У берега

Солнце скрылось за кучерявыми облаками, а ветер у лучезарного берега сделался прохладным. Пляж по-близости стремительно опустел и теперь любоваться тихими волнами, то и дело врезающимися в камень, на котором я сидел, в разы приятней. Под крики чаек и плеск воды читать книгу – сущее наслаждение, под каким углом не взглянешь – посторонний шум лишь добавляет атмосферы. И это при том, что поэма, захваченная мной на выходе из дома, весьма занудна. Совсем недавно на уроках в лицее вновь поднялась тема творчества Гомера, и для лучшей успеваемости было принято решение перечитать Илиаду и Одисею. Краснеть на глазах одноклассников мне не хотелось.  «Завтра: сладкому отдыху мирно предавшийся, будешь сонный в спокойном безветрии плыть...» – скука, да и только. В глубине души мне хотелось, чтобы круговорот моих страданий вскоре прервался. Я с тоскою перевожу взгляд на наручные часы – почти семь вечера. Удручённость потихоньку завладевает мной. Договариваясь встретиться со Скэриэлом в шесть, я предполагал, что он может немного опоздать, но надеялся, что заминка будет мимолётной, и уж никак не встанет костью поперёк горла. Лоу почти всегда появлялся в поле зрения либо ощутимо заранее, либо же очень поздно – не мне винить его за это, в конце-концов, я знаю: он не может иначе. Однако сидеть у берега круглые сутки не всегда удобно. Возможно, пора задуматься о покупке часов и для него? Подарю ему при удачном случае – сэкономлю и время, и нервы.  Я как раз осиливал седьмую песнь, когда краем глаза заметил, как из воды за мной кто-то наблюдает. Краешек губ тронула улыбка, что, вероятно, в последствии и выдало меня. Не успел я отложить книгу и поздороваться, как шквал брызг орошил тело – маленькие капельки, такие, как если бы я попал под дождь, вымочили одежду и испортили поэму. Не сказать, что я был сильно против – «Одисея» уже успела наскучить. В аду бесы определённо заставят меня читать её вслух.  – Готье! – радостный голос Скэриэла резал по ушам. Привыкший к умиротворённой тишине, я покривился от контраста, – я соскучился. С показательно недовольным лицом я убираю назад прилипшую из-за влаги чёлку. Я не любил, когда он так делал. Лоу частенько нарочно мочил меня – то и дело обливал морской водичкой, забавы ради он даже несколько раз сталкивал меня с камня. Бесконечно препираясь с ним по этому поводу, я разжигал его навязчивое желание лишь сильнее. И тем не менее, мне радостно. Вообще-то, всё в нём побуждало меня к этой самой радости. Необычное существо, встреченное мной однажды, уже стало любо сердцу – ругать Лоу всерьёз мне и не думалось. Красивый. Он запрыгнул на камень, и я сразу же ощутил, как от его тела веет холодом. Длинные кудрявые волосы спутаны, посиневшие губы растянулись в совершенно нелепой улыбке, а заостренные ушки несколько раз встрепенулись – пусть в человеческом обществе связи с водными обитателями всегда порицались, я не мог не залюбоваться им.   Если так подумать, русалки на контакт с людьми почти не выходят. Они живут в глубинах водоёмов, питаются рыбой, резвятся в рифах, и совсем не спешат показываться на глаза – известны лишь единицы случаев, когда их уличали в помощи тонущим матросам. В основном русалок не любили. Люди жестокие: мы забираем у океана ресурсы и загрязняем его в ответ, – но при этом во всех проблемах привыкли винить других, не похожих на нас. Раньше я не задумывался о том, какие хлопоты мы приносим в чужой мир; теперь же я надеюсь, что однажды мне будет под силу исправить это.   – Ну? – лыбится Скэриэл, – сильно опоздал?  Закатив глаза, я толкаю его в плечо:  – Почти на час! Где ты был? Хвост Лоу дернулся, а сам он, скрестив руки на груди, недовольно поморщился: — Я думал, что успеваю. Прости, на дне сегодня не спокойно.  