Марнское чтиво

Пояснительные комментарии:

      Далее собраны отрывки рукописей, вероломно выкраденных мааси Альшари (рода Сарнисси) из недр Марнской библиотеки. Представляют собой образец низкопробной, легкомысленной, малодушной, гривогранной литературы, исчертанные лапами наиничтожнейших обитателей Империи.       Не рекомендуются к чтению благородным дочерям и сынам Сунгов.       Возвращены в родное лоно на 811 год Эры Империи. Виновная наказана по всей справедливости (публичной поркой при отогнутом хвосте — о славься воля Ваала).

Подписано:

преподобная Ваалу-Ирмайна, благородная и всеведающая

хранительница знаний Марны,

811 Э. И.

Стамп

Отрывок первый: Разрывая круг

             Пещера, куда Ваалу-Харана привела обезумевшего льва, находилась в отдалении от измеченных и истоптанных троп. Здесь, в совершенном уединении, в прохладном полумраке тесных сводов, она могла быть полностью уверена, что к ним не наведаются нежданные гости: земли эти были чуждые, враждебные, непокорённые, и о её убежище успели прознать лишь несколько старших сестёр — и все они были в заботах и хлопотах; ни о каких праздных прогулках сейчас и речи не шло.       Особенно, после того случая с шаманаей.       Льва следовало успокоить в уме и утешить в чувствах. В этом не было никакой дани красоте, либо же извилистости слова — Ашаи-Китрах редко позволяли себе напрасную болтливость, они говорили по истинности, по существу, и лишь о том, чему действительно следовала их воля, ведь несли они волю Ваала, ведь смотрел он на них, как на тех, что были избраны им, что были примером, образцом для прочих, для остальных.       Так считала и молодая львица.       Успокоить самца могла сон-трава, утешить же — лишь она сама, тёплая и нежная Ваалу-Харана. Осторожно приблизившись к несчастному, она мягко опустила лапу ему на загривок, приглаживая, словно львёнка. Её чувство матери боролось с чувствами самки.       — Как ты, Свайо? — промурлыкала она, ласкаясь и притираясь о него, точно в первой любви.       — Вижу страх! Вижу страсть! — дёргал мордой из стороны в сторону лев. — Вижу жажду…       — Не будет никакого страха, Свайо, — мягко потёрлась о него Ваалу-Харана, оставляя лёгкий, почти воздушный поцелуй на шее. — А вот страсть будет. И жажду твою мы утолим. Утолим всю. Непременно. Теперь ложись. Вот так. Осторожно. Тут стихией накрошено — не поранься, — она отбросила несколько колючих камешков в сторону и помогла льву опуститься на бок.       Её язык ловко проследовал по плечам и животу самца, остановившись у склоченного междулапья. Свайо ещё не был ринасу, но ведь и сама она совсем недавно стала хаману, да и кого могло это потревожить в столь тихом и неприметном месте? Кроме того, правило это, казавшееся многим незыблемым, извечно нарушалось теми, кто имел над ним власть, будь то Лапа Ваала, кто-то из мугангов или старшие львы совета.       Так, Ваалу-Харана вспомнила, как оставшись в одной неприметной пещере на тихую ночь, она проснулась от того, что влажное естество властителя прайда Йонурру начало жадно тереться о её губы, оставляя неприятный, немного саднящий аромат.       «Бери его!» — приказал он тогда ей, строгий и страшный.       И она взяла, боясь воспротивиться, боясь его силы. А потом он взял её. Раз, ещё раз, а затем ещё, и ещё, пока всецело не пресытился её нежным молодым лоном. И пока он это делал, алчно капая слюной, злобно кряхтя, царапаясь и неряшливо вороша её изящное, грациозное тело цвета топлёного солнца, она молилась, мысленно молилась Ваалу, упрашивая его о прощении, взывая к его милости.       И милость пришла. Никто не узнал об этом инциденте. Никто не прознал о позорном падении той, что ещё не стала хаману. А она… конечно, она могла и должна была, как истинная дочь Ваала, сообщить остальным сёстрам и самой Высокой Матери о столь кощунственном попирании всех сунгских традиций и ритуалов, но ум же ясно подсказал, что от этой истины не будет хорошо ни ей, ни самому льву. Да и жить в статусе опороченной, пусть и по чужой воле, пусть и по воле самого муганга, ей совсем не хотелось, ведь это почти наверняка лишило бы её всякой надежды, безобразно и необратимо изгрязнив всю репутацию истинной Ашаи.       Харана хорошо запомнила, сколь самодовольна и горда была морда правителя Йонурру, когда спустя всего луну лев прокусывал ей ухо, определяя в хаману перед всем прайдом. Тогда они — и только они — знали сколь грязен и лжив был этот ритуал, сколь омерзительно липка была эта тайна, и пока одна в ней утопала, другой ею истинно наслаждался, считая одной из своих неисчислимых трофеев. Наверное, Ваалу-Харана и вовсе бы сошла с ума с такой правды, а затем убежала бы к пруду, чтобы с горечью утопиться, но в одну ночь, во время очередной молитвы, ей пришло безмолвное знание: то была тихая печаль мира, в котором суть её — стать верной и смиренной, и ведать о себе не как о чём-то личном, но как о лике судьбы, предначертанной ей самим Ваалом.       И конечно всю ту луну перед принятием властитель Йонурру ещё не раз находил её, чтобы с новым удовольствием истерзать все священные устои. Тогда это было насильно: чаще всецело, иногда — отчасти. Теперь же юная Ашая могла делать это по своей воле, следуя лишь скользкому пути сестринства.       — Там-там, Свайо, — совсем по-грудному промурчала она, клубком пушистясь у его лап и глубоко вдыхая запах пряного естества молодого, изголодавшегося по самке льва. — Сейчас тебе будет хорошо.       Лев чуть вылупил глаза, но ласке отдался, закидывая голову и комично раскрывая беззвучную пасть. Взяв на язык ещё незнакомую терпкую плоть, Ваалу-Харана прошлась по ней сверху донизу, собирая солоноватый сок, пробуя его на вкус, вдумчиво сравнивая и сходясь на выводе о том, что несмотря на всё своё безумие, Свайо оставался самым преобыкновенным львом.       Она любила утешать покалеченных, либо истерявших разум. Другие сёстры считали это действо тайно-тайным, исключительно табуированным, абсолютно запретным, и лишь самыми тонкими полуоттенками слов ведали о собственном опыте. С этих самых слов хаману-Харана поняла, что там редко водилось нечто большее, нежели быстрый и брезгливый «поцелуй пастью», и ей было до жути больно и тоскливо с этого знания, ведь видела она в этом малодушие, какую-то странную жадность чувств, которая не должна быть свойственна той, что всю свою жизнь ведётся под Ваалом. Помня и скорбя об этом, она преданно, даже фанатично следовала своему делу, отдавая подобным покинутым душам всё, что только имела. И это было не одним лишь жестом доброй воли и сочувствия — хотя львица велась в первую очередь именно им — но ещё и желанием заполучить уникальный и необычный опыт, который в иных условиях, при пребывающем в здравом уме самце, она бы не решилась испытать никогда.       