***
2 июня 2025 г., 10:03
— Миша, положи лопату. Положи, я говорю, — Юра сделал успокаивающий жест рукой.
Миша зло зыркнул на него из-под козырька кепки и опустил лопату на землю.
— Бери ведро — и потопали. Смотри только, чтобы ростки были. Где нет, те не сажай, — объяснил Юра, надевая перчатки и поднимая лопату.
— Поди разберусь. А ты, Юрий Иванович, заканчивай командовать: не на работе.
— Как с тобой по-другому, Миш? Тебя просишь — ты не слушаешь, героя из себя строишь.
— Это просто, — сквозь зубы и с выразительной паузой — царапина.
— У тебя всё царапина, пока до реанимации не доходит, — Юра вскопнул землю, Миша, не наклоняясь, запульнул туда картофелину. — Я тебя прошу только к себе бережнее относится, понимаешь ты? — Юра взыскивающе взглянул.
— Копай давай, бережливый ты мой, копай.
— Деваться некуда — конечно, твой, — вздохнул Юра, снова подкапывая вспаханую землю.
— Поязви ещё, — огрызнулся Миша.
Юра иронически улыбнулся и агакнул. Сажали дальше в тишине. Только птицы в кустах, по сторонам огорода, беспрестанно заливались пением. Ветра почти не было, жара стояла мама не горюй. А мама-то как раз не горевала: сослалась на очень важные дела и свалила посадку огорода на Юру, так вовремя взявшего пару отгулов. Мог он себе, в конце концов, позволить, весь год пропахав, как лошадь, на работе! Миша, конечно, взял тоже, и они рванули к Юриным родителям на дачу. У него, впрочем, был и больничный после ранения, но Миша, как обычно, проигнорировал рекомендации врачей. Ему говорили ограничить активность хотя бы недели на две, чтобы не тревожить бок, который полоснули при задержании карманным ножом. Юра сам обрабатывал шов, не допускал Мишу до работы и не давал делать ничего, что препятствовало бы заживлению «царапины». И вообще не давал. Миша был злой и голодный, и даже не мог ничем себя занять, потому что Юра пользовался Мишиной любовью и ограничивал его со всех сторон. Для его же пользы, конечно, но такая польза обходилась ему слишком дорого: он чувствовал себя больным не столько от действительного ранения, сколько от невозможности продолжать ту деятельность, которая позволяла жить полной жизнью.
Но все-таки Юра копал быстро, поэтому Мише некогда было думать и ворчать, он успевал только закидывать в ямки круглые картошки, у которых забывал смотреть наличие ростков. Они успели посадить несколько рядов, когда Юра остановился и стер пот со лба. Воткнул лопату рядом и, сняв перчатки, расстегнул рубашку. Миша проследил взглядом и облизнул губы. Но, как выдрессированный пес, не пододвинулся ни на шаг, зная, что Юра не даст себя ни облапать, ни поцеловать, потому что: а) они заняты, б) «Миша, отстань, у тебя бок». Миша пытался ему доказать, что дела могут подождать, и что можно заняться этим без резких телодвижений, но Юра же упрямый, как осёл.
— Помнишь дело: изнасилованную женщину нашли в лесу? На трех зэков повесили, а домик их так и не нашли.
— Помню. Дай угадаю, не там искали? — Миша лениво кинул картофелину и метко попал в самую середину.
— Думаю, да. Когда одного из них на задержании убили, вскрытие показало, что последним в его желудке была рыба. А реки там нет, — Юра вновь взялся копать, блестя на солнце влажной от пота грудью.
— Не знал, что ты так досконально изучением чужих дел занимаешься, — Миша не отрываясь смотрел на его оголенную кожу, постепенно плывя то ли от Юриной привлекательности, то ли от жары.
— У них был четвертый, который доставлял им еду, и дом был рядом с дорогой. Чистосердечного ведь никто из них так и не написал, а могли меру пресечения изменить, — рассуждал Юра, глядя иногда на Мишу из-под вьющейся отросшей челки.
— Ты знаешь, Юра, что ты зараза? — Миша, приподняв брови и совсем уже не слушая, что Юра говорил, смотрел в чужие глаза. Бледно-голубые в свете полуденного яркого солнца, так красиво щурившиеся. Ещё челка эта блядская, растрепанная, закатанные рукава, открывавшие сильные запястья и предплечья. И треклятая влажная грудь, наверняка холодная, на которую Мишкины горячие руки бы так обжигающе легли. — Самая красивая зараза, — Миша не выдержал, подошел к выпрямившемуся Юре и, не давая возможности выбраться, обхватил того с руками, заключив в плотное кольцо собственных. Юра с издевательской улыбкой отстранился и не дал себя поцеловать, вытянув длинную шею. Миша, которому не хватало росту, от злости чуть не покраснел:
— Поцелуй меня, твою же за ногу! Сложно тебе, что ли?