Я мог бы поинтересоваться, что случилось и отчего он сделался таким печальным, но давно усвоил — любые попытки расспросить Скэриэла о обитателях бухты, всегда чреваты сменой темы. «Дурное место, тебе туда не нужно,» — звучала очередная отговорка, после которой он обязательно болтал о погоде или делился забавной истерией. Если я настаивал, Скэриэл делался неспокойным. Лоу мог сбросить меня в воду или в срочном порядке распрощаться; очень быстро я понял, что данную границу пересекать нельзя.  Мне хотелось узнать о нём больше. Правда хотелось. Я очарован его жизнью, по крайней мере тем немногим, что Скэриэл рассказывал о себе; складывалось впечатление, что под толщей воды кто-то спрятал от меня совершенно иной мир. Вероятно околдованный собственным эгоизмом, я мечтал нырнуть с аквалангом. Совсем один, без инструктора, да так, чтобы только я и Скэриэл, держащий меня за руку. Но только не глубоко. Там страшно.  От него пахнет водорослями, которые запутались в волосах. Очень забавно. Я тянусь рукой, снимая с вьющихся кудрей несколько пучков ламинарии — те мигом полетели в воду.  — Я понимаю, — слабо улыбаюсь я, — ничего страшного. Готов пойти ко мне домой?  Раз в месяц, когда отец уезжал в командировку, Гедеон оставался в Академии, а Габриэла веселилась в компании подруг, я мог пригласить Скэриэла в гости. Прислугу я предусмотрительно отсылал. Находиться в поместье совсем одному получалось редко, и, вероятно, я мечтаю о спокойствии, но последние два года неизменно — стоит дому опустеть, и Скэриэл появляется на пороге. Он мало что знал о человеческом мире, но активно интересовался искусством. Я помог ему разобраться с алфавитом, научил читать, но толку от этого мало — в воде любая книга приходит в негодность; я показал ему множество картин, дал возможность послушать известных классиков и научил играть в плейстейшн, однако он всё еще во многом отличается от меня. И это не плохо. Я ведь тоже от него отличаюсь.  — Да, — его милое лицо растянулось в невинной улыбке, — но сначала тебе придется подкупить меня. Помнишь?  — Мог бы просто попросить.  Скэриэл сладкоежка. Полагаю, связано это с тем, что в воде нет вкусностей (в широком их понимании). Когда я понял, что Лоу никогда не пробовал десертов, взял в привычку на каждую встречу брать с собой шоколад, конфеты или пирожные — Скэриэл часто шутил, что я подкупаю его сердце, но всё равно с удовольствием уплетал за обе щеки всё, что я для него подготовил. Иногда он мог взять с собой запакованные в герметичные упаковки печенья, чтобы поделиться с Джеромом, а иногда съедал всё целиком. Я не возражал. Мне нравилось это. Он нравился мне.  Рука тянется к льняному шопперу, швы которого, казалось, уже трещали — вот насколько плотно я  его набил. Искать в куче одежды сладости могло бы стать той еще задачкой, однако я заранее подготовился и положил всё необходимое сверху. Скэриэл внимательно следит за каждым моим движением, его острые зубки обнажились, когда русал улыбнулся мне достаточно широко — иногда они пугали. Я старался не думать, что Лоу по природе своей хищник; то, как Скэриэл вгрызается клыками в плоть рыбы, обязательно травмирует меня, и он это знает, поэтому при мне не ест ничего кроме того, что я ему даю. — Какое волшебное слово? — не мог не пожурить я. — Пожа-алуйста! — ласково протянул Скэриэл, передвигаясь поближе.  С каждым днём я всё больше понимал, что встрял в его сети по полной.  Три макаруна: с клубникой, шоколадом и ванилью, — поочередно остались без пластиковой упаковки, а затем были безжалостно проглочены. Его и без того радостное лицо вмиг преобразилось в донельзя счастливое, такое, как если бы он выиграл в лотерею или все «человеки», которые загрязняют бухту, тут же испепелились на жалящем солнце. Иногда я сравнивал: как мало ему надо для искренней эйфории, и как много надо старшему брату, чтобы хоть на мгновение смягчиться. Пребывая в тоске и унынии долгое время, я был бесконечно рад встретиться со Скэриэлом однажды. Когда умерла мама, я почувствовал одиночество, и никто в доме не смог его скрасить — из семьи выкачали все соки, и сами мы из благоухающих жизнью цветов сделались иссохшими бутонами, годными лишь для самого бедного гербария; находиться в знакомых стенах больше не доставляло удовольствия — там даже спустя два года все кричало о трауре. Я смотрю, с каким аппетитом полукровка ест привычный мне десерт, и вспоминаю, как мама искала смысл в самых незначительных вещах. Ей бы Скэриэл обязательно понравился. — Очень вкусно, Готи, — выдает свой вердикт Лоу, — так и быть, теперь я готов пойти к тебе в гости! — Хорошо, — я протянул ему сумку, — там вся одежда и сланцы. Я отвернусь, скажешь, когда переоденешься.  