И вот перед ней лежал Свайо: безвольный и беспамятный, беспомощный и безнадёжный, брошенный самим миром в клыки судьбы — и в его глазах отражались лишь ужас и чернь мироздания, которые следовало незамедлительно потопить в любви. Ученица Ашаи знала, что с этим самцом можно было делать всё, что пожелается душе и Ваалу, и он не воспротивится, не озлобится, не осквернит молодую львицу словом, равно как и не обвинит в легкомысленном малодушии. А спустя несколько дней, если… когда он вернётся в чувство, всё случившееся безнадёжно изотрётся из памяти вместе с горьким опытом безумия. А что не изотрётся — то с завидной безупречностью выветрит сон-трава.       Молодая хаману опустилась ниже, к слежавшемуся мешочку львиной силы, опасливо прячущемуся под довольно завидными пушистыми ножнами. Тихонько возмурчав, она со всей сладостью приняла его в себя, облизывая и обсасывать то один, то другой семенной орешек, отмечая, что на вкус те были чуть мягче, чем у Лапы Ваала и чуть кислее, чем у муганга Йонурру. Глядя, как выкатывает глаза молодой сунг, Харана слегка улыбнулась. Теперь она поочерёдно сжимала и слегка прикусывала свою добычу в пасти, зная, как нравится всякому самцу подобная игра.       Колышек Свайо выглянул наружу в полный рост, его шипованная плоть хищно поблескивала в лучах солнца, едким светом пробивавшегося сквозь всесущие пещерные щели. Щели Ваалу-Хараны тоже начинали блестеть от влаги. Она находила странное удовольствие, когда делала «поцелуй пастью» этому безумному льву, словно по какой-то глупости судьбы ей пришлось отдаться самой жалкой и никчёмной душе мира, будучи самой важной и неприступной.       Когда ей случалось оставаться с хозяином всех сунгов, она тоже влажнела, но уже совсем по иной причине — ведь отдаваться избраннику самого Ваала, абсолюта всех её абсолютов и солнца всех её горизонтов — виделось ей наивысшей и наищедрейшей наградою жизни, да и, признаться, сам Мирэмай-Халу мог становиться весьма властным и грубым львом, когда речь заходила об уединении с самкой (по обыкновению, в моменты, когда ему докладывали плохие вести), так что иного выхода, кроме как с удовольствием ласкать и подчиняться, у неё попросту не оставалось.       С мугангом и вовсе не ведалось обходных троп. Даже после принятия он не оставлял её в покое, наведываясь порою чуть ли не каждую ночь, принуждая отдаваться, быть его послушной львицей, и она прилежно исполняла все его указания, ласкаясь и стыдливо влажнея, когда требовалось. А спустя несколько лун она окончательно перестала видеть в этом волю Ваала и попросилась в другой прайд.       Заглотив и обвив тёмными губами столь желанное естество, она стала медленно прохаживаться по шершавой плоти, смакуя то самый кончик, то принимая в горло до тех пор, пока на небесных глазках не проступали слезы, а выведенные под ними полосочки хирайи не расплывались в разводах. И она смотрела на льва, смотрела в любви и страсти, то тихонько урча, то сладко причмокивая, пока не сумела сорвать с его пасти сдавленный стон и сокрушительную дрожь, пока ручей его липкой влаги не брызнул за золотистые щёчки Ашаи.       Она принимала этот дар, жадно упиваясь, испытывая на языке так долго, как только могла, а затем даже прикрыла глаза, чтобы лучше прочувствовать за его солоновато-резкой сущностью род и наследие всех Ваал-Сунгов, от самого главного первольва до того безгривого, нерождённого, что носила в своём заботливом чреве молодейшая из хаману.       Тепло мира незримой дланью приласкало её загривок. Воодушевлённо заглотив всё, что было ей предначертано, Харана старательно облизала заляпанный колышек и мошонку льва, намереваясь предать их образцовому, гордому виду истинного сунга.       — Как чувствуешься, Свайо? — проурчала она совсем мягко и тихо, чуть истомлённая чувствами, чуть уставшая пастью. Она соблазнительно водила языком по заляпанным губкам, глядя своими бездонными, преданными, бескрайне-увлечёнными глазами на своего безумно-гривастого, гривасто-безумного воина.       — Львица сила! Львица страсть! — простонал тот, не в силах отвести взгляд.       Он был решительно пленён ею. Ему хотелось больше. Ему хотелось всё.       Юная Ашая облизалась, не оставляя и пятнышка от терпкого нектара самца. Она помнила, что в этой бесстыдной влаге — сила будущей жизни, и оттого оскорбительно проливать, и уж тем более стирать лапою даже самую малую её часть. Всё нужно брать внутрь, за всё нужно благодарить: и Ваала, и льва — ведь во всяком льве Ваал, а во всяком Ваале — лев.       Лев.       Её лапы нашли волю, она приподнялась, продолжая вглядываться в алчущие, желтущие глаза самца. Конечно, Ваалу-Харана и сама понимала, что смелому и сильному воину сунгов, даже такому потерянному и угнетённому, одного раза до смешного мало: словно пламя в сухой сезон, вкусившее первой сухой травы, тот только что обрёл волю к жизни, и вскоре возжелает познать её вновь, сильнее и ярче, быть может — и сам, без чьей-либо помощи. Наброситься, взять её, взять: и всю, и всюду.       — Терпение, Свайо, — слова эти шелестом ветра ласкали грубые, укрытые гривою уши, пока она направлялась к темнейшему из углов пещеры. — Сегодня Ваал благосклонен к тем, кто умеет ждать.       Добравшись до аккуратно разложенных панцирей, юная Ашая ласково провела по ним лапой, чуя лёгкое покалывание на кончиках нежно-бархатных подушечек. Выбрав тот, что отдавался ей большим теплом, она заботливо прижала его к себе, а затем припала грациозною волною о камень, устраиваясь боком — спиною к мёртвой скале, мордочкой — к живому самцу. Обыкновенно она держала хвост крепко поджатым к лапкам и всему, что таилось между ними, но сейчас было не «обычно», совсем не «обычно», и стыдясь, но полнясь верой, она вывела его нежной линией, и был он столь прекрасен, словно стебель молодого строфанта, чуть склонившийся на ветру. Пришлось чуть поправить верхнюю лапку, и теперь там будто бы и не виделось ничего, но если прямо присмотреться — то видно было абсолютно всё, и лев смотрел и видел, сквозь безумие видел, ведь и безумный не мог, не имел права такого не видеть.       