Свет Пандемониума

            Визит Вивалора на Север был облачен в тогу дипломатической миссии — формальные переговоры об усилении границ перед лицом участившихся стычек с ангельскими патрулями Эдема. Но когда его корабль, отмеченный зловещим гербом Всеотца, разрезал свинцовые воды бухты Ледяного Шпиля, Вивьен ощутила нечто большее, чем холод цитадели. По спине пробежала ледяная струя первобытного страха, незнакомая и оттого еще более пугающая. Инферус встретил наследника Пандемониума на посадочной платформе, окутанный своей обычной, непроницаемой аурой ледяной вежливости. Однако Вивьен, стоявшая чуть позади, уловила едва заметное напряжение в линии его плеч, в чуть более резком, чем обычно, повороте головы. Вивалор же излучал уверенность, граничащую с высокомерием. Его изумрудные глаза, лишенные тепла, скользнули по фигуре сестры с оценивающей, прилипчивой медлительностью, словно он проверял сохранность ценности, временно отданной в чужие руки. — Сестра, — произнес он, и его голос, сладкий как забродивший мед, заставил ее внутренне сжаться. Он склонился, целуя ее руку с нарочитой, театральной нежностью. Губы его были холоднее самого пронзительного северного ветра. — Северный климат не иссушил твою красоту? Ты выглядишь… бледной. — его взгляд, полный ложной заботы, скользнул в сторону Инферуса, превращая слова в откровенный вызов. — Требуй большего от своего… мужа. Обед в величественном, но бездушном зале Ледяных Зеркал стал изощренной пыткой. Вивалор, непринужденно откинувшись в кресле, вещал о столичных интригах, о грандиозных планах отца, о своей растущей власти. Каждую фразу он приправлял ядом — тонкими, уничижительными замечаниями в адрес Севера, его суровости, его правителя. Он называл Инферуса «Ледяным Чудовищем», «Палачом Всеотца» — но делал это с такой ядовитой сладостью в голосе и улыбке, что среди демонической знати это могло сойти за изысканный комплимент. Инферус молчал. Лишь синие звезды его глаз горели чуть ярче в полумраке зала, а воздух вокруг него становился ощутимо гуще, холоднее. Вивьен едва прикасалась к изысканным яствам, чувствуя, как в ее груди бурлят ненависть и страх, смешиваясь в тягостный ком. Позже, под предлогом любования видом, Вивалор «случайно» нашел Вивьен одну в ее уединенном ледяном саду, где хрупкие, мерцающие цветы казались отражением ее собственного одиночества. Он приблизился стремительно, нарушив дистанцию, заполнив собой пространство. — Он не достоин тебя, Вивьен, — прошептал он, и его голос внезапно потерял слащавость, став низким, интимным, липким как паутина. — Эта бесчувственная глыба льда. Ты создана для сияния придворных залов, для настоящей власти. Не для этой ледяной пустоши и этого… существа. — его рука, изящная и опасная, поднялась, будто намереваясь коснуться ее виска, поправить прядь волос. Вивьен резко отпрянула, как от прикосновения гадюки. — Мой муж… — начала она, но голос предательски дрогнул. — Муж? — Вивалор усмехнулся, и в этом звуке не было ничего братского. — Он — кусок закаленного железа, орудие, которому Всеотец милостиво подарил дорогую игрушку. Игрушку, которая мне по праву крови принадлежит с твоего первого крика. — В его изумрудных глазах вспыхнул холодный, ненасытный огонь. — Не забывай, чья кровь течет в твоих жилах, сестра. Кровь Падшего Владыки. Мы — высшие. Он — слуга. Я заберу тебя обратно, когда сочту нужным. Он растворился в тени арки, оставив ее одну, дрожащую не от холода, а от всепоглощающего отвращения и ужаса. Его слова — «принадлежит с рождения», «кровь в наших жилах» — висели в морозном воздухе не как признание родства, а как отвратительное, извращенное заклинание собственности. Вечерний прием, формальный и чопорный, стал ареной для финального удара. Вивалор, упиваясь вниманием, рассказывал историю о детстве Вивьен. О том, как она боялась темноты и бежала за утешением в его покои. Он описывал это с приторной нежностью, делая