Игра Кукловода: Перевернутая Капля

Холод. Он стал не просто спутником – он стал хозяином. Ледяная игла, вонзившаяся в руку Серафимова в библиотеке, теперь пульсировала до самого сердца, сковывая ребра ледяным обручем. Каждый вдох был усилием. Каждая мысль – борьбой с нарастающей туманной болью. Но загадка Кукловода, выцарапанная на Даме Червей, горела в его сознании ярче этого внутреннего мороза: "Ищи там, где пала тень Орла. Где ножницы режут нить памяти. Где спят нерожденные сестры Белой Королевы. Твой выход, Питомец Марк." Орел с ножницами и иглой – герб "Дома Истинных Образов". "Тень Орла"... Он стоял на пустынной набережной, глядя на остров посреди широкой, мутной реки. Там, за высокими коваными решетками и заросшими парками, высился мрачный силуэт особняка Волынских. "Белая Королева" – Софья Волынская. Ее владения. Место, где "пала тень" ее империи подделок. Где она вершила судьбы и, возможно, растила "Питомцев". "Ножницы, режущие нить памяти..." Анна Гордеева подошла, ее лицо было напряжено. Она видела, как он страдает, как бледнеет его кожа, как тени под глазами становятся синими, как льдинки. Но спрашивать боялась. "Серафимов? Вы уверены? Особняк заброшен лет двадцать. После смерти Волынской наследников не нашлось. Там только крысы да разруха." "И ответы," прошипел он, с трудом разжимая челюсти. Холод сжимал горло. "Нерожденные сестры... Не дети. Сестры. Что-то связанное с производством. Фабрика? Мастерская? Или..." Он вспомнил обрывок из дневника Линц: "Где спят нерожденные сестры..." И осколок фарфора, найденный у тел Воронцовой и Линц. "Фарфор. Волынская владела долей в фарфоровом заводе 'Сестры'. Закрытом как раз... двадцать лет назад." После ее смерти. После пожара в мастерской Крутова. После его побега. Заброшенный завод "Сестры" стоял на окраине города, гигантское, почерневшее от копоти и времени чудовище из кирпича и ржавого металла. Воздух вонял плесенью, химической горечью и... сладковатой пылью. Не книжной. Фарфоровой. Анна привела группу, но Серафимов вошел первым, его шаги были медленными, тяжелыми, будто он шел по дну ледяного озера. Фонарики выхватывали из мрака конвейерные линии, покрытые толстым слоем белой пыли, разбитые формы, груды бракованных, покрытых трещинами заготовок – тех самых "нерожденных сестер". "Где ножницы режут нить..." Серафимов остановился перед огромным прессом для обрезки литников – гигантскими стальными ножницами, застывшими в вечном ожидании. Рядом с ними, на пыльном полу, кто-то аккуратно выложил спираль из... фарфоровых осколков. Белых, с синими прожилками. И вела эта спираль к старому лифту-подъемнику для сырья. Лифт скрипяще опустился в подземелье. Сырость, холод (еще более пронзительный для Серафимова) и запах... формалина. Анна включила фонарь мощнее. И ахнула. Это был не склад. Это был морг. Импровизированный. Каменные столы. Стоки в полу. Полки с пустыми банками из-под реактивов. И на центральном столе... Тело. Женщина. Пожилая, но с удивительно гладкой, будто восковой кожей. Обнажена. На груди, прямо над сердцем – идеально ровный, хирургический разрез, аккуратно зашитый темными нитями. На лбу – символ прямой капли, выложенный крошечными, мерцающими в свете фонаря осколками фарфора. Его символ. Не перевернутый. Но самое жуткое – лицо. Оно было маской абсолютного, ледяного покоя. И неестественно знакомое. Софья Волынская. "Белая Королева". Но она же умерла двадцать лет назад! "Боже... Это она?" Анна поднесла фонарь ближе. "Но как? Бальзамирование? Заморозка?" Серафимов подошел, превозмогая волну тошноты от холода и ужаса. Его глаза, привыкшие к деталям, заметили: кожа на шее и руках была чуть другого оттенка. Швы. Аккуратные, почти невидимые. "Это не она," прошептал он. "Это... палимпсест. Кто-то собрал ее. Из кусков. Чужих кусков." Коллаж из тел. Созданный с мастерством реставратора... или мясника. "Ножницы режут нить памяти... Они разрезали память о ней. Переписали ее тело." На столе у ног "Королевы" лежала карта. Королева Червей. На ее короне – нарисованная перевернутая капля. И подпись: "Королева спит. Книга открыта. Найди свою страницу, Питомец Марк." Вдруг Серафимов почувствовал невыносимый укол льда в сердце. Он схватился за грудь, согнувшись пополам. В глазах потемнело. Обрывки образов хлынули, прорывая плотину амнезии: ...