Он смотрел и желал, алкал и лакал её, точно воду в бескрайней пустыне, то испивая, а то и съедая всю, от кончика причернённых ушек до острой, идеально прилизанной кисточки хвоста. И пока он смотрел, она не смотрела, но чувствовала, ведь не нужно было глаз, чтобы во всей силе ощущать его невидимые, почти царапающие прикосновения хищника, выжидающего своей щедрой добычи.       Вот так стыдясь и смущаясь, до ужаса горя всем телом, она примешивала густо-тёмную глинистую землю к свежесобранному соку хирайи. Сока этого было мало, очень мало, и был он редок и ценен — Ваалу-Харана вся измучилась и истоптала лапки, пока выискивала его на чужих землях — и всё же для своего ответственного, сакрального дела, для этого сунгошёрстного завоевателя чистой крови ей было не жалко ничего, совершенно ничего, и если бы даже пришлось потратить целую жизнь, чтобы насобирать ему целую пещеру панцирей с хирайей, если бы пришлось общипать каждый её куст во всём львином мире — она бы не сомневалась ни мгновения, лишь прочла бы молитву к Ваалу, чтобы тот благословил её в путь.       Тёмная краска получилась яркой и смелой. Юная Ашая бережно и влюблённо обняла панцирь, а затем приподнялась на лапу и с необычайной гибкостью свелась клубком, притягивая к себе стройный круп. Тихо урча, она вздёрнула бедро, да с такой грацией, что иной бы подумал:       «Наверняка её учили этому всю жизнь».       Окунув персиковый носик в смолистую смесь, она повела им к хвосту, к самому тайному и сокровенному, и с небывалым изяществом вывела тёмные, строгие кольца: сперва вокруг первой, первоважной для львицы-матери плоти, а затем и второй — что сотворена была для самых алчных и диких игр самца.       — Видишь кольца, Свайо, мррр? — томно и тихо проурчала она так, что даже под толстую и грубую шерстью самца смогли пробраться мурашки. — Иди ко мне, мррр. Иди и возьми их, Свайо, ведь они твои, только твои, мррр.       Чёрная капелька скользнула с кончика носа, чтобы разбиться о камень. Оставаясь преданной своей нежной, бережливой натуре, львица поспешила утереть лапою остатки сока. Проведя запачканной подушечкой по щеке, она оставила на ней тёмные, густые полосы. Такого ей прежде никогда не доводилось делать — Харана всегда немного стыдилась своего статуса, предпочитая подводить на мордочке совсем тонкие, аккуратные отметины львицы Ваала — но сейчас был особенный момент, и её воля неслась быстрее собственного ума.       Свайо уже поднялся и теперь мешкал, переступая с лапы на лапу. Ему всё это казалось нелепым и восхитительным одновременно, словно самый яркий и желанный сон вдруг наведался в тихой ночи. Он смотрел на львицу с таким голодом, какой только способен испытывать зверь, удручённый гривой, и лишь знание о том, что мир не может быть столь щедрым, не позволяло ему тут же наброситься и жадно изожрать свою добычу. Пятно на щеке взывало в нём к странным ощущениям и мыслям, он то помнил его всю жизнь, то видел впервые. То ему казалось, что его носила любящая мать, то — самая злостная, черстводушная самка на свете.       Ваалу-Харана терпеливо улыбнулась, она почуяла настроение льва. Её движения стали плавным изяществом. Она манила своего охотника хвостом, выгибаясь в спине так, чтобы тому было удобнее взять положенное, чтобы тот не растерялся и не поранился. Чуть поигрывая бёдрами, она выжидала его в себе, готовая принять туда, куда он только возжелает.       Ей хотелось ещё раз позвать его, утвердить, что всякий страх сейчас напрасен, но что-то глубоко внутри возвало к безмолвию, и тогда она лишь слегка обернулась, прижимая ушки и придавая своей мордочке вид — испуганный и жалобный:       «Ваал мой, я ведь совсем беззащитна, я не смогу дать отпор этому льву, я обречена на его власть… Ох, он же будет мучить меня всюду… Но может быть сжалится, хоть немного?.. Буду проситься, умолять его об этом…»       И, одновременно, смелый, вызывающий:       «И что же ты мне сделаешь, жалкая густогривистая душонка, ммм? Напомню: перед тобой гордая и благородная сестра Ашаи-Китрах, живая гордость во славу сунгов. Разумеется, не твоей пасти добыча — тебе-то, никчёмному, только и остаётся, что мечтать…»       Манящее и уютное, подведённое краской, ещё светленькое и тесное гнёздышко молодой львицы эффектно дополнялось едва приметной, но уже опытной щёлочкой под самым хвостом. Всё это так и призывало забыть о мыслях, забыть обо всём. В обычной ситуации Свайо непременно бы напрыгнул на неё сзади и жадно повалил, не рискуя упустить столь невероятную возможность, но сейчас он был совсем в ином состоянии, и от того мог поступить совершенно иначе.       Как именно? Это был уже другой элемент игры, который особенно нравился Ваалу-Харане. Эти внезапность, интрига, свежесть чувств и ощущений — они дополняли и без того новый опыт, делая его ещё более исключительным. Обезумевший и одичавший лев был способен задарить такие ощущения, какие не случилось бы найти ни с одним складномыслящим гривастым угнетателем, даже самым старым, извращённым приторной сладостью тысячи львиц.       Когда она услышала невменяемый хрип и движения — верный признак самца — то обмерла и слегка прищурилась, ожидая всякого, готовая ко всему. Жар ожидания отдался в ней влагою, манящее лоно затомилось в маслянистом блеске, лапы слегка задрожали — и в предвкушении, и в страхе.       Безликая тень хаоса окутала во мраке, а вслед за нею последовали нелепые, грубые движения зверя. Тот не прижался, но почти упал сверху, истошно притираясь у хвоста своим хищным, бессознательным клыком. Всё это время он бормотал нечто нечленораздельное себе под нос, капая слюною, кусаясь пастью.       Львица чуть потёрлась крупом и отвела в сторону хвост, помогая сунгу устроится поудобнее. Его тяжеленные, горою навалившиеся лапы болезненно прижали её собственные, но она не воспротивилась, принимая и это за часть игры.       Не воспротивилась она и когда острый кончик бесхитростной самцовой плоти скользнул выше привычного и приличного, притыкаясь и царапая тесную ухвостную плоть, куда полагалось входить лишь самым смелым и наглым.       «Ах ты какой… — издала громкий вздох львица, закатив глазки в страсти и соблазне. — Хочешь осквернить дочь Ваала вот так, вот там?..»       