многозначительные паузы, растягивая фразы: «Она так доверяла мне…», «Мы были так близки в те ночи…». Даже вечно улыбающийся Маммон перестал гримасничать, а Азазель нервно забил крыльями, чувствуя нарастающее напряжение. Инферус сидел словно изваяние, но воздух вокруг него начал буквально трещать от лютого холода, иней пополз по черному мрамору стола, по стенам, как белая проказа. Затем Вивалор поднял кубок, наполненный темным, как запекшаяся кровь, вином. — За мою драгоценную сестру! — провозгласил он, и его голос звенел фальшивой торжественностью. — Прекраснейший цветок Пандемониума, отданный в руки… вернейшего из слуг. Пусть ее тепло однажды растопит этот вековечный лед! — он умышленно подчеркнул слово «тепло», а его взгляд, скользнувший по Вивьен, был откровенно сладострастным, полным обещания чего-то грязного и запретного. Раздался оглушительный грохот, подобный раскату ледника. Инферус в ярости ударил кулаком по столу. Могучий мраморный монолит раскололся пополам с леденящим душу треском. Бокалы, тарелки, столовое серебро взметнулись в воздух — и замерли. Буквально. Мгновенно схваченные сверхъестественным холодом, они превратились в причудливые, хрупкие ледяные скульптуры, застывшие на миг в полете, прежде чем рухнуть и разбиться вдребезги. Морозный вихрь, злой и режущий, пронесся по залу, заставив демонов в ужасе отшатнуться. Инферус поднялся во весь свой исполинский рост. Он не кричал. Его голос был тише шелеста снега над пропастью, но он резал слух, как обнаженная кость: — Выйди, — он не смотрел на Вивалора. Его синие, как бездна космоса, глаза были прикованы к Вивьен. В них пылала нечеловеческая ярость, но не только она. В них читалась глубокая, незнакомая боль. И — что было хуже всего — отвращение. Отвращение к намекам Вивалора, к его взгляду… и, казалось, к ней. Как будто она позволила этому случиться. Как будто в этом был и ее тайный грех. — Инферус, я… — сорвалось с губ Вивьен, но он резко вскинул руку, словно отсекая ее слова лезвием. Этот жест был громче крика, больнее пощечины. — Твой брат, — прошипел он, наконец обращая ледяное пламя своего взгляда на Вивалора, который стоял, едва скрывая торжествующую злобную усмешку, — покинет Север. Немедленно. Или я доставлю его обратно в Пандемониум в виде изваяния для сада Всеотца. Вивалор медленно, с театральным изяществом отпил из своего кубка. Глаза его сияли победоносным блеском. Он добился своего. Он спровоцировал этот взрыв, эту потерю контроля. — Как прикажешь, зять, — произнес он, вкладывая в последнее слово всю горечь унижения. — Но помни нить, что связывает ее со мной. Кровь. Она всегда будет моей кровью. А ты… — его взгляд стал презрительным, — ты всего лишь временный страж, которому ее вручили. А стражи… меняются. — Он бросил Вивьен последний взгляд, смесь обещания, патологической «нежности» и абсолютной власти. — До скорой встречи, сестра.                   После отбытия корабля Вивалора цитадель погрузилась в гробовую, давящую тишину, нарушаемую лишь скрипом льда в стенах. Инферус исчез в своих покоях. Вивьен, разрываемая между слезами ярости и слезами унижения, не выдержала. Ощущение грязи, навязчивости брата и страшная несправедливость обвинительного взгляда Инферуса гнали ее вперед. Дверь в его личную приемную, обычно наглухо закрытая, была лишь притворена. Он стоял у гигантского ледяного окна, взирая в белесую пустоту северной ночи, спиной к миру. Его плечи, обычно прямые и незыблемые, как скалы, были напряжены до дрожи, словно сдерживая бурю. — Он лжет, — вырвалось у Вивьен, едва она переступила порог. Голос ее был хриплым от сдерживаемых рыданий. — Он всегда презирал мою слабость, но… это… это иное. Это безумие! Он говорит обо мне, как о… вещи! Своей вещи! Из-за этой проклятой крови! Инферус медленно обернулся. Его лицо, обычно застывшее в маске власти, было искажено не только остатками ярости, но и глубоким, животным страданием, которое она не