Юра подвинул лбом мешавшийся козырек и звонко чмокнул Мишу в середину губ.
— Плохо, Юр Иваныч, старайтесь лучше, — нахмурился Миша и не отпустил.
— Плохо? — Юра недоуменно улыбнулся.
— Мало. Давай быстрее, нам ещё картошку сажать, — недовольно поторопил Миша и сделал смешное лицо, приготовившись целоваться.
Юра перестал улыбаться и примкнул губами к Мишиным. Целовались медленно, лениво, подобающе дню. Миша отпустил чужие руки, чтобы Юра мог снять перчатки, обхватить ласково, как любил делать, руками его лицо и гладить пальцами нежную кожу за ухом.
— Ну всё, всё, разошёлся, — Миша отодвинулся от только-только вошедшего во вкус Юры. Он тоже не пальцем деланный: раз Юра может его морозить, пускай принимает последствия своей, умноженной на Мишину, вредности.
Юра облизнулся, вроде бы, сыто, но по глазам Миша видел, что совсем нет.
— Иди-ка обед сделай, — Юра хмуро улыбнулся. — Я для окрошки всё купил, тебе только нарезать. Только мельче, Миш, а не как ты любишь, — предупредил он.
— Есть, — довольно ответил Миша, давно хотевший слинять с этого пекла и державшийся только из чувства долга и всепоглощающей любви к своему следователю.
Но прежде, чем он взяться за нарезку салата, Миша решил принести отважному труженику воды, чтобы не словил случайно тепловой удар. Сам Мишу ругает, ругает, и точно так же себя не щадит. Балбесина.
Принес ему воды, а тот, скромно сказав «спасибо», совсем нескромно начал пить. Жадно и красиво, так, что по уголкам губ вниз стекали пронырливые капли, скрывались под линией челюсти, уже столько раз зацелованной, но никогда достаточно. Миша еле дотерпел, чтобы не завалить искусителя прямо здесь, в борозде, пока Юра отдал ему стакан обратно и утер рукавом с подбородка влагу.
— Да что ж за гадство-то такое, — шепотом возмутился Миша, уже возвращаясь назад, широко перешагивая особенно крупные комья земли.
Окрошку он нарезал как надо, либо Юра терпеливо промолчал, зная, что Миша старался. После обеда они завалились в родительскую спальню, чтобы все равно лечь отдельно на кровати, состыковавшись только кончиками пальцев на руках: было очень жарко даже в доме.
Миша перелег набок, мягко взял чужое запястье, поднес к лицу и подул.
— Я где-то слышал, что если запястья в холоде держать, то жарко не будет.
Юра, давно привыкший к Мишиным внезапным нежностям, тоже повернулся к нему и улыбнулся:
— Миш, если любую часть тела в холоде держать, жарко не будет.
— Ну, правильно, — задумчиво отвел глаза Миша. — За что ты мне такой умный, — поцеловал теплую, влажноватую ладонь. Только с Юрой он мог себе позволить чего-то не знать, не боятся испортить отшлифованную за годы репутацию того, кто всегда знает, как и что ответить.
— Как порез? — Юра невесомо погладил кончиками пальцев Мишину щеку.
— Нормально. Неделя прошла уже, не всё ему болеть, — хрипло ответил Миша, ластясь к чужой руке. Юра наблюдал за медленно моргавшим Мишей, смотрел, как сонно закрываются его синие глаза. Миша забылся кратким, хрупким, но спокойным сном. Юра ещё немного рассматривал его черты, сглаженные теплым солнечным светом, прокрадывавшимся сквозь полупрозрачный тюль, и прикрыл глаза.
После обеда и сладкого дневного сна они досадили картошку, благо гектарами ее уже никто не садит. Юра пошел дальше по плантациям: достал привезенную ещё родителями рассаду и занялся помидорами. Миша благополучно остался без дела. Наблюдать, как Юра возится, согнувшись в три погибели, было больше, чем скучно, но он не сдавался и развлекал того разговорами. Потом Юра пошел чинить лавочку, менять прогнивший столбик и вкапывать новый и вежливо, как только он умел, прогнал Мишу топить баню. Миша, наконец-то вкусивший удовольствие от отсутствия каких-либо дел и ответственности, со вздохом поднялся с перевернутого кверху дном железного ведра и пошел по назначенному адресу.
Когда закончил, двинул на кухню, чтобы попить, и там встретил многострадального Юру с иголкой и вынутой из морозилки водкой.