Подобный опыт не был чем-то необычным для юной хаману — в конце концов, от Лапы Ваала ни у одной сунгской львицы не оставалось секретов, и уж особенно у той, что рождена была ему служить. В сестринстве не особенно любили говорить об этом, предпочитая сводиться к истине, что Ашаи следуют пути Ваала одним образом, тогда как владыка Ваал-сунгов — совершенно другим, и молодой, красивой львице, несущей столь изящное и сакральное знание о природе вещей и самого мира, нету никакого резона отдаваться воле этого грубого, властного, до жути прямолинейного самца.       Однако Ваалу-Харана была отнюдь неглупой львицей. Она хорошо помнила, что Ваал — суть все сунги. А раз так, то в каждом сунге есть Ваал. А раз так, то в первом из сунгов Ваала куда больше, чем во всех остальных — ведь на то он и избирался их всеобщей волей. А раз так, то услужить ему, её совершенному властителю, благородному господину Мирэмаю-Халу — самая наивысшая цель и честь — ведь лишь вскармливаясь знанием опытнейшей из наставниц, вскармливаясь им, что молоком, можно, нет, не постичь — но ближе всего приблизиться к безупречности.       И она вскармливалась молоком Лапы Ваала, словно бы едва родившаяся слепенькая львёна, впитывая его всем сердцем и телом. Даже когда тот преступал правила, когда его алчный, налитый властью и кровью стержень нещадно вспарывал её трепетную, молющую плоть, а до принятия оставалось ещё несчётное число лун — она исправно сжимала клыки и пряталась под грязно-жёлтою гривой, рассуждая о том, что всякий сунгский закон обращён лишь к простым и незатейливым душам, владыка же Мирэмай-Халу может и должен их преступать, ведь ему виднее, ведь с ним говорит сам Ваал, ведь он обременён тяжестью его воли, как её нутро — густым, вязким семенем правителя всех сунгов.       Как бы то ни было, в уме молодой львицы уже давно поселилось осознание: даже у самых разных душ не бывает неправильного пути к знанию, если цель их едина и благородна. Впрочем, несмотря на подобные мысли, давалась под хвост она крайне неохотно, предпочитая чувствовать похотливого колючего самца в своём ином, куда более влажном и сокровенном владении. Даже сейчас: она могла одёрнуть круп, могла выскользнуть из подо льва, ощериться, обозлиться, угрожающе прорычать — но не стала этого делать, предпочитая идти во всяком пути до самого конца. Да и какой смысл в игре, если ты бросаешь всё при первом же неудобстве?       Когда судорожный, капающий вожделением стержень сумел забраться в упругий розовато-кожистый ромбик, львица впилась когтями в землю, понимая, что никакой пощады её не ждёт. Свайо дёргался над нею, мазал слюною и смазкой, его стручок отчаянно толкался в тесную плоть молодой львицы, царапая и распахивая шипами, натягивая глубоко и жгуче.       Сдавив клыки и преодолев первую боль, Ваалу-Харана слегка приоткрыла глазки, быстро и стремительно выдыхая в тон яростному мельтешению под хвостом. Она посмотрела на светлевший в отдалении проход, и от мыслей о том, что её могут застать здесь, в таком положении, под безумным львом, берущим её столь грязным и диким способом, её сердце взволновалось, междулапье завлажнело сильнее прежнего, а щёки так зарделись, что это можно было увидеть даже сквозь густую шёрстку.       Вдруг Свайо обмер, вцепившись в неё, точно в последнюю добычу. Его круп инстинктивно подрагивал, слюна опадала густой нитью на подведенные ушки молодой Ашаи. Он сделал это с ней. Он отдал ей своё нездоровое семя. Отдал туда, куда знал волю лишь владыка всех сунгов.       Тёмная страсть и эйфория овладели телом самца. Словно заворожённый, он рассматривал сверху загривок сдавшейся Ашаи, не смелясь поверить в свою удачу. Поначалу безумие лишь мучило, теперь же оно давало такое, чего никогда бы не случилось с ним в мире при самом ясном и смелом уме. В том, что всё случившееся — плод его искалеченного сознания, Свайо ни мгновения не сомневался, однако это ничуть не тревожило, даже радовало, ведь это значило, что теперь он сможет брать всё, чего только пожелает. Он будто бы очутился во сне, где себя понял и осознал, только сон этот обещался быть очень длинным и необыкновенно ярким, а ощущения от него оказались слаще всего, что только успелось изловить за жизнь. Давным-давно — пару дней назад, до встречи с той безжалостной шаманаей — Свайо думал о том, как это должно быть приятно и тепло оказаться внутри львицы (конечно, простой и обыкновенной, о сакральной плоти Ашаи он не смел и мечтать), теперь же понимал, что это не тепло, но подлинный жар, разносящийся приятным покалыванием от трепетных, исцарапанных им нутряных стенок самки, до самого ума, того места у загривка, куда в львячестве дует мама, и тело изводится сладкой, щекочущей дрожью. И нет, это было не просто «приятно» — это было всё.       Ему вдруг захотелось её облизать, искусать, изведать. Ваалу-Харана безропотно покоившаяся под гривою самца, тихонько замурчала, наслаждаясь этой нежданною лаской от того, кто ещё совсем недавно столь нещадно её истязал. Истомлённая, увлечённая не меньше льва, она совсем упустила момент, когда тот инстинктивно добрался до кончика её очернённых ушек, намереваясь опорочить и их. Опомнившись, Ашая попыталась увернуться и даже выскользнуть из цепкий объятий, но конечно было уже поздно — лев с остервенением ужрал всю свежую хирайю, дурея со вкуса молодой львицы.       — Ну вот, теперь ты меня низверг до простой сунги, — засмеялась Харана, млея от томительных укусов сперва у кончиков, а затем и на мочках ушек. — Плохой, Свайо, ой плохой!       Несмотря на всю тяжесть жизни подо львом, ей совсем не хотелось куда-то уходить, и потому она решилась на вольную хитрость, выскользнув из под самца, но лишь для того, чтобы возлечь в его тени. Перевернувшись на спину, выгнувшись телом, что молодой луной, Ашая томительно и игриво потянулась лапами к густой гриве, щуря глазки и чуть морща носик от сильного и терпкого аромата истинного сунга.       Ответом ей был взгляд дикого зверя, а затем множественные, стихийные поцелуи. Совершенно внезапные, как яростный ливень в засушливый сезон, они стремительно увлажняли всё её золотистое тело, приникая то мягко и мимолётно, щадя и жалея, то чувственно и основательно, мучая да взывая ко стонам.       