Тихий вопль

Дождь в Лостэрне никогда не бывает просто дождем — он либо смывает грехи, либо топит правду. Тэхен быстро бежит по улице, прикрывая одной рукой макушку, будто бы это спасет его от бушующей стихии. Вот уже сутки дождь с немногочисленными перерывами поливает Лостэрн, словно ухаживает за тайнами, чтобы те лучше росли. Зонты так и не прижились в маленьком городке — их ставили в корзины возле выходов из институтов, школ и офисов в попытках приучить горожан обороняться ими, но здесь, в этом капкане, ничто не поможет скрыться от ливня. Дороги быстро развезло: местами отколовшаяся брусчатка, скрывающая под собой землю, не смогла сдержать ручьи грязи, стекающие по узким улицам. Несмотря на непогоду, людей было довольно много: кто-то впопыхах убирал столики с террас, кто-то, чертыхаясь, сдергивал белье с балкнов и кидал в ведро — мокрая ткань с противным хлюпаньем ударялась о дно посудины, — а кто-то, как Тэхен, бежал откуда-то куда-то, не беспокоясь о чистоте обуви — дела всяко важнее. И для самого студента эта встреча важнее надоевшего дождя. Ему нужно увидеться с Юнги, будто если не сегодня, то на следующее утро писателя смоет мутными потоками воды, и тогда все вопросы, что роем мух назойливо жужжали в голове Тэхена, останутся без ответов — без «мухобоек». До «За гранью» — так назвается бар, в котором работает Юнги, — оставалось пара поворотов: Тэхен слышал об этом месте от одногруппников. Те неустанно нахваливали качество коктейлей, атмосферу и доброжелательный персонал, но Тэ предпочитал не доверять их мнению — обычно у студентов дурной вкус на заведения. Мигающая неоновая вывеска на последнем издыхании освещает название бара. Тэхен, лишь на секунду подняв свой взгляд на нее, быстрее засеменил ко входу, попутно стараясь вытряхнуть хотя бы малость накопившейся в ботинках воды. Толкает дверь. Она с жутким скрипом открывается — от влаги и продолжительных дождей петли совсем заржавели. Юнги скучающе переводит взгляд на нового посетителя. Как только он заметил, кто именно пришел, уголки его губ тут же дрогнули, будто пытаясь собраться в улыбку, но глаза остались плоскими, как лезвие ножа, а брови изогнулись в фальшивом удивлении. Промокший насквозь, запыхавшийся студент смущенно улыбается, мокрым рукавом протирая лицо от капель дождя, а затем, неловко озираясь по сторонам, медленно подходит ближе к стойке. Словно загипнотизированный, он идет вперед — даже доля сомнения покинула его разум. В баре тихо. Где-то в углу сидела компания мужчин, но они вели себя бесшумно: перекидывались изредка несколькими фразами, кашляли и пили пиво: работяги очень устали после тяжелого дня. Помещение совсем небольшое, но это не делало путь от двери до изучающего писателя проще. За окном бушует ветер и дождь, гул не прекращается. Тусклый лампочный свет тепло подсвечивает сделанную из дуба барную стойку. Отблески от бокалов танцуют в глазах Тэхена. Все, о чем он мог думать — это о хищнике, что приглашает его взглядом присесть напротив. Капли влаги собираются на запотевших стеклах, а стуки пивных кружек о липкие от алкоголя столы и тихий гул холодильников лишь изредка наполняют помещение. Играет тихая, мрачная музыка, подходящая под атмосферу бара, но запыхавшийся студент даже не пытается вслушаться. «Молчи и повинуйся.» Вдох. Бархатный глубокий голос шепчет промокшему Тэхену на ухо. Тот вздрагивает и нервно оглядывается по сторонам, дыхание сбивается, живот закручивает от надвигающегося страха. Это точно прозвучало не в его голове, а здесь, в реальности. Один из работяг медленно, будто со скрипом повернул голову и посмотрел пустыми, уставшими глазами на Тэхена. — Тише, — едва ли слышно буркнул он и отвернулся, словно ничего и не было. — Тише? Но я не говорил ничего... Моргает. — Привет, Тэ, — голос Юнги разрезает тишину. Чуть дрожащая рука протягивает полотенце. На полке за его спиной лежит старая черная папка... Студент стоит напротив писателя, их разделяет дубовая столешница. Тэхен совсем не заметил, как отошел от двери и сел на высокий стул, оттого непонимающе нахмурился, —Погодка дерьмовая сегодня, конечно. Вот, вытрись. Ты чего смурной такой? — Я... Просто