могла даже представить. И еще — стыдом. Стыдом за свою потерю контроля, за свой гнев… и за ту долю этого гнева, что была направлена на нее, невинную жертву. — Он… желает тебя, — произнес он хрипло, с усилием, будто выталкивая из себя отраву. — Не как сестру. Как самку. Как трофей. Его взгляд… — он сжал кулаки так, что кости затрещали, а лед на окне лопнул паутиной трещин. — Он смотрел на тебя, как на свою собственность. И ты… его кровь. Это… осквернение самого родства. Вивьен содрогнулась всем телом. Услышать это вслух от него, в этих мрачных стенах, было в тысячу раз страшнее, чем от самого Вивалора. Это придавало кошмару ужасающую реальность. — Я не хочу этого! — выкрикнула она, и слезы, наконец, хлынули по ее щекам, оставляя ледяные дорожки. — Я боюсь его! Его «право крови»… это кошмар! Я твоя жена, Инферус! По обету, да! Но сейчас… — она сделала отчаянный шаг к нему, преодолевая страх и пропасть между ними. — Сейчас я здесь. С тобой. И я выбираю твой лед его… его больной, извращенной «любви»! Инферус замер. Его синие глаза, еще мгновение назад пылающие, расширились, отражая шок. Шок от ее слов, от ее слез, от этого смелого, почти немыслимого шага навстречу. Он увидел в ее глазах не прежний страх перед ним, Повелителем Льда, а настоящий, животный ужас перед Вивалором. И… отчаянную мольбу о защите. Здесь. У него. — Он твой брат, — глухо, как эхо из бездны, произнес Инферус, словно его разум все еще пытался охватить чудовищность услышанного. — Кровь Люцифера… должна быть чиста. Это… скверна. — Это безумие! — страстно повторила Вивьен. — И он использует его! Использует «право крови», чтобы ранить тебя, чтобы вернуть меня под свой сапог! Он жаждет власти, Инферус! Над всем! И я… я лишь пешка на его доске! Но я отказываюсь быть его пешкой! Она стояла перед ним, хрупкая, дрожащая от холода и эмоций, но с неожиданной, стальной твердостью в голосе. Впервые она открыто, громко выступила против брата. И сделала это здесь, в логове Ледяного Демона. Инферус смотрел на нее. Ярость в его глазах медленно гасилась, сменяясь осознанием чудовищной глубины пропасти. Опасность угрожала ей не извне, а из самого сердца ее рода, из лона «безопасности». Ее страх перед Вивалором был сильнее, чем когда-либо был страх перед ним, Палачом. И в этом осознании родилось нечто новое — чувство ответственности, переросшее холодные рамки долга, превратившееся в личную миссию. Он медленно, с непривычной осторожностью, поднял руку. Не для прикосновения. Жестом, просящим… тишины. Успокоения. Понимания. — Он… не коснется тебя, — произнес он, и в его голосе не было прежней силы приказа. Была клятва. Железная, как адамант, и холодная, как вечная мерзлота. — Пока я дышу. Никто. Даже твоя кровь. — сделал паузу, его взгляд стал пронзительным, как ледяная игла, вонзаясь в самую суть ее страха. — Ты под моей защитой. По обету. По праву силы. По… — он запнулся, могучие челюсти сжались, не в силах выговорить больше. Но в этом незаконченном, сдавленном «по…» повисло больше значения, чем во всех предыдущих словах. Он не сказал «любви». Не сказал «желанию». Он сказал «защите» и «праву силы», но вложил в эти слова такую первобытную, яростную решимость, что Вивьен поняла: для него это уже не просто договор с Всеотцом. Это личная война. Война за нее. Против самого наследника Люцифера. Он резко развернулся и ушел вглубь своих бесконечных покоев, оставив ее одну. Но странное дело — она не чувствовала себя брошенной. Его слова «Ты под моей защитой» прозвучали не как утверждение собственности Вивалора, а как священный обет щита против самого страшного врага — ее собственной, отравленной крови. И в этой ярости, направленной на ее защиту, в этой готовности сразиться с самим адским наследником за нее, Вивьен вдруг узрела слабый, но настоящий проблеск чего-то невероятно ценного. Гораздо более прочного, чем неуклюжие цветы или жалкие подношения. Проблеск истинной твердыни.