Она вздрагивала и мурчала так громко и долго, как не делала ещё никогда. Во всём этом простом внимании самца к самке было что-то необозримое, бессознательное, что-то такое, что заставляло испытать сильное, додревнее чувство, испалиться в совершенно сакральном стыде, но вместе с тем — и в истинном удовольствии.       Харана тихо мяукнула, когда лев снова приник к ней. Её аккуратно подточенные коготки водились мягкой царапкой по напряжённым бокам Свайо, пока тот алчно овладевал ею, теперь уже там, где хотел всякий лев, следуя своему извечному, неутолимому инстинкту. Тугой, шипованный стержень кусал и драл трепетную плоть, он требовал признать свою волю и владение, и она, благородная дочь своего рода, сперва горделиво упрямилась, поджимая клыки и уши, издавая сдавленные, неохотные мурки, но вскоре всецело сдалась, облегчённо вздыхая в глубоких, протяжённых стонах, довершая их ласковыми объятиями той, что желала раствориться в любви.       Случилось это быстро, остро и ярко, и молодая хаману блаженно потянулась, не почувствовав, но ощутив, как наполняет её новая порция будущей жизни. Когти львицы выразительно вонзились в плечи самца, когда тот болезненно покинул затопленное смазкою и семенем лоно. Глаза их снова встретились. И вот он, сын Ваала: иступлённый и потерянный, безумный и бессовестный, самодовольный (о да, ещё как!), несмотря ни на что, даже всему вопреки — ведь когда речь заходит об излавливании очередной самки, ясность ума не в нужде, напротив — она совершенно вредна.       Он смотрит на неё помутнённым взором узких, чернёно-желчных зрачков, всё так же капая слюной, истекая потом, изливаясь семенем, порыкивая хриплым, рваным буйволом, весь неряшливый, странный и страшный — одним словом, лев. Ваалу-Харана знала, что этот сможет ещё много, очень много — наверное, сотню, а быть может и больше, сильно больше (дальше она попросту страшилась считать). И она не против, совсем не против, просто есть один важный момент, строгий долг, который необходимо соблюсти, без которого в этом мире пути ей нет и быть не может.       Ведь львица не просто самка. Она избранная самка Ваала. А значит — время для молитвы.       — Обратимся к нему во мгновение слабости? — лапы львицы скользили от подбородка к шее Свайо, утончённым узором выводя то нутряное пламя и жар, что таит в себе всякий сунг и сунга. — Взовём к его справедливости и щедрости? Восславим его, исполненные всей той славой и силой, что он нам даровал?       — Восславим… — в чувстве выдохнул лев. Его узкие зрачки обратились двумя кромешными солнцами, он не отрываясь смотрел в глаза нежной Ашаи, наблюдая, как те переливаются странным, сводящим с ума, срывающим в незримый полёт свечением.       — Ты есть Ваал, — Харана мягко притянула морду самца к себе, словно мать, принимающая своего сына. — Я есть Ваал, — тот изумлённо прислушивался к стуку сердца львицы, словно узнал о нём впервые. — Ты наверху, Свайо, там-там, — подушечки Ашаи выводили невидимые спиральки на щеках сунга, заставляя его взволнованно дрожать и трепетать всем телом. — Я внизу. Здесь. Под тобой, — её мурчание становилось всё сильнее, и в какой-то момент стало казаться, что оно застилает весь мир. — Для тебя. А знаешь, почему? — то был шёпот, оказавшийся громче всего, что лев услышал за свою жизнь.       Свайо непонимающе замотал мордой, чуть выпустив язык и обретя самое неуклюжее выражение из всех возможных. Ему казалось, что он совсем разучился править телом, что нечто, изошедшее изнутри, окончательно овладело его сознанием. Мир снова сдвинулся, сдвинулся и лев. Он больше не мог и не хотел оставлять её взгляда, он больше не мог жить без странного тепла и покалывания, что исходило от тела молодой Ашаи. Он хотел с ним слиться, хотел стать с ним единым целым.       Стать единым Ваалом.       — Потому что я лишь для тебя. Потому что я суть ты, — оглушительным водопадом наполнили уши льва не слова, но тона, издаваемые львицей. — Возьми меня. Полюби меня. Покори меня. Стань во мне. Стань мной, — каждая её фраза отдавалась новой эмоцией, новой жизнью.       Свайо взвыл, сводясь и сходясь с нею в безумном пламени страсти. Он чувствовал, словно летит в огромную бесконечную пропасть — с его Ваалу-Хараной — и дикий ветер рвал их шкуры, сменяясь то отчаянной песчаной вьюгой, что царапала шерсть, то тысячью грозовых дождей, что слепили отовсюду молниями, питая и утоляя изнемождённое тело. Его уносило то в невыносимый жар, то в пронзительный холод. Исчез мир, исчезло и небо — вокруг вершился и абсолютный мрак, как в густых объятиях луны, и ослепительный свет, как во чреве солнца. Всё менялось, всё сменялось, жизнь за жизнью, поколение за поколением, мир за миром, единым оставались лишь они: удивительная огнепламенная львица и её огнепламенный лев, что сжимал крепко, что держал надёжно, и пожирал, и испивал её — то как молоко матери, то как кровь добычи, то как все блага и горести мира и самого существования, самого смысла слова «лев».       Он рычал, и она рычала. Сперва тихо и мирно, потом отчаянно и изъярённо. Оставаясь сознанием вне смыслов и материй, телами они жались друг в другу, катаясь клубком, обвиваясь хвостами. Истекали миллионы жизней, пока Свайо брал её сверху, а затем всё возвращалось, всё сводилась в истоках, и вот уже Ваалу-Харана вжималась лапами в его шею, пока её медовые бёдра носились антилопою по кряжистому, сочащемуся, изострённому клыку своего единственного охотника.       Все стены пещеры были перецарапаны, перецарапаны были и пещеры молодой Ашаи. Она рвала когтями занемевший в ужасе камень, пока сын безумного порока брал её сзади, свирепо вонзаясь туда, куда она снова и снова с позором отдавалась.       Листья и панцири обрели порядок хаоса, вся собранная хирайя устремилась к воле, и наверняка нашла бы её, не случись ей по несчастью встретиться с волей звереющего льва. Тот презрительно окунул в неё свою пульсирующую, изнывающую плоть, желая окраситься ею в цвет силы.       Ваалу-Харана жалобно простонала: она встречала его среди теней, растрёпанная и растраханная, отчаянно неряшливая, безумно привлекательная. Её не хотелось (хотелось), она сомневалась (желала), она боялась (предвкушала).       — Свайо… — лепетала она мурлычащим тоном, в котором были и упрёк, и игривость. Она слегка тянулась в сторону, к выходу, к своей свободе — достаточно медленно, чтобы быть пойманной. И когда лев настиг её, капая чёрным соком, она лишь издала тихое «ух!», широко разводя лапки и одёргивая хвост. Взгляд её извёлся в мольбе и вопросительности, она безумно боялась его близости, но вряд ли желала чего-то большего в своей жизни.       