Незабудка твоего имени

Каария опустился коленями на пол, опираясь о стену. Кашель тяжелой рукой сдавливал горло, не позволяя вдохнуть. Мужчина жмурился, пытаясь мысленно считать до десяти: обычно хватало туда-обратно и приступ проходил. Сейчас Йере казалось, что у него галлюцинации, или по меньшей мере лихорадка. На его ладони лежал маленький светло- голубой лепесток, покрытый капельками его собственной крови. Незабудка? Сердце пропустило удар, а в следующее мгновение забилось с утроенной силой. Незабудка??? Короткая стрелка настенных часов давно перевалила за полночь, а мужчина до сих пор не ложился. Сидел на полу, поджав колени, и разглядывал грязный лепесток на ладони. Незабудки всегда напоминали о нём. Ха. Иронично. Он давно отпустил мысль о незаконченной карьере певца, давно смирился с надвигающейся смертью, давно попрощался с любимым микрофоном и оставил несколько подписанных пластинок под кроватью в студии. Но он не был готов отпустить его. Номер с завидной скоростью нашелся в телефоне отточенным движением, и послышались размеренные гудки. Йере вжимался затылком в холодную стену, чувствуя, как слезы выступают в уголках глаз — не от боли, не от страха, даже не от кашля. От отчаянной, рвущей на куски пустоты. Он понимал, что Марко, скорее всего, не поднимет трубку. Он слишком гордый. Слишком упрямый. Йере и сам не знал, когда всё так перекосилось. Когда их стычки перестали быть игривыми, когда взгляд Марко стал острым, как осколки стекла, и когда Йере начал замечать, что скучает даже по этим колкостям. Три гудка. Четыре. Пятый обрывается на середине, и наступает тишина. Сердце пропускает ещё один удар. — Алло? Голос чуть охрипший от сна. Недоверчивый, почти раздражённый. Йере сжимает трубку вспотевшей ладонью, не в силах заговорить. Всё внутри переворачивается, и новый приступ кашля разворачивается лавиной. Он отворачивается, чтобы не задохнуться прямо в трубку, и чувствует, как ещё один лепесток — нежный, хрупкий — падает на пол, смешиваясь с каплями крови. — Йере?.. — Голос становится настороженным. — Что с тобой? Он выдыхает. Тяжело. Как будто вытаскивает из себя всё, что прятал. — Я, кажется… ничего. — Его голос дрожит. — Просто… хотел услышать твой голос. На том конце молчание. Тягучее, вязкое, его можно резать ножом. — Ты серьёзно звонишь среди ночи… просто так? — Марко говорит слишком ровно, и это пугает. Йере опускает глаза. Лепестки на полу — свежие, светло-голубые, почти светятся в тусклом свете уличного фонаря. — Прости, — глухо говорит он. — Я… не должен был. Он тянется, чтобы сбросить звонок — быстро, как плёнку из воспоминаний, которую невозможно больше смотреть. Но голос Марко раздаётся раньше, чем палец дотрагивается до экрана: — Подожди. Йере замирает. — Ты в порядке? Он хочет сказать «да», но вместо этого — тишина и сорванный вдох. — Йере… ты плачешь? Он стискивает губы. Не в силах отрицать. Он дрожит, ладонью прикрывая рот, и впервые за долгое время слёзы текут свободно — горячие, бессильные, беззвучные. Он сжимает трубку, будто от этого может быть ближе, будто голос на другом конце провода может стать спасательным кругом. — Посиди со мной, пожалуйста… — вырывается из него, и голос ломается. На пол падают ещё несколько маленьких лепестков. — Завтра даже вспоминать тебе ничего не буду, обещаю! Пауза. Только дыхание, его — рваное, Марко — сдержанное. Что-то там, на том конце линии, меняется. Он слышит, как тот тихо выдыхает, и этот звук почему-то пронзает сильнее любых слов. — Я никуда не иду, — наконец говорит Марко. Мягко. Почти шепотом. — Просто дыши. Я с тобой. Йере прикрывает глаза. Слёзы текут свободно, оставляя влажные следы на щеках, и впервые за весь день — за всю эту грёбаную вечность — он позволяет себе выдохнуть не до боли, а до покоя. Игнорируя пронзающие внутренности стебли. — У тебя голос сонный, — сипло говорит он. — Прости, что разбудил. — Уже не сплю, — отвечает Марко после короткой паузы. — А ты… давно не спишь? — Кажется, с тех пор, как мы поссорились. Марко ничего не отвечает, но его дыхание становится тише. Словно тоже чувствует — как хрупко сейчас всё, как просто можно снова сорваться в тишину. — Скажи что-нибудь, — просит Йере. — Любое слово. Я просто… Я боюсь заснуть. — Барашек, — внезапно говорит Марко. — Что? — Ну… ты же сказал «любое слово». Вот тебе слово — «барашек». Милый, упрямый, с пушистой головой. Йере хрипло смеётся. По-настоящему. Впервые. — Это ты сейчас про меня? — Возможно, — говорит Марко. — Но я бы не стал утверждать. Суд может использовать это против меня. Тишина вновь заполняет эфир, но уже не гнетущая, а мягкая. Почти уютная. — Спасибо, — шепчет Йере. — За что? — Что остался. — Просто… ложись спать, Йере. Всё остальное — потом. Мужчина послушно укладывается на бок, обнимая подушку. Телефон сжимает в руке, будто Марко всё ещё здесь, рядом, на расстоянии дыхания. Он не спрашивает, останется ли тот на линии — и так уже знает ответ. «Потом» может и не наступить. — Доброй ночи, — говорит он. Марко вздыхает. Глубоко. Словно борется с чем-то внутри: — Спокойной. Спи. Йере закрывает глаза, прижимая телефон к щеке. Воздух в комнате кажется чуть теплее, хотя окно всё так же приоткрыто. Он чувствует, как сердце, забившееся от страха, медленно находит ритм — под присутствие, под то, что всё ещё можно услышать его дыхание через динамик. Слёзы пересыхают на щеках. Пальцы расслабляются. Тело постепенно проваливается в сон — колючий, сдавливающий, и беспокойный.