***

                  Ледяной Шпиль не растаял физически. Его исполинские глыбы по-прежнему вымораживали душу, а стены источали вековой холод. Но воздух, оставшийся после отъезда Вивалора, претерпел странную метаморфозу. Теперь по его ледяным коридорам слонялись трое: Лотриан, Азазель и Маммон. Их лица светились глуповатыми улыбками (у Лотриана это был лишь едва заметный изгиб тонких губ, что для него равнялось истерическому хохоту). Они перешёптывались, их взгляды, скользя по угрюмой фигуре Инферуса или задумчивому профилю Вивьен, горели решимостью фанатиков, взявшихся устроить вечеринку мира. Их план, окрещенный Маммоном кодовым именем «Ледяное Сердце Тает. Надеюсь…», был прост и грандиозен: создать «романтическую» обстановку для необременительного времяпрепровождения Повелителя и его супруги.

День первый.

«Камин! Тепло! Вино! Шкуры! Нестареющая классика близости!» — верещал Маммон. Азазель, дрожа как осиновый лист от страха перед гневом Повелителя, но движимый энтузиазмом, «украсил» зал перед пылающим очагом. Десятки ледяных скульптур Вивьен — от изящных миниатюр до фигур почти в натуральную величину — замерли в динамичных, «грациозных» позах, больше напоминавших падение с виверны. «Ч-чтобы он видел ее к-красоту везде!» — лепетал он позже, прячась за спину Лотриана. Словно тень, Лотриан принёс «особое» вино с далёких Южных островов — «Пламя Страсти». Бутылка искрилась кроваво-рубиновым светом, из горлышка струился дымок, а этикетка с полуобнажёнными суккубами обещала куда больше, чем мог сдержать любой сосуд. Маммон же соорудил у камина нечто монументальное — баррикаду из шкур редких снежных зверей, больше похожую на первобытное гнездо или полевой укреплённый пункт.                   Вивьен переступила порог и застыла, ошеломлённая лесом своих ледяных двойников. — Это… мило? — прошептала она, с трудом подбирая слова, чувствуя себя экспонатом в музее собственных копий. Инферус вошёл следом. Его синие, как глубинные льды, глаза сузились до щелочек. Иней немедленно покрыл ближайшую «Вивьен», застывшую в нелепом прыжке. — Уберите. Это. — фраза прозвучала без интонации, но Троица бросилась исполнять приказ так стремительно, что Азазель едва не снёс одну скульптуру взмахом крыла. Вино «Пламя Страсти» оказалось нектаром, способным свалить с ног циклопа. Вивьен, сделав робкий глоток, закашлялась, слёзы ручьём потекли из глаз. Инферус лишь пригубил, поставил кубок — и тот мгновенно покрылся коркой инея. — Яд, — констатировал он, глядя на Маммона. Сидеть в «гнезде» было нестерпимо жарко от близости огня и пылающего в желудке «яда», неудобно и жутковато из-за ледяных статуй, которые Троица неловко пыталась прикрыть своими телами. Вечер завершился через пятнадцать минут. Инферус удалился в тренировочные залы, дабы выпустить пар. Вивьен сбежала в ледяной сад, ища спасения от абсурда. Троица героически допила «яд», уверяя друг друга, что «основа заложена».

День второй.

