то другому в голову – на то существуют рты и слова на одном общем для них языке. Но они, в самом деле, оба как пубертатные подростки, играли в кошки-мышки годами. Оба полагали, что знают внутреннюю картину друг друга должным образом. И оба только сейчас осознали, насколько были кардинально неправы. Их дыхания смешиваются, ощущения – тоже. Йост пахнет дешёвым дезодорантом, немного водкой и чем-то безнадёжно родным. Том пьян до такой степени, что дыхание – чистые пары спирта, и ароматы соответствующие, с добавлением только сладких женских духов и тоже чего-то неуловимо знакомого. Это явление можно было сравнить разве что с эффектом от приворотного зелья Амортенции, которое для каждого принимало три знакомых и личностно дорогих аромата. Иначе нельзя объяснить, почему в запахах разъедающего глаза алко-шлюшьего перегара и не такого сильного, лайтового рэперского перегара, им удалось расслышать нотки спокойствия, привязанности и гармонии. И Том понимает: вот оно. То самое «потому что». Выбитое слезами, потом, кровью, и парой гипотетически почти разбитых женских ебальников. Они отстранились друг от друга с пошлым, влажным чмоком, не отрывая мутных взглядов. Том стукнулся затылком о стену, находящуюся за ним, что помогло немного прийти в чувства и хорошо осознать реальность происходящего. Он часто задышал, ощущая, как всё внутри сушит и дерёт каким-то необъяснимым сухим жаром. Это чувство тяжело обречь в слова, но горло будто заволокло горячей пластиковой плёнкой, сквозь которую еле продирается даже сглатываемая слюна. Йост всё ещё жмётся к Тому, местами дискомфортно, но тот больше не стремится отчаянно вывернуться, а исполняет первое, что пришло ему в голову сразу после решения безрассудно и нагло засосать Кляйна: говорит. Впервые откровенно, попросту на ходу извергая пришедшие мысли. – Я тебе напиздел. Никакой мне нахер тройничок не нужен, и эта мне тоже не нужна, э.. как её бля.. Я, положа руку на сердце, уже давно никого кроме тебя не хочу. Выпаливает он, мешая наполовину членораздельные слова с русским матом, «э»каньями, «мэ»каньями и мерзкими пьяными «ик»ами. И как хорошо, что проспиртованный мозг наглухо освобождён ото всех внутренних нравственных барьеров. Но поток сознания длился недолго, всё-таки, не забываем, что это Кэш. – Блин, блять. Сюда бы подошёл какой-нибудь разговор по душам, но я совсем не знаю, о чём говорить. И опять в голове пусто. Ни словечка, только тишина, ветер и солёные губы Йоста, которые он так и не успел должным образом распробовать. – Не говори. Я люблю слушать, как ты молчишь. И повисла пауза, которая длилась целую вечность, скрытую в сантиметрах между ними. Это молчание было откровеннее, чем самое страшное признание, озвученное в сердцах в словесной перепалке. Лучше всего, что когда-то случалось в стенах этого клуба. Интимнее, чем самый поехавший животный секс на мятых простынях.