***

Постепенно одинокие лепестки превращались в небольшие цветки. Мужчина физически чувствовал, как силы медленно, но верно покидают его. Очередная попытка распеться заканчивается новым приступом кашля. Каария соврал бы, если бы сказал, что привык к раздирающим горло соцветиям. Работать он давно начал один, для собственного спокойствия. Медленные однотонные дни в студии сменялись с завидной скоростью, приближаясь к неизбежному. Временными радостью и облегчением ставали дни, когда они с Марко выходили гулять. От былой вражды остались разве что глупые шутки, мужчины многое нашли друг в друге. Иногда они ходили за кофе, прогуливались набережной и заваливались к кому-то на студию смотреть тупые комедии. Иногда сидели в недорогой кафешке, обсуждая недавние новости. Иногда просто молчали. И в этом молчании было больше доверия, чем в десятках разговоров. Йере запоминал эти моменты, будто знал — ему останется только это. Пальцы, сжимающие картонный стакан с кофе. Линия подбородка, чёткая в свете заходящего солнца. Неожиданно искренняя улыбка, от которой в груди становилось тесно. Тесно не от цветов. От тепла. Он боялся, что это счастье — временное. И был прав. Последние дни Марко начал писать реже. Иногда — пропадал на сутки. Иногда — отвечал коротко. Йере не спрашивал. Не тянул. Он боялся услышать правду, которую и так уже знал. Сегодня — третий день тишины. Он снова приходит в студию, включает микрофон, запускает старую демку, чтобы попытаться спеть хоть строчку. Но голос предаёт его. Вместо вокала — кашель, и вместе с ним — лепестки. Цветы вырываются из горла, багровые в середине, словно свежие раны. Хотя на самом деле раненые не они. Йере с трудом добирается до дивана в углу. Пальцы дрожат. Глаза жжёт. Он закрывает лицо руками и думает, что это не болезнь. Это — он сам. Это его боль, превращённая в лепестки, которые никто не должен видеть. Он хотел бы, чтобы Марко знал. Он хотел бы, чтобы тот снова позвонил. Он хотел бы… чтобы хватило ещё одного дня. Стук в дверь студии раздался настолько тихо, что Йере сначала подумал — показалось. Он не отреагировал. Лежал на том же диване, с пустыми глазами, пялясь в потолок. Слушая, как собственное дыхание иногда сбивается на хрип. Стук повторился. Решительнее. Мужчина с трудом поднялся, придерживая грудь, где только что утонул новый приступ. Движения медленные, как в воде. Ему было безразлично, кто там. Почта. Курьер. Смерть. Когда он открыл - сначала удивился. Марк стоял в дверях, с той самой невнятной, нервной мимикой, которой Йере не видел уже неделю. У него был усталый вид — синяки под глазами, растрепанные волосы, напряженные плечи. – Ты… – Не отвечал, – перебил Марко. Голос немного дрожал, но не срывался. – Я… понял, что не могу больше сидеть и ждать. Йере открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Воздух в легких перехватил очередной приступ кашля. - Можно?.. - Марк кивнул в сторону студии, будто просил разрешения войти не в помещение, а в жизнь. Йере кивнул. Едва