Холодная комната с белыми стенами. Запах антисептика и страха. Другие дети. Тихие, с пустыми глазами. Его ведут к столу. Человек в белом халате. Не Крутов. Другой. Холодные глаза. Скальпель... Боль. Лед, растекающийся по венам... Крик. Его крик... Или чужой? Потом – тепло. Рука. Женская? Голос: "Терпи, Марк. Ради Истинного Образа. Ты будешь совершенен..." "Серафимов!" Анна бросилась к нему, поддерживая. "Что с вами?!" Он отстранился, едва держась на ногах. Его дыхание клубилось паром в ледяном воздухе морга. "Я... помню. Уколы. Холод. Они... меняли нас. Делали... другими." Его голос был хриплым от боли и ужаса. "Холод в руке... это не травма. Это... *наследие*. Что-то ввели. Чтобы..." Он не знал до конца. Чтобы контролировать? Улучшать? Убивать? Его взгляд упал на полку. Среди пустых банок стоял одинокий флакон. Без этикетки. Внутри – мутная, бледно-голубая жидкость. И рядом – шприц. Использованный. На кончике иглы – крошечный кристаллик льда. И капля засохшей крови. Не его. "Он был здесь," прошептал Серафимов. "Кукловод. Он... реставрировал Королеву. И оставил... лекарство? Яд? Ключ?" Он потянулся к флакону, но рука его дрожала. Что, если это то самое вещество, что вводили ему? Что, если оно убьет? Или... вернет все воспоминания? Окончательно превратит в "Питомца"? Внезапно свет фонарей погас. Абсолютная тьма. И тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Серафимова и учащенным – Анны. Потом – скрип. Где-то совсем рядом. Шаги. Медленные, осторожные. По каменному полу. Прямо к ним. "Кто здесь?" крикнула Анна, выхватывая табельный пистолет. Ответом был лишь... смех. Тихий, сухой, как шелест пересохших листьев. Искаженный, как тот голос по телефону, но теперь – ближе. Гораздо ближе. И в нем – знакомая нотка. Та холодная, расчетливая интонация, что слышалась в голосе Крутова на старых записях. Но моложе? Старше? Искаженное болью или безумием? "Тепло, Марк," прошипел голос из тьмы, казалось, в двух шагах. "Очень тепло. Ты нашел свою Королеву. Нашел начало. Но где конец? Где твоя страница в Книге?" Шаги замерли. Серафимов почувствовал ледяное дуновение на щеке. "Холодно, да? Это плата за память. За правду. Хочешь согреться? Возьми флакон. Прими дар Дома. Стань тем, кем должен был стать. Или..." Голос стал шепотом, ядовитым и сладким одновременно: "...умри здесь, как испорченный экспонат. Как нерожденная сестра." Серафимов замер. Холод разрывал его изнутри. С одной стороны – флакон с таинственной жидкостью, ключ к боли и, возможно, спасению. С другой – голос в темноте, дразнящий гибелью. И Анна рядом, ее страх был осязаем в темноте. Он был слаб. Очень слаб. "Анна," его голос был едва слышен. "Свет... в кармане... мой фонарь... резервный..." Рывок. Шум борьки. Выстрел! Оглушительный грохот в каменном мешке. И... тишина. Когда Анна, дрожащими руками, включила свой фонарь, луч выхватил Серафимова, стоящего на коленях. Рядом валялся выбитый из ее рук пистолет. Перед ним на полу лежал... предмет. Не флакон. Маленькая, изящная фарфоровая кукла. Дама в кринолине. Та самая, что пропала из музея при убийстве Воронцовой. На ее личике был нарисован шрам в виде прямой капли. А в крошечной руке кукла сжимала свернутый в трубочку листок бумаги. Голос Кукловода больше не звучал. Он растворился во тьме, как и пришел. Оставив лишь куклу и выбор. Серафимов поднял куклу. Его пальцы, онемевшие от холода, с трудом развернули бумагу. Это была страница. Старая, пожелтевшая. Из "Белой Книги"? На ней – список. Детские имена. Клички. Даты. И напротив одного имени, знакомого до боли – "Марк. Код: 'Ледяной'. Этап: 'Стабилизация'. Статус: Беглец. Дефективный." Ниже, другим, современным почерком, было выведено: "Дефект подлежит устранению. Или... коррекции. Твой выбор, Питомец. Следующая остановка – там, где твоя кровь обрела холод. Где Призрак родился. Жду. К.К." Серафимов поднял глаза. В свете фонаря Анны его лицо было искажено не только болью, но и яростью. Яростью загнанного зверя, увидевшего клетку. "Где это?" спросила Анна, подбирая пистолет, ее голос дрожал. "Где ты родился? Где... Призрак?" Он медленно встал, опираясь на холодный каменный стол. Рядом безмолвно "спала" собранная из кусков Белая Королева. Флакон с голубой жидкостью мерцал на полке зловещим соблазном. "Там, где все началось," его голос был низким, как скрежет льда. "Там, где был пожар. Мастерская Крутова." Он сжал фарфоровую куклу в руке, и крошечная голова с шрамом-каплей треснула с тихим хрустом. "Он ждет. Значит, пора вернуться домой." Холод в его сердце внезапно отступил на мгновение, сменившись пылающим, абсолютным, смертельным гневом. Призрак готовился к бою. Питомец шел навстречу своему создателю. Игра вступала в решающую фазу, а ставкой была уже не только правда, но и сама его жизнь, его разум, его едва обретенная ярость. И флакон с голубой смертью-надеждой все еще лежал на полке, дожидаясь своего часа.