Закат нынче очаровывает. Будь я художником, обязательно бы приходил на пляж каждый вечер в поиске именно этой смесь мягких облаков и ярко-оранжевого солнца. Сердце бьется в ускоренном темпе, стоит мне понять — я не один; Скэриэл шебуршит под боком. Переведя взгляд в воду, я больше не вижу черный извилистый хвост. Подсматривать за ним я не намерен.  Лоу никогда не видел смысла в одежде. Русалки не наряжаются. Было очень неловко, когда он впервые показал свою полукровную натуру. Как сейчас помню: мы сидели на этом же камне, и в какой-то момент я заметил, что Скэриэл сильно высох на воздухе. Я полагал, что его нужно увлажнить — рыбы вне водоема быстро погибают — однако Лоу лишь улыбнулся мне и показал «фокус», после которого жизнь поделилась на «до» и «после». Я никогда не слышал, чтобы русалки умели перевоплощаться в людей. Всё это всегда — домыслы режиссёров, сказки или чьи-то размышления на тему «а что, если», но абсолютно всегда — не явь. И оттого я так удивился, когда вместо хвоста увидел пару прекрасных длинных ног. Скэриэл внешне почти не отличался от обычного человека. Выдать его могли лишь заостренные ушки и неестественно острые зубки, неумение ставить ступни, отчего походка его косолапила, а скорость невероятно снижалась. Я во всем ему помогал. Уже через некоторое время он научился ходить, но стопы его очень нежные, они не привыкли к песку или щебню. Я помог и с этим. Я долго расспрашивал Скэриэла, как это происходит. Лоу лишь отвечал, что контролирует это, преображается по собственному желанию, но превратиться в человека ему проще, когда он сухой, а в русалку — когда влажный. Сердце греет мысль, что я единственный знаю его секрет.  — Бу! — он напал на меня со спины, крепко обнимая. Я вздрогнул и чуть не вскрикнул — настолько погряз в воспоминаниях, что не заметил, как Скэриэл переоделся, — испугался! Будь ты рыбкой, я бы тебя давно съел.  Я бью его в плечо, недовольно кривясь. Болван.  *** До дома мы добирались добрые полчаса. Не смотря на то, что живу я очень близко к воде, Скэриэлу всё еще тяжело передвигаться самому, и поэтому мне пришлось взять его под руку. Я мог лишь представлять, насколько неудобно постоянно менять хвост на ноги и обратно — Лоу долго привыкает к ходьбе, но когда осваивается становится шаловливым, любопытным — гиперактивным. Вот и сейчас, стоило стать более уверенным, и он ураганом проносится по поместью, как губка впитывая всё новое, что попалось на глаза.  Он обожал мою канарейку. Сегодня она стояла в зале, и Лоу со всем любованием осмотрел птицу; Килли его энтузиазм не разделяла. Бедняжка забилась в угол, испугавшись чужого напора — я тут же потянул Скэриэла за плечо, надеясь, что он отодвинется, но вместо этого он протянул палец меж прутьев и острым ногтем подцепил упавшее пёрышко. Развернувшись, он воткнул его в мои волосы. Я опешил: — Что ты делаешь? Скэриэл не стал отвечать, лишь пожал плечами. Буркнув что-то про то, что мне идёт, он устремился на кухню, дабы залезть в холодильник — манер у него совсем не было, но я успел привыкнуть. Порядки и обычаи у нас разнятся, мне легче думать, что, отнесись я с пониманием, ссор между нами никогда не появится. Я тихо проследовал за ним. «Я голодный,» — пожаловался он мимоходом, когда открывал дверцу морозилки. Там, как мне известно, лежало много рыбы, купленной Сильвией сегодняшним утром; Скэриэл облизнулся и хотел уже было укусить ледяную сёмгу, когда я недовольно шлепнул его по рукам.  — Нет, Скэриэл, — деланно произнёс я, — у нас есть лазанья. Её и съездим. Убери рыбу на место.  — Но я голодный! — вновь повторил он, однако перечить не стал.  — Жди. Я сейчас накрою на стол. Посиди пока на диване. Грустный он отправился на место, куда я сажал его всякий раз, когда готовил. Мне не хотелось обращаться с ним грубо, однако я чувствовал, что иначе бы он не понял — холодное филе не то, что я хотел дать ему на ужин. Мне хотелось позволить Скэриэлу пробовать новые блюда, новые напитки, выпечку, салаты — я мечтал однажды показать ему жизнь за пределами бухты и своего дома; людской мир чудесен, и я грежу погрузить Лоу в него с головой. Кто знает, быть может, однажды он решит остаться? Плевать на предрассудки, я бы не дал им встать между нами.  Это эгоистичные мысли. Без моря ему будет плохо.  Но я всё равно хочу забрать его оттуда. Ножом нарезая запеканку, я думаю, как соус бешамель, стекающий по лезвию, придётся ему по душе. Прислуга постаралась на славу — лазанья просто волшебная, и Скэриэлу обязательно понравится. Я ставлю на стол две тарелки, натираю пармезан сверху, газовой горелкой резкими движением поджариваю сыр до мягкого состояния — всё нужно делать быстро, иначе он превратится в уголь. В холодильнике нашелся графин с апельсиновым соком, но для этого случая мне хотелось отыскать открытую Гедеоном бутылку шампанского — он всегда прятал выпивку от отца; совершенно детская привычка, но на деле, как мне казалось, он просто не хотел вызывать беспокойства в семье. Я бы и сам не узнал о чужом тайнике, если бы однажды не увидел, как он убирает бутыль в самый дальний сервант. Пожалуй, не слишком надёжное место, но мыли там редко, а стоять шампанское без присмотра долго всё равно не будет.  Два бокала на тонкой ножке — уверен, Скэриэл никогда таких не видел, — и бутылка просекко украшают стол, когда я мысленно радуюсь предстоящему романтическому ужину.  Щеки опалило румянцем.  Обычному ужину.  Уверен, Лоу давно уже не находит себе места. Впрочем, удивительно, что за десять минут приготовлений он ни разу не напомнил о себе. Скэриэл — хищник, и когда он хочет есть, то не может сдерживать инстинкты. Помню, однажды он проголодался у берега. Его глаза заметно потемнели, зубы обнажились — все, как бритва, острые. Он бросил на меня кровожадный взгляд, и я даже успел чуть-чуть испугаться(об этом я никогда никому не скажу). Скэриэл сделался почти бешеным, когда спрыгнул в воду и молниеносно уплыл; у меня сложилось впечатление, будто он не ел полгода. Многие животные звереют, стоит желудку опустеть, но я никогда не думал, что сирены тоже теряют всякую человечность. Впрочем, Лоу — русалка, они другие. И я это принимаю.  — Скэр, я закончил, — зову его, но с дивана никто не поднялся, — Скэр? — я насторожился. Обычно он отзывается сразу. Нехорошее предчувствие кольнуло сердце, когда медленной поступью я засеменил в его сторону, — Скэриэл?  Заснул? Так сильно устал, что прилёг, и от голода потерял сознание? Переживание подкашивает, когда я с каждым шагом придумываю всё больше и больше причин, почему друг не отзывается, но самая очевидная — по совместительству самая правдоподобная и ужасная — мной игнорируется. Не может этого быть, правда? Он же не... Сделает ЭТО?!  — Скэриэл! — кричу я, ускоряясь. С грохотом вцепившись в диван, развернутый ко мне с спинкой, я заглядываю вперед. Улыбка трогает губы. Это от нервов, — Черт...  Мне кранты.  В этом доме есть только одно место, куда Лоу, поддатый инстинктами, мог пойти утолять голод.  Я бегу по лестнице, что есть мочи — запинаюсь о ступеньки, бьюсь о повороты и косяки, наверняка на теле завтра цветами раскроются узорчатые синяки, но всё это — пустяк по сравнению с тем, что мне будет за мою оплошность. Нельзя было оставлять Скэриэла без присмотра, нужно было посадить его за стол и следить в оба. Зря я рассчитывал, что услышу его попытки подняться на ноги. Лоу, которым правят инстинкты, всегда аккуратен.  