Июньская тоска

      Вот опять эта проклятая глушь, деревня Гнилушка или как там, Ленинградская область но не Питер блядь, ехать три часа на этой раздолбанной электричке потом еще на вонючем автобусе который трясет как в лихорадке и наконец вот он, этот старый прокопченный дом с покосившимися ставнями которые стучат по ночам будто призраки чешутся, а тетка с дядькой свалили в свою дурацкую командировку оставив мне этого сопляка Олежку на шею, двенадцать лет ему всего, щенок зеленый, сопли не обсохли, сидит тихо как мышь возле окна книжку какую-то читает про космос наверное или про динозавров, скукотища смертная, три дня уже прошло как вечность в этой дыре, интернет еле дышит, страницы грузятся по полчаса, игры только старые на ноуте тормозят жутко, вот и куришь одну «Приму» за другой на крыльце пока комары не сожрут, дым въелся в стены, в волосы, в этот дурацкий свитер который мамка заставила надеть, «Там же холодно Витенька», ага холодно, июнь на дворе блин, солнце печет как дурак а в доме сырость стоит как в склепе, запах плесени и старого дерева который гниет медленно, невыносимо, Олег все пялится на меня украдкой когда думает что я не вижу, глазенки такие большие испуганные как у зайца перед выстрелом, смешно, может пугать его просто так? Крикну неожиданно? Нет, лениво, сил нет от этой тоски, водка осталась вроде, теткин запас для гостей или для холодов, «Столичная» бутылка припрятана за банками с огурцами в подвале, темно там и паутина липнет к лицу, черти, нашел, пыльная но полная, вот и спасение от этой гнетущей тишины которая давит на уши, только свист ветра в щелях да скрип половиц, как будто дом дышит и стонет старыми костями, Олежка опять смотрит, блин, достал уже, «Чего уставился?» — бросаю ему, а он аж подпрыгивает «Да ниче Вить, просто…», «Просто»… мелкий идиот, надо чем-то заняться, водка, да, вот она, ключ от веселья или от забвения, не важно, стаканы грязные в раковине, мыть лень, найдем сейчас, вот пара рюмок советских еще, толстых, с трещинкой, сойдет, налил себе, горит приятно, разливается теплом по пустому животу, скулы немножко немеют, лучше, мир мягче стал, а Олег все косится, «На, выпей» — сую ему рюмку, он морщится «Я не хочу Вить, я не…», «Да не гони, весело будет, мужиком станешь», вижу страх в его глазах, еще больше злит, «Пей давай, а то ремня получишь!», дрожащими руками взял, выпил, закашлялся, слезы брызнули, смешно, «Еще!», поддаю ему, а сам уже вторую опрокидываю, голова гудит приятно, тепло разлилось ниже, по ногам, мир поплыл, краски ярче, звуки громче, этот дурацкий скрип пола теперь как музыка, а Олег… бледный стал, глаза стеклянные, смотрит на меня… так… странно… не как на брата… как будто… как будто… да! Точно! «Ты маленький педик» — вырывается у меня сквозь осклизлую улыбку, слова липкие как патока, «Я видел как ты на меня смотришь, да? Видел! Глаз не отвести, сука!», он открывает рот что-то лепечет, «Нет Вить, я не…», но я уже не слышу, только вижу его испуг, этот детский ужас, который щекочет что-то глубоко внутри, звериное, горячее, «Это то что ты заслужил!» — рев как из чужой глотки, и я уже не думаю, тело само рвется вперед, руки сами впиваются в его тонкие плечи, швыряю его на пол со всей дури, старый ковер едва приглушает глухой удар, он стонет, пытается отползти как жук, но я сверху, тяжелый, пьяный, сильный, ремень! Где ремень? Вот он, кожаный, тяжелая пряжка холодная в руке, свистнул по воздуху — Олег взвизгнул, ага, боится, «Маленький педик!» — кричу и первый удар со всего маху в спину, хлопок! Ткань рубахи рвется, белая кожа под ней, потом красная полоса, мгновенно, он кричит, высоко, пронзительно, режет слух и одновременно возбуждает, второй удар! Третий! Пряжка врезается в лопатку, кровь! Алая, теплая, капли на старом ковре, на моей руке, запах железа смешивается с пылью и водкой, он корчится подо мной, пытается закрыться руками, но я бью, бью без остановки, по спине, по бокам, по плечам, каждый удар — выдох, освобождение от этой тупой скуки, от гнетущей тишины дома, от его тупого взгляда, «Прости Витья прости я больше не буду пожалуйста!» — он плачет, захлебывается, слюни пузырями, но это только подливает огня, он слабый, жалкий, мой, «Педик!» — ору, и ремень летит в сторону, надоел, хочу большего, вижу его задницу под рваными штанами, худенькую, детскую, руки