Свет Пандемониума

                  Ледяной Шпиль. Общий Зал Троицы.                   В небольшом, пропахшем дымом, кожей и маслом зале с настоящим, потрескивающим камином (не таким монументальным, как в библиотеке Вивьен, но дышащим живым теплом) Троица купалась в редкой передышке. Маммон, раздувая щеки от усердия, полировал невероятно сложный механизм. Хитроумную музыкальную шкатулку, добытую бог знает где, — которая тихонько наигрывала мелодию далеких южных морей. Лотриан оттачивал лезвие своего гигантского двуручника, его движения монотонные, точные, как маятник вечности. Сталь пела под точильным камнем тонким, звенящим стоном. Азазель нервно перебирал карты, покрытые чешуйчатым узором, его крылья чуть подрагивали, как листья на ветру. — …и потом она говорит ему, прямо в лицо, не дрогнув: «Твой лед мне дороже всего золота!» — Маммон закончил очередную приукрашенную байку про вымышленный подвиг Вивьен, от которого у Инферуса якобы «слеза прошибла, да так, что аж виверна удивилась!» (Лотриан фыркнул почти неслышно, уголок рта дернулся). — Ох, и пошла же у них романтика-то! После того поцелуя на платформе! Я вам говорю, скоро цитадель огласится писком… — он замер, поднося палец к губам, изображая тайну. Азазель вдруг вскочил, как ужаленный невидимым шипом. Его карты взметнулись в воздух, рассыпавшись цветным веером по грубому дереву стола. Он уставился на большой календарь из черного мореного дерева с выжженными рунами времен, висевший на стене. Его палец, тонкий и дрожащий, как тростинка, тыкал в сегодняшнюю дату, отмеченную кроваво-красным символом. — Л-Луна! — выдохнул он, глаза округлились до размеров монет, наполненные паникой и… странным, трепетным осознанием. — К-Кровавая Луна! С-сегодня ночь! Б-брачная ночь! По о-обету! По древнему северному обычаю! О-они же… они же должны! — он замер, бледнея, представляя непостижимый масштаб и святость предстоящего события. Его воображение, всегда живописующее катастрофы, на сей раз рисовало картины иного рода — могущественные, тревожные, полные первобытной силы. Маммон замер с полировочной тряпицей в руке. Его лицо озарилось восторгом, смешанным с диким, неподдельным любопытством. — Брачная ночь?! — он прошептал, как заговорщик у алтаря. — Под Кровавой Луной? О, святые тени предков! Это же… это же священнодействие! Символ плодородия льдов, обновления крови и… ой! — схватился за голову, его буйное воображение уже мчалось вперед. — Представляете? Маленькие наследнички! С черными хвостиками, как вороново крыло у него, и глазенками-изумрудами, как у нее! Бегают по этим ледяным коридорам! Лотриан, ну представь! Маленькие ледяные чертенята! Один будет строить крепости из леденцов, другой — дразнить виверн, третий… — он захихикал, изображая панику Повелителя. — «Маммон! Убери их с моей стратегической карты Пандемониума! Они слизали все флажки!» Лотриан перестал точить меч. Сталь замолчала. Он медленно поднял взгляд — тяжелый, как глыба льда — сначала на Азазеля, потом на Маммона, потом… его каменные черты дрогнули. Едва заметно кивнул. В его невыразительных глазах мелькнуло нечто невероятное — понимание. Понимание важности момента, выходящего за рамки их обычных забот. Он снова принялся за меч, но движения стали чуть медленнее, будто он всем существом прислушивался к гулкой тишине, висевшей над цитаделью. — Н-не шути, болван! — запищал Азазель, но уже без прежней истерики. В его глазах светился священный трепет перед древним ритуалом. — Э-это серьезно! Энергия Луны… она усиливает… все! И… и если они не… не исполнят обряд должным образом… лед самого Шпиля может потрескаться до основания! Или виверны перестанут нести драгоценные яйца! Или… или силы Севера отвернутся! Или… — Или Маммон лопнет от любопытства, — монотонно, но с едва уловимым теплом в голосе закончил Лотриан, не поднимая головы. Маммон засмеялся, коротким, приглушенным звуком, но потом лицо его стало необычайно серьезным, почти торжественным. — Они исполнят, — сказал он с непоколебимой уверенностью. — Не ради старого обряда. Ради себя. Ночь Кровавой Луны… она для