— Ну что, занозу посадил? И здесь не получается от работы отдохнуть, весь день кого-нибудь да сажаешь, — по-доброму рассмеялся Миша и перехватил из Юриных рук инструмент. Юра улыбнулся, все ещё озадаченный мелкой неприятностью. — Тебе только бумажки перекладывать, Юрий Иваныч, честное слово, — Миша своими не очень изящными, но ловкими пальцами аккуратно выудил занозу из-под покрасневшей кожи и капнул на неглубокую ранку водкой.
— Спасибо, — Юра убрал все, теперь лишнее на кухонном столе, по местам. — Ты помнишь, что шашлык мне обещал?
— Как не помнить, все будет, дорогой! — Миша притянул Юру за талию и чмокнул в скулу. — Баня через полчаса готова будет. Но меня ты, конечно, с собой не позовешь? — Миша с намеком наклонил голову вбок.
— Я бы позвал, но ты ведь шашлык будешь жарить, — Юра довольный тем, что Мишу удалось подловить, издевательски улыбался.
Миша протянул хриплое и понятливое «а», отстранился и, обойдя Юру, со словами «язва такая» звонко шлепнул ладонью того по ягодице. Юра рассыпался тонким красивым смехом и вышел на улицу.
Комары ещё не до конца проснулись, поэтому Мишей было принято решение накрыть стол на улице. Он вытащил наружу помытые овощи, вилки, ножи, тарелки, разумеется, стопки и стаканы для пива. Себе он уже плеснул для настроения и занялся наконец непосредственно жаркой мяса. Первая порция была уже готова, когда раскрасневшийся, с сырыми, зачесанными назад волосами, в одних шортах к столу подошел Юра и плюхнулся на стул так, будто все это время шел на одной инерции. Провел рукой по волосам, налил себе прохладного пива и блаженно замычал. Потом, переведя дыхание, взял с тарелки кусочек и почти разом проглотил.
— Ты жуй, Юрочка, никто не отбирает. Ну, без шуток, подавишься ещё, — Миша подошел к нему со спины и погладил сразу расслабившиеся под его руками плечи.
— Мишка, — Юра запрокинул голову и посмотрел прямо в глаза, — я руки твои целовал, — потянулся еще за мясом.
— Да? — Миша нагнулся к нему ближе, поморщившись от того, как нехорошо натянулся шов, и уткнулся носом где-то за ухом.
Юра ничего не ответил, но обещающе мазнул носом и губами по щеке. Миша отошел дожаривать оставшуюся порцию, глядя на постепенно таявший в тарелке шашлык.
На улицу спустились светлые, почти совсем летние сумерки. Миша уже сидел за столом, наевшийся и напившийся вдоволь. Юра сидел рядом и устало, но искренне улыбался Мишкиной болтовне. Они опустошили всего полбутылки, но чувствовали себя пьянее обычного, когда на двоих уходила целая. То ли имел место пьянящий своей чистотой воздух, то ли отсутствие мыслей о гнетущей работе, то ли свобода действий, позволявшая делать друг с другом все то, чего они не могли в любом другом месте.
Юра, остановившимся, осоловелым взглядом смотревший на Мишу, встал и размял шею.
— С ног валюсь, Миш. Завтра добьем, целый день впереди.
Миша кивнул, тоже встал и стал собирать посуду. Совместно убрались, решив помыть все завтра, и вновь завалились в спальню.
— Я зеленку не могу найти, куда ты ее сунул? — Юра шарил рукой в сумке и одновременно смотрел на распластавшегося на кровати Мишу.
— Да забей уже, Юр. Не развалюсь поди за ночь-то, — он приподнялся на локтях.
— Миша, — предупреждающе нахмурив брови, отчеканили в ответ.
— Слева где-то должно быть, — со вздохом протянул Мишка.
Когда Юра нашел, кровать под ним прогнулась, Миша сразу, без просьбы подставил раненый бок и прикрыл глаза. Юра почти нежно содрал пару пластырей, на которых держалась повязка и, пока обрабатывал зеленкой сухой и чистый шов, забывшись, стал дуть, чтобы меньше щипало. Миша открыл глаза и улыбнулся. Старательный Юра посмотрел на него тоже и, заметив смешливую улыбку, поменялся в лице и перестал. Заклеил обратно, шлепнул по Мишкиному бедру в знак готовности и удалился.
Когда он вернулся, свет в комнате сразу погас. Миша пододвинулся ближе, чтобы сразу словить своего беспокойно-заботливого в крепкие объятья: жара отступила. Юра не лег, Юра упал и уткнулся Мише носом в шею. Мазнул губами по ней, поднялся выше, послюнявил челюсть, добрался до губ, целовал, обдавая запахом своей дорогущей зубной пасты, до тех пор, пока не отключился совсем. Миша неторопливо отвечал ему, потом передвинул в более удобное положение, оплел одну из его ног, к которым всегда имел слабость, своими и перед тем, как уснуть, подумал о том, как не сочетаются имя «Юра» и слово «отдых».