заметно. И отступил в сторону. Марко вошел и остановился, заметив бумажный стаканчик на столе, разбросанные черновики, листы исписанные строчками песен, микрофон и… лепестки. Маленькие, хрупкие, с краями, смоченными кровью. — Это… ты все это время..? — Он не договорил. Слова застряли в горле. Йере сел снова. – Я не хотел, чтобы ты видел. – И что теперь? Йере улыбнулся – тонко, страшно. Безразлично. – Теперь ты все видишь. Марко не отвечает сразу, просто стоит, и смотрит на него с той же странной смесью злобы, жалости и чего-то еще. Не поддающегося объяснению. Проходит мимо, садится на краешек дивана — осторожно, будто боится сломать Йере еще больше. – Почему молчал? Думал, что пройдет? Йере пожимает плечами. Губы сжаты, в глазах - пустота. – Пройдет. Или я. Пройду. Тяжелая пауза. Такая тишина бывает только между теми, кто слишком хорошо знает друг друга. Но почему-то они снова молчат. — Ты дурак, — тихо говорит Марко. Без злости, без обиды. - Огромный, сказочный идиот. Йере едва улыбается. Измучено. – Возможно. — И я… — Марко проглатывает остаток слов. Рука тянется к Йере, будто пытаясь утешить, но останавливается на пол пути. - Я не знаю, что сказать. — Тогда ничего не говори. Марко смотрит на него долго. А потом молча подвигается поближе, их плечи едва касаются. Берет одеяло со спинки ближайшего стула, и укрывает их обоих. Йере прислоняется к нему, как к теплу, которого не чувствовал неделями. Прикрывает глаза. – Я не выдержу еще одну ночь, – шепчет он. Марко не отвечает. Просто укладывает ладонь на его руку — легкое, осторожное прикосновение. Йере заснул быстро — как засыпают люди, истощенные до костей. Движения стали мягкими, дыхание ровным, тяжелым. Марко остался ещё немного, наблюдая, как его грудь медленно вздымается под одеялом, как постепенно расслабляются пальцы. У него болело все внутри. Но он не имел права оставаться. Не сейчас. Он боялся, что если останется - скажет то, чего говорить пока не имеет права. Марк поднялся тихо, как тень, и ещё раз взглянул на Йере. А потом ушел.

***

Следующее утро началось с боли. Йере проснулся от кашля. На этот раз — не привычного, сухого, с надрывом, а глубокого, вырывающего внутренности. Что-то мягкое и влажное упало на пол. Еще один – нет, несколько лепестков. Он сел, держась за грудь, и увидел их. Нет. Не лепестки. Полноценные цветы. Целые соцветия. Маленькие голубые незабудки, как живые, с тонкими стеблями и дрожащими краями, все еще покрыты кровью. Ему стало страшно. Руки тряслись, когда он прикасался к горлу, словно пытаясь почувствовать - есть ли еще голос, есть ли хоть немного времени. Но что-то подсказывало: это последний день. Его последний. Йере не плакал. Не кричал. Просто лег назад, спокойно, давно смирившись. Окно приоткрыто, и воздух с улицы пах весной. Все, что он мог – это вдохнуть еще раз. В голове был только один голос. Один образ. Его. Ему хотелось сказать: "Я любил тебя". Прошептать в темноту с надеждой, что его услышат. Но было уже поздно.