                  Идея Лотриана: Наблюдение за ледяными Фосфенами — призрачными светящимися червями, обитающими в глубинных пещерах Шпиля. Тихо. Спокойно. Созерцательно красиво. Маммон, истолковав «наблюдение» как «активный отдых с элементами охоты», организовал «сафари». Он явился в пещеры с факелами, чей яркий, грубый свет напугал нежных фосфенов. Черви начали массово… испаряться с противным шипением, заполняя пространство едким, вонючим дымом. Азазель, пытаясь спасти положение и угодить даме, выкрикнул: «Л-ловим их для вас, госпожа! Живые светильники!» — и ринулся в дымовую завесу с сачком, срочно смастерённым из… доспехов какого-то несчастного воина. Ослеплённый дымом, он врезался в сталагмит, устроив мини-обвал. Вивьен, облачённая в изящное платье для «романтической прогулки», стояла, зажатая в угол, в облаке вонючего дыма, осыпаемая мелкой ледяной крошкой от обвала. Её глаза слезились. Инферус молниеносным движением поймал падающий на Вивьен обломок льда размером с её голову. Рука даже не дрогнула. Лицо оставалось каменным. «Это не сафари. Это глупость.» — он бросил взгляд на Маммона, который в это время пытался голыми руками поймать дымящегося фосфена, издавая боевые кличи. Пещера частично обрушилась, уцелевшие фосфены бежали в непроглядную глубь. Инферус приказал Троице немедленно расчищать завалы. «Совместное хобби» похоронило себя под грудой льда и позора.

День третий.

                  «Подарок! Но от обоих! Нечто, символизирующее… их единство!» — выкрикнул Азазель, когда мозговой штурм Троицы достиг предела. Трое сутки напролёт Троица колдовала в дымной кузнице, спорила до хрипоты и плавила редкие материалы. Результатом их титанических усилий стал… предмет. Размером с человеческую голову: он представлял собой хаотичное сплетение мрачного адамантия и сияющего, но странно мутного льда; форма навевала мысли то ли о спутанных вивернах, то ли об абстрактном сердце, пронзённом клубком змей. — Это символ! Его лед и ваш свет! Единство противоположностей в гармонии! — Маммон гордо выпятил грудь. — Оно еще и… с-светится внутри! Только тронь! — Азазель нервно переминался с ноги на ногу. Лотриан молча протянул шедевр, упорно глядя куда-то в сторону потолка.                   Троица ворвалась в покои Инферуса, где тот в редкие минуты досуга вникнуть в стратегические свитки. Вивьен сидела рядом, углубившись в фолиант о северной флоре. — Сюрприз! — рявкнул Маммон, внося «шедевр» с пафосом триумфатора. Азазель от волнения дёрнул крылом — и задел полку с коллекцией древних хрустальных ваз. Лотриан поймал одну, остальные разбились с жалобным звоном. Инферус медленно поднял голову. Взгляд скользнул от сверкающих осколков на «подарок». Его брови, густые и тёмные, начали медленно, неумолимо ползти вверх. Вивьен, пытаясь разрядить невыносимую атмосферу, робко коснулась подношения. Предмет жутко зашипел, внутри что-то копошилось и засветилось нездоровым, грязно-розовым сиянием. Она вскрикнула и отдернула руку, как от раскалённого железа. Инферус взял творение. Повертел в руках. Его синие глаза метнули настоящие молнии в виновников: — Это… что? — С-символ вашей вечной любви, господин! — Маммон чувствовал напряжение, но продолжал держать широкую улыбку. — О-оно должно светиться нежно-голубым! И-и не шипеть! — Азазель ткнул пальцем в торчащий из адамантия сломанный механизм. Лотриан молча указал на тот же механизм, выражая всей позой «я предупреждал». «Шедевр» был немедленно заморожен Инферусом в вечный, непробиваемый лёд и выброшен в ближайшую пропасть. Троица получила неделю чистки ледяных уборных виверн. Вивьен впервые за долгое время… рассмеялась. Тихим, чистым, почти девичьим смехом, глядя на их панические, вытянувшиеся лица. — Вы… вы ужасны! И… спасибо. За попытку.                   