слышал, что кто-то говорил... — Тэхен тяжело сглотнул, словно камень застрял в горле, а затем с легким прищуром недоверия принял полотенце из рук Юнги. — Кто? — Юнги хмыкает и, не глядя, берет два бокала с навесной полки, — День будний, к тому же ливень. В такие ночи в бар редко заходят. А что ты слышал? — Но ведь... — Тэхен оборачивается. Все столы вместе и одновременно по одиночке пустовали. — Снова привиделось что-то? — Юнги с обманчивой нежностью улыбается, доставая пару алкогольных бутылок и сиропов. — Я был уверен, что это было взаправду... Ладно, давай просто забудем, — Тэхен поджал губы и, промокнув последнюю прядь, отложил полотенце в сторону. — Как скажешь, — Юнги приподнял руки, мол, «я сдаюсь». — Так, давай начнем сначала. Привет, — лицо студента искривилось в уставшей полуулыбке. — Привет-привет. Что будешь? — Да я не особо разбираюсь во всем этом. Что повкуснее, то и буду. — Понял. Знаешь, я могу сделать коктейль, который ассоциируется у меня с гостем. Хочешь? — Хочу, — отвечает Тэхен, хотя все, чего он хотел на самом деле — это чтобы писатель ответил на его вопросы, — В прошлый раз осталось много недосказанностей. И я пришел за ответами. Юнги замирает и ухмыляется, покручивая в руках бутылку. Мальцу и сегодня удается его удивлять. Студент не мог отвести взгляда от Юнги, хоть и знал, что не стоит смотреть в глаза хищнику. Однако именно эта опасность и вместе с тем природная теплота манила мальца, буквально магическим образом заставляя протянуть руку к огню, чтобы в итоге... Обжечься. Или нет? Губы писателя дрогнули, обнажая оскал: — Ну что ж. Задавай свои вопросы, — «Наконец-то», — подумал про себя. Тэхен готовился к этой встрече, понимал, на что идет ради осознания правды происхождения собственных снов. Он много раз прокручивал в голове идеальный сценарий диалога, видел, как загоняет Юнги в тупик и тому приходится рассказывать абсолютно все, что происходило на самом деле, но... реальность, несомненно, более жестока и менее предсказуема. Теперь же, сидя перед хищником, он, будто загнанная в тупик жертва, не может вспомнить ни одного вопроса. Тэхена это злит. Злит, что в момент, когда он готов, когда мысли его сконструированы в точную проекцию, он не может сказать ни слова. Ни единого слова. Студент сжимает руки в кулаки и хмурит брови, ноздри раздуваются от возмущения, тело его словно горит изнутри. — Хэй. Опять видишь что-то? Тэхен резко вспыхивает: — Да хватит спрашивать меня, Юнги! Хватит. Какая тебе разница, вижу я что-то или нет? Как мой сон связан с твоими родителями? Как конкретно они погибли? Зачем тебе я? — чужим и дальним голос прозвучал. Юнги делает глубокий вдох. Лицо его выражает абсолютную серьезность и непоколебимость. Он откашливается и с громом пододвигает рядом стоящий высокий стул ближе. Садится. Опирается локтями о барную стойку, чуть наклоняет голову, изучающим взглядом обводя черты лица напуганного, но настырного Тэхена. — Хорошо. Давай поговорим серьезно. Студент выдыхает. Тело постепенно расслабляется, обмякает, но пальцы до боли впиваются в колени под стойкой. Расстерянность и неловкость куда-то вмиг исчезают, оставляя после себя ледяную пустоту. В воздухе растворяется напряжение, теперь тут висит не прежняя тревога, а тяжелая, звенящая тишина. — Мне есть разница, видишь ты что-то или нет, потому что именно ты можешь стать ключом к разгадке смерти моих родителей. Тэ... — Юнги сглатывает и дрожащими пальцами потирает глаза, затем снова смотрит на сочувствующего студента, — В детстве я нашел вороненка, — писатель наклоняется так близко, что Тэхен чувствует запах дыма на его коже. — Мама сказала: «Приютим». А потом... — Он провел пальцем по стойке, оставляя влажную черту. — Огонь съел ее слова. Как и тебя сейчас съедают кошмары. Тэхен медленно перевел взгляд с глаз писателя в пол, еле заметно прикусывая щеку. Отчего-то он был удивлен не так сильно, как ожидал того Юнги. — И... Понимаешь, — продолжил писатель, — я уверен, что это был не несчастный случай, а заговор, коллективное убийство, — с каждым новым словом воздух становился все более и более вязким, дышать было все труднее. Дым. Глаза Юнги