Крашеное чернотою жало вонзилось в неё, словно толстая ветка самого куста хирайи. Львица дрогнула, взвизгнула, нежный бутон отчаянно сжался, взывая к судороге одурения в теле льва.       — Ты Ваал… Я Ваал… Ты Ваал… Я Ваал… — выл тот в такт своим бессознательным движениям, в тон жалобным постанываниям, всецело принадлежащей ему молодой львицы. — Утей! Утей! Утееееей!!! — взрыкнул он в боевом кличе всех сунгов, да так, что и лишённый страха камень вздрогнул.       Его снова укрыло пеленой тёмной страсти, но теперь всё было другим: тихое и колючее пространство шепталось вокруг него угрожающими скрипами, мир отливал алой чернотой, а тёплое лоно беззаветно отдавшейся Ашаи — удивительно вязким холодом. Его лапы скользили по липкой земле-плоти, словно выгоревшей от вечного пламени, вокруг не было равнин, лишь враждебные, чужие горы. Эту ломанную тесную тропу обступали совсем незнакомые ему души — но он отчётливо понимал, что всех их однажды узнает. То были львы — враги сунгов, чьи шеи истекали кровью, кровью, оставленной его острыми когтями. То были львицы — враги сунгов, чьи лона истекали млеком, млеком, что вбрызнул его воинственный клык. И все они смотрели на него: строго и печально, в странном вопросе, в грустном недоумении. И внезапно всё стало бессмысленным, жутко мелким и напрасным, глупым, очень глупым, и стало так холодно и одиноко, что Свайо вдруг завыл, заливаясь слезами, и обратился взором к той самой, что сдалась ему, той самой, кого он всё это время мучил и нещадно терзал. Он вжался в неё, как к последнему теплу этой земли, воруя в объятия, боясь оставить и потерять, намереваясь сейчас же издохнуть от мести этих жутких существ, но ни за что не отдать им — не отдать свою ласковую и нежную Ашаю, ведь больше нету у него ничего, абсолютно ничего, кроме неё. Без неё нет жизни, без неё нет и его.       Сунг очнулся, жадно целуя и лаская шею самозабвенно мурлычащей львицы. Та вилась к нему, точно жар к саванне, утопая то в гриве, то в любви. Свайо понял, что сильно её помял, даже слегка поранил, и от того виновато прилизывал сперва ушибленные лапки, а затем и осквернённое лоно, которое, как и всё междулапье, теперь украшалось единым чернильным узором.       — Ложись, Ашаюшка, ложись, — с нежностью, которой сам изумился, самец мягко перевернул её на живот, устраиваясь сверху, целуя от ушек до кисточки хвоста. — Не больно тебе, Свайо не отдал много боли? Он не хотел, правда не хотел…       Ваалу-Харана лишь безмолвно улыбалась, тихонько выдыхая от чувственных прикосновений заботливого языка льва. Она ещё не знала самца в любви — лишь в грубой страсти — и потому была слегка одурманена тем, как это может быть хорошо-правильно, как это может быть естественно-сладко. Поначалу ей думалось, что вся эта близость окажется очередным случайным знанием, опытом и тренировкой перед чем-то более значимым, важным. Теперь же ей становилось совершенно очевидным, что всю свою жизнь она готовилась лишь к этому мгновению, и безмолвное знание со всей убедительностью шептало ей в уши, что ничего подобного с нею больше не случится.       А значит, вот оно, её истинное принятие. Не в Ашаи, не в сунги, но в неё, в Ваалу-Харану, нет, просто в Харану — в то, что она есть на самом деле. И значит нужно принять это испытание как должно, без лени, без малодушия.       Львица потянула когти, выгибаясь под неряшливой тушей самца. Она муркнула, подзывая его ушко к себе, туда же нашептала:       — Я знаю, ты всё ещё хочешь. Ты всегда хочешь, Свайо…       — Свайо болен, Свайо знает, что жутко болен, да, — виновато тёрся о неё тот.       — Ты не болен. Ты такой, какой ты есть, и это верно, это правильно. Ты — самец. Ты — лев. И ты не должен стыдиться этого, никогда.       — Свайо не будет, Свайо не должен… — бормотал тот, целуя Ашаю в ушко, мягко-премягко, как родную дочь — и толикой утешался с её слов.       — Нет в мире львицы, что сполна бы утолила твой голод, — тёрлась о гривовую шею Ваалу-Харана. — Как и нет воды, чтобы смогла бы затушить весь огонь. Он просто должен в тебе гореть, ведь он твоя сила, он твоё всё, — она скользнула под его грудь, её хвост пригладил щёку самца, оставив на нём едва различимое тёмное пятно. Молодой и волнующий круп львицы вжался в грубый подбородок, аромат её осеменённых таинств наполнял воздух тягучей, ноющей жаждой.       Свайо растерянно тёрся об основание хвоста самки, разглядывая и осторожно ощупывая то краешки её растрёпанного, влажного лонца, то истёртую складку розовеющей и упругой плоти над ним, когда его собственную плоть настиг глубокий и жадный поцелуй львицы. Он истошно выдохнул от необыкновенных, жутко-жарких ощущений, и почти сразу сдался, заставив Харану изумлённо скосить глазки и едва не подавиться со внезапной порции вязкого семени.       Заглотив едкую влагу, та чуть поморщила носик, но терпеливо, даже с достоинством вернулась к начатому, зализывая и смакуя вялый стерженёк до тех пор, пока тот вновь не превратился в решительный стержень.       — Ты познал меня как добычу, Свайо, — мурлыкала львица, облизывая обляпанные губки и бесстрашно пристраиваясь на животе прямо перед мордой самца, уже привычно выгибая спину, дыбя шерсть и хвост. — Но ты ещё не познал меня как сунгу. Как единого Ваала, которого мы с тобою разделяем. Я хочу, чтобы ты понял, каково это, — строгой безупречностью она свела золочёные бёдра вместе, сжимая свои сладости в две идеальные, непорочные линии, оборачивая мордочку, чтобы посмотреть не в смешливом страхе, но в трогательном трепете. — Я хочу, чтобы мы оба поняли это, — едва различимо добавила она.       Шершавый язык самца оказался сильнее всего, что Харана успела узнать о мире. Его мерный, заботливый ритм отдавался в сердце, изгоняя из того сомнение и скорбь, внушая веру о том, что всё, что она когда-либо делала, было не просто так, не глупой случайности ради. Потрясающе мягкое прикосновение потрясающе крепкой, когтистой лапы дало ей новое, совершенно необычайное знание — она поняла, что истинная сила исходится из способности эту самую силу в себе скрывать. Когда ласковый поцелуй льва проник под мягкую, нежную плоть, когда его осторожные, массирующие движения коснулись самой чувственной части, юная Ашая испытала сладкую тьму в голове, за которой последовала страшное желание любить и быть любимой, жить и быть только и во имя этого.       «И почему никто так не говорит? Почему никто не хочет устроить мир таким образом, чтобы всю свою жизнь испытывать эти — и только эти чувства?» — томилась в мыслях молодая львица, позволяясь самцу всё дальше и глубже.       На такой сентиментальности она прежде себя никогда не ловила. Так она поняла, что язык льва — источник её слабости, и если всё это сейчас же не прекратить, то она окончательно растает, растечётся по камню, ощутив себя волною бурной реки.       — Сва… Свайо, — чуть заикаясь, сжимаясь ушками и лонцем, пробормотала она, упрашивая льва к ответу. — Свайушка… — мурчала, что львица в первой любви.       — Свайо слышит, — тот довольно выглянул из-за её крупа, облизываясь: счастливый и бесконечно довольный, он был похож на львёнка, что расцарапал все лапы и извалялся в грязи. — Свайо тут.       — Я готова, Свайо, — Ашая мягко обвилась хвостом вокруг его гривы. — Возьми меня в любви, Свайо, и я дам тебе то, чего ты больше никогда не испытаешь.       Лев издал удовлетворённый звук понимания — нечто среднее между рыком и утробным мурчанием — и ласково затёрся животом по её спине, покрывая от хвоста до загривка, пряча мягкой теплотою от остального мира, осторожно обступая так, чтобы не поцарапать и не истоптать. Его лапы легли рядом с лапками Ваалу-Хараны, но львица тут же подложила их под него, и не только потому, что хотела его лучше чувствовать, но ещё и потому что ей это было необходимо для своего главного таинства.       Ашая не рыкнула, даже не дёрнулась, когда он снова сделал это с нею. Она блаженно вжалась мордочкой в землю, трогательная, как львёна, беззаботно катающаяся по цветочному полю. Острый колышек уже почти не мучил и не взывал к боли: нутро львицы привыкло к нему, познало как свою неотъемлемую часть, и теперь впускало мягко и гладко, с тихим, чавкающим звуком, утешая и лаская каждый хищный шипчик.       Ей хотелось просто забыться и принять всё происходящее как самое сладостное, что случалось с ней за последнее время (если на за целую жизнь), но она помнила о долге — в конце концов, она была хорошей, верной дочерью своего рода.       Она не знала, получится ли у неё. Обычно ничего не получалось, никогда ничего не получалось, но в этот раз почему-то появилась уверенность, что всё пройдёт совсем иначе. Львица потёрлась загривком о жаркую грудь самца, а затем приподняла и закатила мордашку, глядя в самые глаза своего пленителя. То была самая важная часть ритуала, о которой нельзя было говорить — лев должен был догадаться сам.       И тот догадался: даже сквозь бури затуманенного рассудка Свайо безошибочно ощутил её безмолвное желание и потянулся, чуть склонив голову, чтобы ласково поцеловать в самые губы. Ответом ему стало чувственное мурчание, которое с каждым мгновением становилось всё громче, пока окончательно не поглотило уши. Сердце вздёрнулось ввысь, лев почуял, словно его тянут во все стороны сразу тысячи лап — но не простых, безразличных, а нежных, жутко ласковых. От самой гривы до кончика хвоста проносились волны сладостной истомы, оставляющие лёгкую, приятную слабость в мышцах. Он попытался разглядеть под собой львицу, и с изумлением обнаружил, что её шёрстка начала светиться, как светились дождевыми небесами её глубокие, бездонные глаза. Свайо вдруг понял, что ему следует незамедлительно расцеловать свою хаману, всюду и везде, куда только дотянется морда, и он смело приник к светящейся плавленным янтарём кошке немеющим и отчего-то совсем синим языком, а сама львица вдруг стала сахарной, словно самый спелый тростник, и такая вкусная, что всякая молодая импала непременно изорвалась бы в ревности.       Эйфория, настигшая сунга, оказалась столь сильна, что тот всерьёз забеспокоился, опасаясь, как бы эти невидимые тянущие прикосновения не изорвали его на тысячу клочков. Лапы повяли и сложились, лев безвольною тушей устелил Ашаю, и лишь его дикое начало продолжало свой беспечный ритм в тёплом, материнском чреве самки.       Воспоминания изогрели в любви. Он снова был крохотным пятнистым львёнком, блаженно повисшим на плечах отца, усталый после жаркого, буйного дня. И вот они шли по тихой саванне, и мурчащие разговоры родителей дополнялись нежным колыханием вечернего ветра, несущим ароматы цветущих полей и влажной землистой измороси. И вот мама бережно поправляет его сбоку, а затем мягко лижет за ушком, а он неохотно отмахивается, рычит, но вполсилы, ведь даже это теперь необычайно приятно. И вот совсем рядом тихий шум воды, здесь трещат сверчки и жужжат стрекозы, а алый закат умирающего дня мерцающими лучами прорывается сквозь высоченную шепчущуюся на ветру листву. И вот он дом, родное место, место любви и силы, и снова все они вместе — мурчат и стелятся тихим шелестом в тени увитого лианой баобаба. И все они ещё живы, и нет такого, что Свайо теперь один, совсем один в этом мире.       — Я вижу… Я понял… — тихо пролепетал он, с изумлением убедившись, как трудно даётся всякое слово, как тяжелы и массивны стали челюсти.       — Тогда возьми своё, лев, — слова Ваалу-Хараны избежали ушей, они набросились на ум, отбиваясь громкими и стремительными ударами сердца. — Мррррррр…       Это мурчание устремилось в вечность, как в вечность устремилось и то, что ему последовало. Невероятный, оглушительный всплеск энергии, ударивший так, что захотелось завыть и изожрать весь мир в удовольствии, и сила, сладостная сила, сила молодого, буйного самца, возвращавшаяся к Свайо изнеженной, облагороженной прикосновением самки. Она скользила по нему ледяным огнём, притомляя так, что хотелось и рычать, и мурчать, и плакать. Всё лишилось смысла и всё его обрело. Круг разомкнулся, чтобы начаться заново.       Он попытался наскоро окончить это, но Ашая не дала — окрашенный хвост обвил его свисающее естество, умело сдавливая, мешая сразу же влить новую жизнь. Свайо царапнул клыками, он до боли ощерился, думая о том, что прямо сейчас умрёт от сумасшедшего удовольствия, но конечно же этого не случилось — ответом был лишь долгий, почти бесконечный приступ самозабвенного экстаза, от которого задрожали и лапы, и само сознание.       Лев громко зарычал, и львица сдалась. Они слились в отчаянном, вневременном поцелуе, а затем Свайо свалился с лап и потерял сознание.

