Valse

Грязь густая, липкая, с вкраплениями костей. Почти мёд.  Жан задыхался, шипел, как надтреснувший котел. Рванулся вбок и выстрелил — снова мимо. Рука дрожала. Не от страха. От усталости. Револьвер знал это и стыдился вместе с ним. Плоть шла на них волнами. — Слева! Карл кричал. Его голос был, как железный замок — глухой, окончательный. Штык пронесся сквозь грудную клетку чего-то безглазого, разрезая и кромсая. — Их слишком много, — прохрипел Жан, отступая, — ты был прав.  Карл не ответил. Он не отвечал, когда был занят. А он был занят — расчетом, шагом, резней. Отрубленная рука, вывернутый сустав, точный удар в гортань — все строго, все разумно. Он даже последние выстрелы экономил. — Назад! — рявкнул Карл. — Дом с башней. Жан задыхался. Он падал, вставал, спотыкался о кишки. Мир качался. Мелькали бледные лица. Искры. Белые, пустые глаза. Грязь уже жевала сапоги. Воздух был как разложившееся молоко — мерзкий, с кислым оттенком. Твари валили со всех сторон — не армия, нет, не волна — болото. Они не наступали — нависали, тяжело, с постоянным гниющим давлением, как мокрая земля после дождя. Жан споткнулся. Падая, успел подумать — «сейчас порвут».  Даже небо на секунду побелело. Но вместо этого кто-то дернул его за ворот, резко, грубо — и он взлетел вверх, на ноги. — Вставай.  — рявкнул Карл. Почти раздраженно. Волна гнили.  Они отступали к остаткам улицы — как будто старая деревня жила по инерции, между выстрелами. По правую руку мельница — наполовину обрушена. По левую — церквушка с выдранными дверями и следами когтей, клыков на алтаре. Но впереди — дом. Серый. Длинные, узкие окна, чугунные ворота. Боком от плотной застройки — как будто нарочно построен в стороне. От мира. Карл уже бежал туда, не оглядываясь. Жан плелся за ним, пошатываясь. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Сзади — уже не просто крики. Рык. Гортанный, первобытный. Голодный. Карл выломал дверь. Запах пыли, сырости, воска. Жан влетел следом. Они навалились на дверь, захлопнули. Карл задвинул щеколду. Снаружи тела ударялись о стены. Ритмично.  *** Полумрак. Достаточно светло, чтобы разглядеть силуэты друг друга. Но недостаточно, чтобы ровно ходить. — Живы, — выдохнул Жан. — Опять. Они стояли — двое, залитые кровью. Тела еще дрожали, глаза не фокусировались. Но они дышали. Живые. — Они не знают, как пройти. У нас есть час. Может, два. — Карл медленно опустился на колено, прислушался. — Достаточно. Жан тяжело осел у стены, стянул перчатку. На ладони — кровь, чужая. Или своя. Он посмотрел на нее и чуть усмехнулся. Даже почти весело. — Никогда не задумывался, что кровь так похожа на чернила. Скажите, Карл, не хотите расписаться на моей руке? Карл лишь посмотрел на него сверху вниз.  Как на раненую собаку, которая все еще пытается лаять. — Вперед, — выдохнул он на немецком. — Осмотреть здание. Минуты — не больше. *** Зал встретил их тишиной, как валькирия, протягивающая руку уставшему бойцу. Не теплой — ледяной. Но красивой. — Похоже, это было что-то прекрасное. — Жан прошептал. Сквозь пыльные коридоры, разбитые зеркала, обрывки ковров. Словно сквозь гниющее тело старого дворянства. Высокие окна в потолке были заколочены, но где-то сквозь трещины проникал бледный свет луны. Он рассыпался по полу, по пыли, по обломкам кресел, по нерасстрелянной роскоши. Карниз был позолоченный. Даже рояль в углу — не разрушен, только облит тенью. В воздухе — запах сырости, старого дерева и чего-то сладкого, застарелого. Будто конфет на кухне у бабушки. Карл шагал по периметру, как