резко распахиваются. Пахнет горелым. Из-под двери, ведущей в склад, огромными клубами валит черный, обжигающий дым. Писатель резко переводит взгляд на Тэхена, но студента там уже нет, лишь пустота. Мебель в баре охватывает огонь: в черных зрачках он отражается языками оранжевого пламени. Шума дождя не слышно — его заменил трекс пожара. Страх бился внутри, но вопль его был беззвучен. Как бы сейчас ни хотелось забиться в угол и зарыдать, писателю необходимо было взять себя в руки и сосредоточиться. Горло свело спазмом. Он пытался крикнуть — вышел лишь хриплый полустон. Юнги моментально начал продумывать план отступления: для начала стоило найти Тэхена. Меньше всего ему хотелось потерять свой ключ к разгадке тайн. — Тэхен! Тэ! Потолок начал рушиться, сыплясь прямо-таки на голову обезумевшего писателя. Черная фигура мелькала меж огненных всплесков. Юнги не было жарко — прикосновения языков пламени были приятны настолько, что порой он специально дотрагивался до них. Здесь огонь был не так страшен, как обычно представлялся писателю... Он не причинял боли, лишь затягивал в пучину мягких прикосновений, словно зыбучие пески свою жертву. Из-за завесы пламени вдруг выглядывает черная рука... По лицу писателя текут капли пота, жар пусть и не ощущется, но все же есть. Дрожащими от страха руками он хватается за черную ладонь знакомого незнакомца. — Юнги?... — Тэхен встревоженно, тяжело дышит, заглядывая в глаза писателю, но тот не слышит и тем более не видит его, однако крепкой хваткой держит руку потрясенного студента. Темный силуэт ведет Юнги по огненному коридору. Тишина повисла, словно в невесомости. И весь шум, что разом гулом навалился, вмиг исчез. Лишь легкое потрескивание и собственное дыхание эхом откликались в голове. Детский смех растворяет купол беззвучия, звонкой капелью разрезая тишину. И в ребенке том, что с радостной улыбкой играется с огнем, Юнги узнал... В зеленых, как первая трава после снега, глазах, в широкой улыбке, в русых волосах узнал... По скованному в тисках бинтов запястью узнал... В беззаботности и ребячестве узнал... Узнал. — Юнги! — Тэхен срывается на истошный крик, лицо его искажается в оре, он хватает тлеющего в забвении писателя за плечи, начиная с силой трясти в разные стороны. Черная фигура превращается в пепел и падает в бесконечной темноте под ноги Юнги. Там, дальше — пустота. Всматриваясь в пустоту, медленно начинает виднется лицо... — Юнги, ну пожалуйста!.. — Тэхен сдается, перествая мотать бездушную оболочку. Отчего-то встать со стула студент все равно не может. Даже сейчас Тигра и Щенка разделяла барная стена, сдерживая нечто, что может навредить им обоим. Словно восставший из могилы, писатель поворачивает голову и смотрит. Тэхен читает во взгляде шок и растерянность, хотя у самого, наверняка, то же самое. — Ты... — хриплым голосом, тяжело дыша, начинает Юн, — Ты там был... — глаза его мокрые и раздраженные от дыма, он тяжело сглатывает, пытаясь отдышаться. — Что. Там? — и едва заметным кивком указывает на запястье Тэхена. Студент смотрит с недоверием. Тело его вытягивается, словно гитарная струна. Он сжимает кулаки, а затем, глубоко вдохнув и выдохнув, одним плавным движением задирает рукав к локтю, обнажая уродливый шрам. Юнги вздрагивает, смотря то на изувечье, то на Тэхена, буквально не в силах поверить собственным же глазам. — Это птица... — Юнги тянет руку, чтобы дотронуться до шрама, но затем замирает, вопросительно смотря на мальчишку, спрашивая: «Можно прикоснуться?». И тот позволяет. Распаленные, грубые пальцы аккуратно касаются объемных линий. — Без клюва, — резко темные глаза распахиваются. Писатель судрожно наклоняется, панически ища ту самую папку, над которой они с Намджуном когда-то так усердно работали. Тэхен наблюдает за каждым его резким движением. — Ответь... Что ты там видел? — студент щурится, — В своих грезах. Челюсти напрягаются, Юнги выкладывает папку на барную стойку и отводит взгляд, тихо проговаривая: — Я видел пламя. Дым, черную руку, ведущую меня куда-то, и... Тебя, Тэ. Я видел тебя маленького. Ты просто не понимаешь, — Юнги наклоняется ближе к студенту, на ощупь вытаскивая