После фиаско с «символом любви» Инферус и Вивьен остались одни среди осколков хрусталя, растоптанных свитков и тяжёлого запаха неудавшегося волшебства. Воздух вибрировал от неловкости и остаточного адреналина после вторжения Троичного урагана. Инферус молча поднял разбитую страницу со стратегией обороны Восточных рубежей. Челюсть его была сжата до хруста, но Вивьен, присмотревшись, увидела в его глазах не гнев, а… глубочайшее, почти животное утомление. От Троицы. От Вивалора. От этого бесконечного, абсурдного бардака, который они называли жизнью. Она всё ещё улыбалась. Смех утих, но в уголках её глаз прятались смешинки, а на губах играл неуловимый лучик. — Они… пытались, — тихо проговорила она, поднимая осколок вазы с искусно выгравированным драконом. — Ужасно. Но так искренне. — Они — идиоты, — глухо произнёс Инферус, разгибая помятую страницу. Но в его голосе не было привычной ледяной стальности. Было лишь знакомое, почти привычное раздражение, лишённое ярости. Как к непослушным, но бесконечно преданным псам, только что перекопавшим любимый сад. — Зато преданные, — улыбнулась шире Вивьен, находя среди осколков целую миниатюрную виверну из того же сервиза. — И… забавные. Иногда. Он посмотрел на неё. На её улыбку, такую редкую и светлую в этих мрачных стенах. На осколок в её руке. Синие глаза, обычно холодные как бездна, смягчились на один неуловимый миг. Он протянул руку — не к ней, а к осколку дракона у её ног. Их пальцы почти коснулись в воздухе над сверкающим хаосом. — Убирать, — констатировал он, резко отводя взгляд. Но поднялся с кресла и начал молча собирать крупные осколки, не призывая слуг. Вивьен присоединилась. Они молча, почти синхронно, собирали осколки посуды и свитков. Никаких романтических взглядов. Никаких нечаянных прикосновений. Просто два существа — Демон Льда и Полуангел Света — убирающие последствия чужого благонамеренного разрушения. И в этой тишине, наполненной лишь звоном хрусталя под руками, в этой банальной, почти домашней совместной работе, в их общем, едва слышном вздохе над очередной нелепостью Троицы, зародилось что-то куда более настоящее и прочное, чем во всех их грохочущих «романтических» авантюрах. Стало легче дышать. Когда последний осколок был убран, Инферус посмотрел на аккуратно сложенные обрывки стратегического свитка. — Пришлют копию, — пробормотал он, больше для себя, стирая с пергамента пыль. — Маммон, наверное, уже написал объяснительную, — усмехнулась Вивьен, вытирая руки. — В тридцати свитках. Со стихами о вечной любви и несовершенстве материи. Инферус издал короткий, резкий звук — нечто среднее между фырканьем и хриплым вдохом. Почти смех. Он тут же подавил его, резко повернув голову, но Вивьен уловила этот миг. — Отправлю его чинить старые доспехи, — сказал он, уже направляясь к выходу. Голос был ровным. — На неделю. В тишине. — Отличная идея, — кивнула Вивьен, чувствуя странное, неподдельное тепло внутри, вопреки вечному холоду Шпиля. Тепло, рождённое не от камина, а от чего-то другого, неуловимого и важного. Троица не могла пропустить момент триумфа. Наблюдали из щели в двери. — Видели? Видели?! Они убирали вместе! И она смеялась! И он… он почти улыбнулся! Наш гениальный план сработал! Я же говорил! — шёпотом, полный торжества, протараторил Маммон. — О-он меня на неделю в кузницу?! С этими ржавыми монстрами?! Я задохнусь от металлической пыли! Э-это полный провал! — в панике, хватая Маммона за рукав, простонал от горечи Азазель. — Она смеялась. — монотонно, но с едва уловимым удовлетворением, подтвердил Лотриан. — Нас не убил. Успех. — он решительно потянул обоих товарищей за плащи от злополучной щели. — Теперь тихо. На неделю.