***

Дверь отворилась резко. Не стук. Не пауза. Просто и с размаху. – Йере?! — голос Марко сорвался с порога. – Ты здесь? Йере не шелохнулся. Не было сил. Но глаза открылись. Медленно, словно во сне. – Я здесь, – прошептал он. Едва слышно. Марк в мгновение стоял рядом. Колени опустились на пол, руки на его щеках. – Черт… – голос сломался. – Почему ты мне не сказал? Почему не позвал? Йере улыбнулся. Совсем измучено. Устало. – Потому что я думал, ты не придешь. Марк дрожал. Во всем — в голосе, пальцах, которые касались Йере. Во взгляде, остановившемся на голубых цветах, разбросанных по полу. – Ты не можешь так. Не можешь просто лечь и ждать, – прошептал он, хрипло. – Ты не можешь умереть. Понял? Йере смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. – Я устал. Это все. – А я нет. Я не устал, Йере! Я только понял, что без тебя мне… – голос сорвался. – Мне пусто. Мне ужасно. Он опустил голову, прислонившись лбом к его лбу. Йере закрыл глаза. – Почему ты молчал? Почему ты выбрал боль, а не меня? – Потому что давно уже не верю. Что ты можешь… – Любить? Тебя? – Марк поднял взгляд. Глаза полные слез. – Но я люблю. Слова зависли между ними. Сначала тишиной, а потом взрывом. – Я люблю тебя, Каария. Давно уже. С самого начала, наверное. Просто был слишком горд, слишком упрям, слишком тупой, чтобы признать. А теперь… – Прости, – прошептал Йере. Голос у него был слабый, глаза застелены пеленой слез. – Я люблю тебя, Йере. Слышишь? Тупоголовый кретин! Я тебя люблю. Не уходи! Марк схватил его за руку — сильно, почти больно. Его лицо в слезах. Он прижался к Йере, укрывая его теплом, объятиями, словно мог удержать саму жизнь. Какие глупые. – Дай мне шанс. Попробовать быть рядом. Хотя бы попытаться… тебя спасти. Йере закрыл глаза. Впервые не от боли, а от того, что не верил, что это настоящее. Сердце пропустило удар. Потом ещё. А потом забилось сильнее. И вдруг он почувствовал: дышать стало легче. Марк замер, глядя, как грудь мужчины поднимается уже без судорог. - Йере?.. Йере, Господи! Скажи что-нибудь! – Я… живой, – прошептал тот. И сам не поверил. На пол медленно упал последний нежный голубой лепесток – чистый, без крови. Последний.

***

Весна окончательно укрыла собой город. Воздух пах солнцем, кофе из окон, выпечкой и чем-то новым. Легким. Они сидели на старой скамейке у воды. Никто не торопился. Марко держал в руке бумажный стакан с капучино, а другой обнимал Йере, прижимая его к себе. Йере выглядел бледным, но живым. Впервые за месяцы — живым по-настоящему. Без цветов в горле, без страха в глазах. Без раздирающей боли. — Не думал, что буду скучать по нашим посиделкам на набережной, — пробормотал он. — А я не думал, что когда-нибудь буду говорить «я люблю тебя» человеку, с которым устраивал медиавойны, — усмехнулся Марко. Йере засмеялся. Легко, расслаблено – так, как не смеялся давно. Затем взглянул на мужчину снизу вверх, впитывая его эмоции. – Спасибо, что пришел. – Я всегда приду, – ответил Марко, поцеловав того в удачно подставленный лоб. — Даже если ты снова начнешь скрывать от меня свои надломленные поэтические строчки. Йере закатил глаза: — О, Боже, опять эти твои шутки… – Это не шутки, это язык любви. Ты привыкнешь. Они еще долго сидели. Будто и не было ничего — ни тишины, ни цветов, ни пустоты. Только два человека, наконец признавшие, что не хотят друг друга терять. Йере посмотрел на небо - такое светлое, прозрачное. И подумал, что теперь уж точно не забудет. Ни себя. Ни Марко. Ни того, как важно — дышать полной грудью, когда кто-то держит тебя за руку.