тех, кто прошел сквозь огонь и лед, кто нашел друг друга в пепле утраты и отчаяния. Она для них. — он посмотрел на потолок, покрытый вековой копотью, будто видя сквозь каменные своды их покои, залитые багряным светом. — Просто… тише, идиоты. Чтобы ни один скрип половицы, ни один наш глупый смешок, ни один вздох громче мышиного писка не потревожил эту ночь. Пусть у них будет… тишина. И музыка их сердец. Только она. Троица замолчала. Даже бормочущий Азазель стих. Они сидели в напряженной, бдительной тишине, словно часовые у врат святилища. Маммон отложил шкатулку, Лотриан прекратил точить меч, Азазель сложил карты аккуратной стопкой. Они охраняли покой цитадели, зная, что высоко над ними, в багровых лучах древней Луны, разворачивается самая важная и сокровенная битва их Повелителя — битва за любовь и за право на вечность вдвоем.                   Покои Инферуса и Вивьен.                   Воздух здесь был иным. Густым. Наэлектризованным, как перед ударом молнии в полярной ночи. Слабое, зловеще-прекрасное мерцание Кровавой Луны, проникающее сквозь высокое стрельчатое окно, окрашивало все в багрово-серебристые, почти мистические тона. Камни стен, тяжелые ткани, даже воздух — все дышало древней, дикой силой ночи обетов. Вивьен стояла у окна, закутанная в тонкий, струящийся шелковый халат цвета лунной пыли — дар Люцифера, ждавший своего часа в глубине сундука. Она смотрела на огромный кровавый диск, висевший над бескрайними, безмолвными ледяными пустошами, чувствуя ее древнюю, первобытную энергию, струящуюся по жилам, будто жидкий огонь. Но сильнее Луны она чувствовала его. Его присутствие за спиной. Его напряжение, витавшее в воздухе тяжелее свинца. Инферус стоял в нескольких шагах, на границе багрового света и глубокой тени. Он снял свои грозные доспехи. Остался в просторной черной рубахе из мягкой, дорогой ткани, подчеркивавшей ширину плеч, и темных штанах. Он выглядел… непривычно уязвимым. Исполинская мощь его фигуры никуда не делась, но была обнажена, лишена привычной, отпугивающей брони. Его синие глаза, отражающие кровавый свет луны, как два озера ада, были прикованы к ней. В них читалась глубокая неловкость и жажда, способная испепелить. Внутри кипела титаническое усилие сдержать грубую силу, привыкшую лишь к разрушению, к битве, но не к этому. — Луна… — прошептала Вивьен, оборачиваясь медленно, шелк шелестел, как падающий снег. Ее изумрудные глаза, темные и бездонные в этом свете, встретились с его. — Она… обязывает? К чему-то… определенному? Он сделал шаг вперед. Из тени в багряный свет. Потом еще один. Каждый шаг давался с усилием, будто он шел не по знакомому полу, а по тончайшему, трещащему под ногами льду над бездной. — Обязывает… только сердце, — его голос был низким, хриплым шепотом, едва различимым над тихим гулом ветра за окном. — Если… если ты не готова… если боль… если страх… — Он не смог закончить. Мысль о том, чтобы отпустить ее сейчас, после всего пройденного ада, после чуда возвращения, казалась немыслимой. Но страх причинить боль, напугать, разрушить хрупкое доверие — был сильнее слепого желания. Вивьен не ответила словами. Ее пальцы нашли шелковый узел пояса. Легкое движение — и халат соскользнул с ее плеч, упал на каменный пол бесшумным облаком. Под ним — лишь лунный свет, струящийся по обнаженной коже, подчеркивая изгибы, хрупкость, совершенную готовность. Она видела, как его глаза расширились, как сжались кулаки у бедер, сухожилия на предплечьях напряглись, как тетивы. Видела взрыв немого желания, сдерживаемого железной волей. Она не боялась. Она доверяла. Доверяла ему больше, чем древним Лунам и обетам. — Я готова, Инферус, — сказала она просто, ясно, как звон хрусталя. — Быть твоей. По-настоящему. Здесь. Сейчас. Под этой луной. Навсегда. Эти слова сломали последние преграды, растопили последний внутренний лед. Он сократил расстояние между ними за одно мгновение, не шагом, а порывком. Его руки обхватили ее — не сковывая, а притягивая, вбирая в себя. Грубо? Да. В его движениях не было изящества придворного кавалера. Была первобытная сила мужчины, жаждущего