на передовой, проверяя каждый выход, каждую щель. Его дыхание уже почти не сбивалось, но в глазах пульсировала тревога. Он остановился у расписной колонны и буркнул — себе, Жану, всему залу: — Они нас не найдут вовремя. Жан ничего не ответил. Только провел рукой по мрамору, словно гладил зверя. Он не смотрел на щели. Он смотрел вверх, на потолок, где висела люстра. Удивительно. Она была цела. Пыльная, конечно.. но цела. — Вас так раздражает архитектура? — тихо произнес он. — Или то, что придется умирать не по уставу? Карл ничего не ответил. Нашел чайник — потемневший, но целый. Потряс. Пустой. Но чуть поодаль был графин — и, к удивлению, немного воды. Седая, мутная, но вода. И темные глаза чуть посветлели в отражении. Поставил чайник у грубо сложенного камина. Спички. Пламя занялось медленно. Он не смотрел на огонь — только на дверь. А Жан.. Он снял шапку. Руки его тряслись, но не от страха — от усталости. От истощения.  Он поднялся на старую сцену. Встал в центр, раскинув руки.  Закрыл глаза.  Вдохнул полной грудью.  — Знаете… — начал он тихо. — Моя мать играла в оркестре. Скрипка. Каждый вечер перед выступлением она выпивала глоток дешевого вина, говорила: «Публика хочет крови. Мы дадим им — музыку». Я смеялся тогда. А теперь… Он оглянулся на Карла. Тот налил в кружку теплую воду. Руки окровавлены. Свежая, красная все еще стекала по его пальцам, но движения были аккуратны, как у аптекаря. Подошел к сцене. Подал кружку. Жан принял, будто кубок. С легким поклоном. — Merci. Сделал глоток. И снова закрыл глаза. — Главное — тепло.  Он сделал еще шаг. Стоял, чуть покачиваясь, будто дирижировал тишине. В зале, среди пыли и смерти, он стоял, как на премьере. Луна висела в прорванном небе, как заблудившаяся маска, забытая после бала. Ее свет был не серебром — скорее пеплом, мягким и безжалостным. Он не грел. Он освещал, как вскрывают — медленно, внимательно. В этом свете Жан казался ей родным. Тот же тонкий излом черт, то же презрение к солнечному. Он, как и она, не был создан для дня — день не выносил насмешки.  Даже сейчас, стоя на сцене среди пыли и ожидания смерти, он смотрел не вниз, а вверх — туда, где луна щурилась сквозь выбитое стекло. Она была над ними немая, но властная. И Жан ей подчинялся. Взглядом, тенью, движением пальцев. Он пил из кружки и поднимал голову так, словно целовал ее. Луна не отвечала. Но Карл видел: между ними было нечто общее. Жан мог вытащить наружу то, что лучше оставить в темноте. Может, француз не был живым в привычном смысле. Может, он был существующим. Как свет луны — отражением чего-то далекого, холодного, уже мертвого. Но — прекрасного. Снаружи звук гнилого дыхания снова приближался. Карл смотрел на Жана. И все крепче сжимал челюсть. Оружие у стены. Он нервничал.  — Осталось не больше часа, — глухо сказал он. — Может, меньше. Жан посмотрел на него — глаза блестели. Но не от слез, нет. Он опустил кружку на край сцены, а сам остался стоять в размышлении. Голова чуть склонена, пальцы сцеплены за спиной. И вдруг Жан медленно спустился. С каждым шагом — будто становясь легче. Он приблизился — почти вплотную. Его плечи были опущены, лицо спокойно. — Потанцуем? — спросил он, тихо, как бы между прочим. Карл резко повернулся, глаза блеснули — впервые не холодом, а злостью. Он нахмурился как от пощечины.  — Что? — Вальс. Хоть что-то красивое перед— — Заткнись! Жан приподнял бровь, но не пошевелился. Карл шагнул вперед — резко, шумно. Он схватил его за запястье. — Ты хочешь просто… сдаться? — прошипел он. — Вот так? Без боя? — Я воевал, Карл, — спокойно ответил Жан. — Думаю, сделал достаточно. — Нет! Его голос сорвался. Он впервые не контролировал интонации. — Ты не имеешь права просто лечь и ждать, пока тебя сожрут! Жан улыбнулся, почти ласково. — А ты все еще веришь, что мы выберемся отсюда? Карл отпустил его руку и отступил, как будто обжегся.  — Я не позволю тебе умереть.. вот так. Ты не герой. Ты просто устал. — Oui, — мягко кивнул Жан. — Устал. Не от зомби, Карл. От всего. От войны. От утрат. От себя. Француз сделал шаг ближе. — Но ты — нет. Ты все еще держишь этот мундир на плечах, как будто от него что-то зависит. Карл смотрел на него. На распахнутую грудь, на свет луны.  — Я не позволю тебе умереть как в пьесе. — повторил он глухо. — Живи, Verdammt. Стреляй. Бейся. Только не.. Он осекся. Потому что Жан подошёл ещё ближе, и глаза его были ясные. — Ты хочешь умереть на коленях, Карл? — шепнул он. — Или стоя? Или… может быть, в чьих-то руках? И снова тишина. И Карл… не ответил. Только стиснул зубы. Опустил взгляд. — Пару кругов, — сказал Жан. — Потом мы сразимся. Или погибнем. Но не как собаки. Он протянул руку. Не умоляя. Пруссак смотрел на него, как на сумасшедшего. Но в этом взгляде уже не было гнева. Только растерянность. — Я поведу, — сказал француз. — Ты все равно ужасен в вальсе. Карл буркнул что-то бессвязное. Медленно. Неловко.  Жан шел вперед — легко, как будто скользил. Карл — словно тащил на себе весь ад. Он спотыкался, шагал вразнобой, бранился. — Ты сбил мне такт, — с укором сказал Жан, не открывая глаз. Тишина сгущалась, но снаружи все ближе ревело. Жан будто забыл об этом. Его движения были мягки. Тень от него расплывалась по залу, как отблеск луны в пруду.  Он больше не боялся. Карл напротив — напряжен. Поглядывал на оружие у стены.  Свет прошел сквозь разбитое окно, как тонкий нож, и лег на лицо Жана. Он стоял вполоборота, и этот холодный блеск высветил его скулу, висок — словно кто-то вылепил его заново из мрамора и пепла. Карл отвел взгляд, но на миг — только на миг — в груди будто что-то сжалось. Как будто кто-то прижал к его сердцу лед. Острый, чистый, искренний.  Такая тишина бывает только перед первым выстрелом. Или перед тем, как признать, что тебе больше нечего терять. Так и кружились.  ***  Шаг. Полукруг. Тихий поворот. Дыхание Карла участилось. Он будто сдерживал что-то — внутри, под кожей, под взглядом. Жан не смотрел в лицо. Ему хватало присутствия.  Он знал, что все скоро кончится. Сделал еще один шаг. Еще поворот. И в тот момент, когда его ладонь скользнула по плечу Карла, он почувствовал — едва заметный рывок. Не физический. Душевный. Как треск под льдом. Он открыл глаза. И увидел. Карл стоял близко. Лоб в лоб. Его лицо наполовину скрыто тенью.  А в глазах… что-то уже не отражало, а светилось. Не ярко. Но достаточно. Красным. Сомневаться было невозможно. Тень на его лице стала глубже. Как угли. Как открытое пекло. Он молчал. И держал. Крепко. Жан не отшатнулся. Не вскрикнул. Он только задержал дыхание — на миг. В груди разлилось что-то теплое. Он понял. Да, Карл был укушен. Да, он держал его чуть крепче, чем раньше. Да, еще секунда — и все. Дверь скрипела.  Жан посмотрел на него, и на губах цвела улыбка. И медленно, как в театре, в танцевальной позе, Карл чуть наклонил Жана назад. Поддержал за талию. — Alors.. — прошептал он. — Какой красивый финал. И дверь рухнула. Их разорвали быстро. Громко. Мясо — в клочья. Пыль — взметнулась. Твари вломились как занавес. Звук рвущейся плоти. И скрип последнего поворота на паркете.