***

      Когда он проснулся, уже царствовал день. В пещере обиталось ещё несколько Ашай, и все они о чём-то тихо говорили с той самой, особенной, что носила имя Ваалу-Харана.       Первое, о чём подумал лев:       «А было ли? А не сон ли?»       Второе, о чём подумал лев:       «В какое же неудобное, даже опасное положение я поставил эту ласковую и заботливую Ашаю…».       Третье, о чём подумал лев:       «Проклятье, я ведь рассуждаю об этом! Я снова в ясном уме!»       И это было правдой. Безумие ушло, сменившись лёгким, томящим послевкусием и каким-то странным, меланхоличным спокойствием в отношении к миру. Он попытался приподняться на лапы, и ему это почти удалось, впрочем, его тут же схватили несколько львиц постарше и осторожно усадили на хвост.       — Как ты, Свайо, как чувствуешься? — спросила старшая из сестёр.       — Свайо в порядке, — на него с завидным любопытством косились сразу несколько самок, он же искал взгляда лишь одной. — Свайо хорошо.       Ваалу-Харана сидела рядышком, смущённо подложив хвост и ушки, и кажется, даже боялась взглянуть на льва. Наконец, она подарила ему мимолётный взгляд, исполненный мягкости, стыда, а ещё — тревоги. Конечно, она сразу же поняла, что Свайо обрёл ум, и теперь волновалась, не зная, чего от него ждать.       «Растопчет ведь, поглумится, обвинит в малодушии, в предательстве веры в Ваала», — чуяла она, как отнимают от её лап саму землю, толкая в холодную, безжалостную пропасть.       Но лев лишь широко и глуповато улыбался. Теперь он рассматривал то одну, то другую сестру-Ашаи, даря им смешливое, вполне откровенное, даже беззастенчивое выражение морды. Ему-то можно, он ведь сумасшедший. Сумасшедшему простительно то, о чем простой сунг не посмеет и мыслить.       Качая головою из стороны в сторону, будто бы в дурости, он внимательно осматривался. Все панцири были аккуратно расставлены, все тёмные пятна истёрты. Сама Ваалу-Харана была приглажена, прилизана, с сочными, аккуратными чёрточками под глазами и на ушках, без единой неряшливости, без единого признака порока — не львица, мечта. Свайо оглядел себя, и убедился, что и сам небывало опрятен, и даже как будто бы чище, чем обычно. Его снова стали одолевать сомнения, и он с немым вопросом припал к бездонно голубым глазам молодой Ашаи, пока та не ответила ему тихой загадкой.       Ведь, конечно, пока лев отдыхал, она старательно привела в порядок не только себя, но и сладко сопевшего сунга, прилизав и умыв везде, где было можно, и где — совсем нельзя. Мурлыча, стараясь не изгнать из нежного сна, она истирала шершавым языком всякий след до тех пор, пока тот не утрачивал даже едва уловимый аромат свершившейся страсти. Труднее всего оказалось упрятать всесущие следы когтей, но по счастью, пещера была совсем недавно облюбована сунгами, и ни одна из сестёр толком не упомнила её прежнего вида. Или сделала вид, что не упомнила.       — Тебе получше? — продолжала допытываться опытнейшая из Ашай.       — Свайо получше, очень получше, — самец замотал мордой, точно самый послушный львёнок. — Свайо было плохо под вчерашним солнцем, болели кошмары, пугала голова. Но львица, — он ритмично тыкал носом на смущённую молодую хаману. — Львица кормила, львица заботилась, львица хорошая, очень хорошая. Теперь и Свайо стал хорошим.       Ашаи удовлетворённо переглянулись. Старшая одобрительно посмотрела на Ваалу-Харану, даже лапою на неё показала в назидание тем, остальным, что были рядом:       — Вот, о чём я вам и говорила. Внимание и любовь к своему делу — главнейшие вещи на пути истинной Ашаи. Жить надо тем, что делаете. Не просто «как-то там, где-то там, что-то там», а с чувством, с желанием, с верой. И всё у вас получится. Умница, — это предназначалось уже Ваалу-Харане. — Который раз замечаю, что стоит оставить дело нашей тихой душе из Хустру, и можно быть совершенно спокойной за его безупречное исполнение. Думаю, таким течением этот лев уже через пару дней вернётся в стройные ряды сунгов, не правда ли, сестра моя?       — Возможно, — скромно кивнула та, глядя куда угодно, только не на самца. — И всё же я бы не торопилась с выводами. Думаю, вы сильно преувеличиваете мои таланты, и нам предстоит потратить одну… — тут Свайо поймал мимолётный свет её глаз, — … а может и несколько лун, прежде чем мы сможем изгнать последние остатки страха из верной души этого льва. Неизвестно, сколько вреда нанесла та шаманая, ведь была она очень сильна.       Сунг скорчил глупую морду и высунул язык. Старшая сестра отмахнулась:       — Сильна она лишь в пороке и грязи. Ваал-сунги истопчут её тело, когда изловят. А они изловят, непременно, — весомо добавила она, обращаясь к другим, более молодым Ашаям. — А теперь, мои огнепламенные, нам предстоит направиться к большим холмам, чтобы наконец-то вознести молитву Ваалу — солнце, как видите, уже под самыми ушами…       Ваалу-Харана нерешительно переступала с лапы на лапу, не в силах поднять мордочку. Ей вдруг подумалось, что сейчас этот лев снова на неё набросится и начнёт мять и рвать, как свой кусок мяса, или, что даже хуже, вознамерится унижать и глумиться, зная о её порочной тайне, угрожая всё раскрыть, испортить, истоптать. Она не до конца понимала, почему солгала сёстрам. Не до конца понимала и того, зачем осталась на этом пути, почему не сбежала, не спряталась, не предалась тревогам и страху.       Когда Свайо безмолвно приблизился и в боли знакомой, алчной властности уложил лапу на её щеку, она даже прикрыла глаза, чтобы сдержать горестный выдох и взявшееся из ниоткуда желание изреветься в слезах.       Но лев лишь склонил голову и с нежностью её поцеловал.