свою женщину, наконец признавшего это право в себе. Он прижал ее к себе всем телом, и она почувствовала всю его исполинскую мощь, жар, пышущий сквозь тонкую ткань рубахи, бешеный, как барабанный бой перед атакой, стук его сердца. Его губы нашли ее шею, ее ключицу — поцелуи были не нежными ласками, а жадными метками собственности, смешанными с дрожью сдерживаемой страсти, влажными, горячими, требовательными. — Вивьен… — его рычание было похоже на глухой стон, вырвавшийся из самой глубины. — Я… я не умею… нежно… Боюсь… сломать… — Не надо уметь, — она запрокинула голову, открывая шею, отдаваясь потоку ощущений, ее руки впились в его мощные плечи, не отталкивая, а держась. — Будь собой. Всегда. Только… не останавливайся. Я не сломаюсь. Я твоя. Ее слова стали окончательным разрешением, ключом, открывшим потайную дверь. Его поцелуи стали глубже, увереннее, но не потеряли своей неуклюжей силы. Он сорвал с себя рубашку одним резким движением, обнажив торс — карту сражений, покрытую шрамами-ручьями, и мощь рельефных мышц, напряженных, как тросы. Вивьен провела руками по этим шрамам — вехам его воинской жизни, по твердым, как скала, мускулам, чувствуя под пальцами дрожь его сдерживаемого напряжения, жар кожи. Она притянула его лицо к себе, целуя в ответ — страстно, требовательно, показывая, что не боится его силы, а принимает ее, жаждет ее. Ее язык скользнул по его губам, смелый вызов. Он поднял ее на руки, как перышко, невесомую и драгоценную, и перенес на широкое ложе, покрытое мехами полярных волков и мягчайшими тканями Востока. Лунный свет струился по их телам, подчеркивая контрасты: его исполинскую мощь и ее хрупкую грацию, его темные шрамы и ее гладкую, сияющую кожу, синеву его глаз, полную бури, и изумруд ее, темный и бездонный. Он был над ней, опираясь на локти, стараясь не давить всей тяжестью, его дыхание горячим ветром касалось ее лица. Его взгляд, полный немого вопроса, последней проверки, искал окончательного разрешения в ее глазах. — Я здесь, — прошептала она, обвивая его шею руками, притягивая его ниже. — С тобой. Всегда. Возьми меня, Инферус. Сделай нас единым целом. Это было все, что ему было нужно. Последний замок щелкнул. Его тело слилось с ее в едином, мощном порыве. Было больно. Краткий, острый укол перехода, первородный знак соединения, за который он прошептал хриплое, полное вины: «Прости…». Его движения сначала резкие и неуклюжие. Он не знал ритма этого нового танца, кроме ритма боя — натиска и отступления. Он искал, нащупывая путь, его мощные бедра двигались с непривычной осторожностью. Волны жара, разливающиеся из самой глубины их соединения, заполняя все существо. Его низкие стоны, смешанные с ее прерывистыми вздохами, сливались в дикую, первобытную музыку ночи. Дрожь его мощного тела, сдерживающего себя, чтобы не причинить вреда, была для нее доказательством его борьбы, его заботы. Ее пальцы впивались в его спину, не от боли, а от нарастающего, незнакомого доселе напряжения, иного, чем страх — предвкушения, жажды, приближения к краю. Он нашел ритм. Не плавный вальс, а порывистый, мощный, как удар сердца после смертельной схватки, как прибой о ледяные скалы. Его губы нашли ее губы, ее шею, ее грудь — уже не метя, а лаская, открывая для себя язык нежности. Он обнаружил, что ее сосок, твердый под его прикосновением, вызывает в нем волну нового, всепоглощающего чувства. Она отвечала, подчиняясь и ведя одновременно, тело двигалось в такт ему, навстречу. Ее бедра поднимались, принимая его глубже. Лед его души, вековая броня, растаял под этим двойным жаром — жаром хрупкого тела и жаром безоговорочного доверия. Он перестал сдерживаться. Его толчки стали глубже, увереннее, неистовее, наполняя ее собой, своей сущностью, своей наконец признанной, вырвавшейся на свободу любовью. Грубость сменилась сосредоточенной страстью, направленной на одно — на их полное, бесповоротное единение. Волна нарастала, поднимаясь из глубин их сплетенных тел, из точки жгучего соединения. Он чувствовал, как ее тело сжимается вокруг него, как взвивается вверх, слышал ее прерывистый