Фотограф

Марко очень любил фотографировать Яна, ловил какой-то комический кайф от этих съемок. Нет, он в целом любил фотографировать, особенно людей, но тут было что-то другое, эта была просто... Искра, буря и "Да, вот так хорошо, ещё голову запрокинь немного". Как только у Марко появился фотоаппарат, его первой мыслью стало желание сфотографировать друга. Вот они и устроили домашнюю фотосессию, и Ян оказался самой лучшей моделью, что вообще можно было себе представить: был всегда до безумия сногсшибателен в кадре, выполнял все просьбы фотографа, даже самые несуразные вроде "посмотри в камеру так, будто хочешь раздеть взглядом", и никогда не спрашивал ничего лишнего. Более того, ему самому нравился результат, Марко он хвалил, а тому было ещё лучше от этого. И описать это было невозможно - просто Розмановски будто одним своим существованием приказывал смотреть на него и не отводить взгляд, что Бошняк и делал, не сопротивляясь. А теперь у него ещё и предлог появился - бесконечные фотосессии, которым конца не предвиделось - Марко все время хотелось фотографировать, ещё больше и откровенней, а Яну хотелось быть сфотографированным, чувствовать на себе взгляд друга, пронзающий и серьёзный, но восхищённый. Это было как наркотик - сильные эмоции не пойми от чего. Когда фотограф оставался один на один со своими снимками, он порой не мог поверить, что ему так повезло. Такое чудо дивное он видит своими глазами и фиксирует на плёнку. Если бы у него спросили, кто самый красивый человек на земле, он бы ни секунды не думал над ответом. Ян тем временем чувствовал себя не менее странно, начал замечать за собой странные действия. Нет, он уже не просто позировал или иногда кривлялся, он себя выставлял на показ. Даже не перед мифическими зрителями фотографии, а именно перед фотографом. Порой ему хотелось, чтобы Марко отодвинул фотоаппарат от своего лица, а ещё лучше, вообще выкинул и просто смотрел. Сам. Не через объектив, своими глазами. Смотрел и наслаждался. Потому что Розмановски знает, что он наслаждается, это чувствуется. Так продолжалось долго. Когда Ян пробовал в своей внешности что-то новое, он всегда спрашивал друга "А так тебе нравится? Красиво?", но через пару мгновений обыкновенно добавлял "для фотографий", как бы маскируя свой вопрос к Марко как к парню, под вопрос к нему как к фотографу. И тот игру принимал, отвечая "Да, мне очень нравится. Это очень красиво.", и добавлял чуть позже "Получится на снимках". В их общении что-то поменялось, и менялось всё больше и больше после каждой фотосессии. "А ты бы смог... раздеться немного для кадра?" - то, что сказал однажды Марко, просто репетируя, даже не подозревая, что он говорит вслух. Честно, он и не планировал особо такое спрашивать, но протяжный с ухмылкой на губах ответ "Возможно" его более чем устроил. А потом начался вообще хаос: постепенно на фотографиях становилось все меньше и меньше одежды. Бошняк даже замотал как-то свою модель в полотенце, потому что не готов пока был для полного ню на снимках. Но это самое полотенце раздражающе и с вызовом будто сползало и спадало слишком часто. Иногда, по необъяснимым причинам, Ян не поправлял его сам, а завороженно смотрел на фотографа. Тогда это приходилось делать Марко, неловкими движениями он задевал пальцами тело друга и не мог скрыть румянец на щеках. Потом они сидели на полу и рассматривали результат. Фотографии, конечно, вновь получились просто невероятными, за что Розмановски нахвалил творца сильнее, чем обычно, даже немного переборщил. Или не немного. - Это так охуенно, что я бы тебе прям щас отдался. - Конечно же, думал Марко, это было сказано бездумно и на эмоциях. Но Ян так опасно и двусмысленно шепнул в ухо конец фразы, что в голову приходили всякие разные мысли, картины и фотографии. Фотографии... А потом фотоаппарат всё же пришлось отложить, прямо как хотел парень, завернутый в одно лишь полотенце, так удачно оголившее весь его торс. Всё дело в том, что после этой фразы Бошняк посмотрел в глаза своей музе, что находилась в сантиметрах от его лица и просто не сдержался. За долю секунды обеими руками взял лицо и впился своими губами в чужие. Да так сильно и страстно, что аж повалил того на пол. На поцелуй ему отвечали также - с желанием, с вожделением. Ян крепко сжал кудри фотографа на затылке, и продолжал сжимать, пока Марко уже перешёл на шею, то ли кусая, то ли целуя. Просто Розмановски весь был таким податливым и подчинённым, а ещё красивым до ужаса, что его просто хотелось съесть порой. Поцелуями и укусами постепенно покрылись и плечи Яна. А потом ключицы, грудь, живот. Пока он шумно вдыхал воздух в лёгкие, фотограф окончательно скинул полотенце, открывая миру совсем голого и от того беззащитного парня, что так хорошо извивался от чужих рук. Если бы у Марко было чуть больше двух, он бы обязательно сфотографировал каждый дернувшийся мускул на лице своей модели, ведь даже в этом, особенно в этом, видел самое настоящее искусство. Как там Фет писал? "Ряд волшебных изменений милого лица"... Ян то открывал глаза, что жмурился, что запрокидывал голову, открывая покусанную шею, то осмеливался посмотреть вниз, на то, что бессовестный фотограф творит с его телом. А ведь он не врал. Действительно фотографии охуенные были. Действительно отдался. И ничуть об этом не жалел, ведь теперь всё то восхищение в глазах Марко удалось прочувствовать в полном масштабе, чего они оба так хотели. Никакое полотенце на съемах больше не требовалось - границы дозволенного стёрлись окончательно, а кадры стали выглядеть абсолютно непростительными и нецензурными. Фотограф видел музу, фотограф восхищался ей и любил её. А муза в ответ фотографа, восхищалась восхищением и давала ему делать после и во время съемки с собой всё, что тот пожелает. Границы и вправду стёрлись окончательно.