сами рвут ткань, кнопки отлетают, он бьется как рыба на крючке, но я сильнее, всегда был сильнее, прижимаю лицом к вонючему ковру, он давится пылью, мои пальцы впиваются в кожу, холодную и липкую от пота, его крики теперь как фон, белый шум, я расстегиваю джинсы, освобождаю свою жесткую плоть, она пульсирует злобой и водкой, «Нет Вить не надо пожалуйста я все сделаю!» — он вопит, но я уже не слышу слов, только вижу открытую дыру, маленькую, розовую, и впихиваю себя туда со всей ненависти и скуки что копились годами в этом убогом мире, он вскрикивает нечеловеческим голосом, рвется, но я держу его мертвой хваткой, его тело горячее, узкое, сопротивляется, рвется изнутри, и это напряжение, эта боль на моем члене… это… это как будто я наконец жив, настоящий, не этот овощ за компом, я — сила, я — боль, я — хозяин этой жалкой твари подо мной, он стонет, плачет беззвучно, трясется как в лихорадке, а я долблю, долблю в его плоть пока не кончаю внутрь с глухим стоном, пустота, откат, пьяная усталость валит с ног, отползаю, смотрю на него — он лежит лицом вниз, плачет, спина в крови и синяках, штаны спущены, жалко, противно, но… не достаточно, где-то в тумане мозга всплывает кухня, острый перец, тетка привезла из Абхазии, «Аджика огонь», банка красная, нашел ее, чили сушеный, острый как бритва, раздавить надо, беру нож, тупой, черенок липкий, давлю стручки на доске, пыль едкая в нос бьет, чихаю, глаза слезятся, кайф, вот он, порошок адский, насыпаю в ладонь, красный, как его кровь, подхожу к нему, он лежит без движенья, только всхлипывает, «Вот тебе, педик!» — засовываю горсть перца ему в задницу, глубоко, пальцем, втираю в разорванную кожу, в мою сперму, и… тишина на секунду… а потом он взрывается, как будто его режут заживо, крик такой дикий, нечеловеческий, что стекла задребезжали, он извивается на полу как червяк на сковородке, руками хватает зад, катается, бьется головой об пол, «Горит! А-а-а-а! Мама! Горит!», а я стою и смотрю, и смех душит, икаю от водки, это же так смешно! Горит у него в жопе! Адское пламя для маленького педика! Он орет и орет, и этот крик… он проникает в мозг, сверлит, становится невыносимым, перекрывает даже мой смех, «Заткнись!» — ору я, но он не слышит, заливается визгом, как поросенок под ножом, «ЗАТКНИСЬ!» — тащу его за волосы по полу, скользко от крови и перца, волоку в ванную, холодный кафель, запах хлорки и сырости, он все орет, брыкается, но сил уже нет, я открываю крышку унитаза, вода желтоватая, пахнет ржавчиной, сую его голову туда, лицом в эту вонючую жижу, «Дыши сука! Дыши!» — ору и давлю на затылок, его тело бьется в конвульсиях, руки хлещут по воде, брызги летят на стены, на меня, я чувствую как он задыхается, пузыри идут со дна, глотает эту гадость, и спускаю воду, ЖУР-ЖУР-ЖУР, поток холодной ржавой воды бьет ему в лицо, заливает рот, нос, он захлебывается, пытается вырваться, но я сильнее, держу, спускаю еще раз, ЖУР-ЖУР-ЖУР, вода крутит его волосы, заливает уши, его тело дергается все слабее, пузырей меньше, почти нет, руки безвольно шлепают по воде, я держу… держу… чувствую как сопротивление уходит, как он обмяк, тяжелый, как мешок, спускаю воду в последний раз, ЖУР-ЖУР-ЖУР, и отпускаю, голова его с глухим стуком падает на дно унитаза, лицом в воду, не двигается, только вода чуть колышется, тишина, наконец-то тишина, только капает кран и мое тяжелое дыхание, отражение в зеркале над умывальником — чужое лицо, красное, потное, глаза безумные, пустые, глядят на меня, я отворачиваюсь, устал, чертовски устал, ноги подкашиваются, тело ватное, водка и адреналин отступают, оставляя пустоту и тошноту, выхожу из ванной, оставляя его там, в полумраке, с головой в унитазе, вода тихо капает ему на спину, на кровавые полосы, иду в зал, падаю на диван, воняющий табаком и потом, смотрю в потолок, где трещина как молния, слушаю тиканье старых часов в углу, тик-так, тик-так, как будто ничего не случилось, как будто все сон, пьяный бред, но запах крови и перца въелся в ноздри, въелся в кожу, и где-то там, в ванной, тишина, полная, мертвая тишина, только кап… кап… кап… воды на кафель, и я закрываю глаза, проваливаясь в черную липкую яму, где нет ни скуки, ни криков, ни этого дурацкого скрипа половиц, только пустота, и пятно крови на ковре, медленно расползающееся в форме медведя, гнилого медведя из глуши.