Рожденный светом

По пустыне, под палящим солнцем медленно и устало шествовали три львицы. Одна, та что шла впереди всех, была явно немолода, но еще точно не растеряла сил. Другая – была взрослой, и по округлому животу каждый бы понял – она ждала скорого появления на свет своих детенышей. Третья же была совсем юной – уже не львенка, но и взрослой львицей ее можно было назвать с трудом. Но она была самой прелестной и ухоженной из всех троих, пусть ее шерсть и была странного, необычного для львов цвета. Светло-песочная по большей части, она тут и там была покрыта ярко-рыжими, почти красными пятнами. Самое большое – было у львицы на голове, отчего одна сторона ее морды была светло-песочного цвета, а другая – справа, - ярко рыжей, покрытой лишь кое-где мелкими пятнышками посветлей. Глаза у львицы тоже были разноцветными – со светлой стороны, слева, - глаз был зеленым, что свежая листва, а с темной… Правый глаз львицы был голубого, невероятного оттенка ясного неба. Она была красива, да. Но сама себя таковой не считала. С детства львицу дразнили проклятой, а одна старая львица даже сказала однажды, взглянув на нее: - Однажды она принесет в этот мир беду. Все в родном прайде львицы знали о том, что сказала та старуха. И с каждым днем опасались и ненавидели ее все сильней, даже несмотря на то, что она была доброй и сама зла никому не желала. Лишь ее мать – лишь она любила разноцветную львицу. И когда стало ясно, что ее дочери в родном прайде может грозить реальная беда – решила увести ее прочь. Найти для нее новый дом, в котором, как надеялась немолодая уже львица, ее дочь будут любить, и в котором ее не коснется беда. Ньяси – а так звали немолодую львицу, - могла надеяться, что ее дочь примут лишь в одном известном ей спокойном месте. Великие Земли. Туда она и решила отвести ее, благо, знала дорогу и была сама кузиной одной из львиц, что жили в прайде, что правил на тех землях. Уйдя лишь вдвоем – они уже давно оказались бы там. Но когда они уже были в пути – они вдруг повстречали ее. Мачомакали. Взрослую львицу, что сбежала, как и они, из родного прайда. Но не из-за ненависти других – из-за того, что прайд захватил новый самец, а она была беременна от того, что он убил. Львят точно ждала смерть почти сразу после того, как они бы родились. Таков был закон многих прайдов. Но Мачомакали не хотела смерти своим первым детям. И сбежала. Но вот куда податься теперь – молодая львица не знала. И кто знает, что случилось бы с ней, не встреть она Ньяси и ее дочь. Ньяси пожалела беднягу – сама ведь отправилась в путь, спасая свое дитя. И потому позвала Мачомакали с собой, взяв с нее лишь слово, что та не станет оскорблять ее дочь. Но, как стало ясно потом, это была напрасная предосторожность. Мачомакали и Нуру – дочь Ньяси, - легко и быстро подружились. И Мачомакали совсем не смущал окрас ее новой подруги. Она даже, как и сама Ньяси, считала Нуру безумно красивой и даже жалела, что ее малышам точно не родиться такими, как она. Нуру на это лишь смущенно ворчала. Она то – как уже было сказано, - не считала себя красивой. Но чужие добрые слова, не матери, были ей приятны и согревали. Давали надежду на то, что она еще много кому может понравиться. Не только львицам. Может однажды и льву, что тоже понравится ей… Но об этом она пока могла лишь мечтать. Пока что вокруг нее простиралась лишь опасная пустыня, впереди – виднелась лишь дорога вперед. И ее, как и Ньяси и Мачомакали терзали почти постоянные голод и жажда. Ей было тяжелей с каждым днем. Но она не жаловалась – ведь Мачомакали не жаловалась, а беременной львице явно было куда тяжелей. Она не могла даже помочь подругам с охотой, а оттого редко добытую на пустошах дичь принимала о них словно стыдясь самой себя. И как бы Ньяси за это не ворчала на нее – явно не могла перестать чувствовать себя неловко. А ведь всех троих львиц еще донимали куда более серьезные проблемы: жара и жажда. А Мачомакали… Да, она была глубоко беременна, чтобы по мимо прочего мучать себя еще душевными терзаниями. Так что стало совсем не удивительно – по крайней мере для Ньяси, - когда малыши решили появиться на свет раньше срока, что ожидала сама Мачомакали. Они как раз были в пути, когда ей резко стало плохо, а Нуру и ее матери быстро пришлось искать для нее хоть какое-то укрытие от солнца, место, где можно было бы родить, укрывшись от яркого света пустыни и сухого, колючего ветра. Найти удалось лишь плохонькое углубление под одним из больших камней, что нередко встречались на пустошах. Но львицы быстро вырыли ее поглубже, превратив в плохенькое, но удобное для хотя бы одной львицы укрытие, и Мачомакали скрылась в нем. Она еще ни разу не рожала. Ей было страшно и плохо, отчего-то раздражали даже львицы, что были сейчас рядом. В то же время, она словно не могла без них, и чуть ли не расплакалась, оказавшись одна в темноте. Ньяси словно знала, что так и будет, и пусть Мачомакали и рыкнула на нее, когда она сунула следом за ней в нору морду, лишь шикнула на нее беззлобно и заботливо лизнула в лоб. - Я рядом, не волнуйся, - сказала она ей чуть ли не ласково, что было Ньяси почти что не свойственно. А вот на дочь, что тоже сунула нос в нору, ощетинившись, развернувшись чуть ли не взревела. – А ты не ошивайся сейчас здесь! Лучше воду поищи! Мать редко рычала на Нуру, и сейчас, когда она волновалась за первую в жизни подругу, то было куда страшней. И потому она без промедления рванула искать то, что ей сказали. Но им редко попадалась вода, ее было сложно найти в пустошах. Потому она еще долго бегала по пустыне, прежде чем наткнулась на небольшую лужицу с мутноватой и теплой водой. Она подцепила ее на лист, как учила мать, и аккуратно понесла обратно. Благо она помнила откуда пришла, да и носом чуяла свой запах. И при всем при этом, как бы не старалась торопиться, когда все-же вернулась к вырытой ей и Ньяси норе… Все уже было кончено.