Дверь в комнату брата открыта на распашку — это не то, что редкость, это — небывалый случай. Чтобы Гедеон и не закрыл дверь? Свое пространство он охранял, как пёс последнюю зарытую во дворе кость. Значит, я угадал. С шумом я врываюсь во внутрь, но не в силах сделать и шагу за порог. Ужас, охвативший меня, едва ли позволяет двигаться.  Руки Скэриэла почернели, а улыбка, которая всегда вызывала у меня восхищение своей миловидностью, сейчас только отвращала. В ладони, опасно сжатая когтями, одна из рыбок Гедеона отчаянно билась в попытках спастись — Скэриэл завороженно любовался ей, но всё равно готовился употребить. Я помню, как аквариумные карпы влияли на него. Красивые, цветные, разнообразные — Лоу хотел попробовать на вкус каждого, но я успешно отгонял его от комнаты брата вот уже два года, и никак не думал, что однажды оплошаю. Рыбка, выбранная Скэриэлом, была полностью черная — редкая, дорогая. Гедеон купил ее на аукционе совсем недавно, буквально неделю назад, и очень дорожил — карпы с такой монотонной окраской невероятно много стоят. Он убьет меня! Куда там до Готье, когда страдает аквариум! Прирежет ночью — не меньше! Осознание, что брата я боюсь больше, чем сошедшего с ума Скэриэла, подталкивает к действиям.  Я с силой толкаю Лоу в запястье, отчего мокрая рыба выскользнула и упала на пол; она тут же запрыгала туда-сюда, оставляя на полу много мелких брызг крови, но не на неё я направлял своё внимание. Я смотрел на него. На то, как инстинкты сирены делали моего друга озлобленным, бесстрашным, на то, как он был готов ринуться к ней на паркет, но я удержал его, хоть и с трудом. Лоу сильный, черт, сильнее меня во всяком случае — ему ничего не стоит пару раз приложить меня о стену, чтобы я отключился, а он утолил голод. Но он держится. Рвется к карпу, но не вырывается сверх нужды — тянется, пинается, но всё же контролирует силы, словно на каком-то совершенно инстинктивном уровне не хочет причинить мне вред.  — Скэриэл! — кричу я ему, оттягивая назад, как только могу, — Лазанья на столе, прошу! Скэриэл!  Он не слышит. Я не знаю, как привести друга в чувства, но я очень хочу помочь ему. Нервничаю. Он становится напористее, и мне кажется, что вот-вот и его рука соскользнет. Не видя иных решений для ситуации, я хватаю Скэриэла за волосы и с силой тяну на себя — он зашипел, послушно следуя за рукой.  А затем я его целую В губы, не углубляя — знаю, что чужие зубы откусят мне язык в случае чего, и это очень не безопасно. Я пытаюсь вернуть его в чувства, но при этом сам теряю сознание от смущения и страха; шокированный Скэриэл и впрямь сбавил обороты.  Я отстраняюсь, вытирая губы локтем. Лоу смотрит ошарашено, напуганно. Переводит взгляд на руки, не верит, но не может отрицать, а затем вновь направляет на меня блестящие от боли глаза.  — Готи, — ласково, на высоких нотах, он отступает назад, — Готи, прости...  Я не могу. Как я должен прощать того, на кого не могу злиться? Нижняя губа дрогнула от стресса, и мне стало очень страшно признавать, что даже после покушения на жизнь маленькой рыбки Скэриэл для меня невинный ангел. Отодвинув Лоу в сторону, я опускаюсь на пол, чтобы подобрать карпа в ладошки. Гедеон за него меня точно убьет. Вот бы он выжил — знаю, рыбки и не с таким с справляются; раны хоть и многочисленные, но всё равно не очень большие.  Поднявшись с пола, я запускаю страдальца назад в воду — возле него она помутнела. Надеюсь, кровь вскоре остановится.  — Ты не виноват, — осевшим после крика голосом произношу я, когда прихожу в себя, — прошу, не комментируй то, что я сделал.  Меньше всего мне хотелось, чтобы Скэриэл осудил меня за поцелуй, в который я вложил все свои чувства. Щеки припорошил румянец. Я действительно сделал это с ним против его воли. Вопреки угнетающим мыслям, он кладет на плечо ладонь, и я не могу устоять перед этим — разворачиваюсь и крепко обнимаю, утыкаясь лицом в холодную шею. Лоу всё ещё пахнет водорослями.