фотографию, — Твой шрам — никакой не несчастный случай. Это метка. Их метка. Он «подвешивает» снимок прямо перед лицом Тэхена. На нем — мертвое тело девочки. Вода стекает с нее ручьями, будто озеро отказывается отпускать добычу. Маленькое тельце, завернутое в тину и тишину, лежит на берегу, как выброшенный штормом мусор. Кожа — синюшная, почти прозрачная в лучах тусклого утреннего солнца, напоминает мрамор, но мрамор треснутый, лишенный жизни. Волосы, некогда светлые, теперь слиплись в темные, тяжелые пряди, обрамляя лицо, на котором застыло не детское милое выражение, а гримаса немого удивления. Губы, чуть приоткрытые, впустили внутрь грязную воду и тину; глаза, широко распахнутые, смотрят в небо пустыми жемчужинами – в них нет страха, лишь вечное «Почему?», застывшее в стеклянной глади. И вот он, знак. На худеньком запястье, выступающем из-под мокрого рукава, как тонкая веточка. Кожа вокруг отекла и побелела от долгого пребывания в воде, но сам шрам... Он выглядел живым на мертвой плоти. Несколько неровных, синевато-багровых линий, вздувшихся и грубых на ощупь (если бы кто-то осмелился прикоснуться). Шрам, который при жизни мог казаться просто уродливым рисунком, сейчас на фоне мертвенной бледности кричал. Если приглядеться, сквозь отек и синеву угадывались очертания: растопыренное крыло, искривленное тельце, обрубок вместо клюва. Птица с отрубленным клювом. Уродливый, намеренно искалеченный символ, выжженный или вырезанный на детской коже. Он казался темнее, глубже окружающей плоти, будто метка проклятия, которую не смогла смыть даже река. Последнее клеймо. Последний немой крик, запечатанный в мертвой плоти. Птица, у которой отняли голос даже в смерти. И шрам смотрел на мир своими слепыми, багровыми линиями, беззвучным укором, воплощением тихого вопля, вытравленного на самой невинной жертве. Тэхен долго всматривался в фотографию. Ступор сковал его тело ржавыми цепями ужаса. Глаза налились красным, как два спелых яблока, к уголкам подступили слезы. Промолвил гнусавым голосом: — Что с ней случилось?... Юнги хмыкнул, саркастически пожав плечами: — Официальное заключение следствия — самоубийство. Пять лет назад мы с моим близким другом расследовали это дело. Нашли девочку в сарае каком-то стремном. Она была покалечена и совершенно нема. Студент слушает, нахмурив брови, изредка бросая взгляд на теперь спокойно лежавшую фотографию. Юнги продолжает: — Ну, ее отправили в больницу, затем в психушку, потому что она была совершенно невменяемой, не реагировала ни на что, а потом, — Писатель неряшливо наливает в рюмку водки: несколько капель падают прямо на столешницу, — Потом нашли ее тело возле Вейнсора — деревушки на юге. Вот в таком состоянии, — вскидывает брови, барабанит пару раз пальцами по снимку и, выдохнув, выпивает шот. — И спихнули все на самоубийство? — Ага, — Юнги чуть морщится, громко стукая рюмкой по барной стойке. — А на самом деле?.. — Тэхен растягивает фразу и говорит тише. — На самом деле это... — так же полушепотом проговаривает писатель... Резкий скрип двери — два рваных вздоха ржавых петель — взломал тишину. Врезался ледяной шквал ветра, неся тяжелый дух грозы и въедливую вонь моторного масла. Воздух сгустился, ударив по лицам сыростью и металлом. Тэхен и Юнги дернулись, разорвав напряженный шепот, вскинув головы к входу. Там, в обрамлении стекающего по стеклу потока, замерли два силуэта в коже. Мокрые, массивные, они стояли в проеме, сопровождаемые скрипом закрывающейся двери. Шлемы скрывали лица — темные визоры лишь тускло отражали огоньки бара и растерянные фигуры у стойки. Они стояли, тяжело и хрипло дыша сквозь респираторы. Капли стекали по черной отполированной дождем коже курток, глухо цокая о размокший пол. Знакомое телосложение, знакомый запах масла и дороги. Воздух застыл, пронзенный немым вопросом, пока один из них не шагнул вперед. Тяжелый ботинок гулко стукнул по половице: вибрация от шага отдалась в ногах сидящих у стойки. Тягучая пауза повисла, сдавленная ледяной сыростью. И тогда сквозь глухой пластик шлема прорвался голос — низкий, содранный, будто горло перетерто дорожной пылью: — Юнги, привет. Налей-ка нам пивка.