крик, заглушенный его властным поцелуем. Его собственное тело взорвалось волной невероятного наслаждения. Он вскрикнул, глубоко и хрипло, как зверь, впервые в жизни полностью теряя контроль, изливая в нее не только семя жизни, но и всю накопленную нежность, всю боль разлуки, весь страх потери и бесконечную преданность. Он рухнул на нее, заслонив от мира своим телом, стараясь перенести вес на руки, на локти. Его дыхание было тяжелым, горячим у ее уха, смешиваясь с ее учащенным, срывающимся дыханием. Ее тело дрожало под ним мелкой, сладостной дрожью завершения. Он почувствовал влагу на своей щеке. Ее слезы. Отстранился, испуганный, заглядывая в ее глаза. — Я… сделал больно? — прошептал он, голос полон ужаса, прежнего страха разрушителя. Она покачала головой, улыбаясь сквозь слезы, сияя в лунном свете. Это были слезы освобождения, слияния, абсолютного, немыслимого счастья. — Нет, — выдохнула она, обнимая его, прижимая его тяжелую голову к своей груди, где билось ее сердце. — Это было… совершенно. Мы… одно целое. Теперь по-настоящему. Навсегда. Он прижался лицом к ее шее, вдыхая ее запах, смешанный с его, с запахом пота, страсти и их новой, общей сущности. Его огромное, могучее тело расслабилось, наконец отпустив вековое напряжение страха и одиночества. Он обнял ее, укрывая черными крыльями от мира, от холода, от всего. Лунный свет лился на них, кровавый и нежный, свидетель их клятвы, скрепленной не старым обетом, а плотью и кровью, страстью и доверием, прошедшими сквозь смерть и обратно. Они лежали, сплетенные воедино, как корни древнего древа, слушая ровное биение сердец, слившихся в один, могучий ритм. Лед и пламя. Муж и Жена. Одно целое. Под стражей Кровавой Луны и нерушимой тишины, которую Троица хранила внизу. Начало их личной вечности. Под сводами ледяного Шпиля, наконец ставшего настоящим домом.

***

                  Покои Вивалора. Клетка Безумия.                   Тишину столичных покоев старшего сына Люцифера, обычно наполненных шепотом интриг и ароматом власти, разорвал звук, похожий на взрыв плотины. Не магический грохот — чисто физический, рожденный яростью, вырвавшейся из самой глубины искореженной души. Массивный золотой канделябр, символ его первородного статуса, вмят в стену, как гнилая тростинка, оставив звезду трещин в черном мраморе. Драгоценные вазы из хрусталя слез, купленные за души целых королевств, рассыпались в пыль под ударами его кулаков, обагренных кровью от ссадин на костяшках. Сквозь зубы, стиснутые до хруста, вырывался вой — нечеловеческий, первобытный, полный такой экзистенциальной боли и бессилия, что даже закаленные в тысячах битв демоны стражи за дубовыми дверями замерли, бледнея под шлемами. — Она… она отдалась ему! — слова, выкрикнутые хрипло, пробивались сквозь вой, как нож сквозь глотку. Вивалор бился головой о мраморный стол для переговоров, оставляя кровавые разводы, похожие на абстрактные знаки проклятия. — Ночь Кровавой Луны… Инферус… Этот ледяной ублюдок! Он посмел… Он посмел прикоснуться к моему! Его трясло. Не просто гневом — вселенским отчаянием, сжигающим изнутри. Картины, одна страшнее, гнуснее другой, мелькали перед его внутренним взором с нестерпимой яркостью: Вивьен, его Вивьен, в чужих, варварски сильных объятиях северного владыки. Ее страх (он был уверен, что видел его в своих кошмарах), ее сопротивление (он отчаянно хотел верить в него), ее… ее тело, ее свет, ее сущность, отданная другому. Оскверненная. — Моей! — рык, полный боли и безумия, сотряс воздух, заставив дрожать последние уцелевшие безделушки на полках. Слезы, горячие и соленые, как яд разочарования, смешивались с кровью и потом на его искаженном лице. — Она должна была быть моей! Моей женой! Моей королевой! Матерью моих детей! — он вцепился в собственные, некогда безупречные, черные как смоль волосы, рвал их клочьями. — Я — первенец! Я — наследник престолов Бездны! Я должен был заложить в её свет, в её чистую кровь Люцифера — продолжение нашего рода! Чистого! Сильного! Не этого… не этого выродка войны и вечного льда! Не этого палача, вылезшего из пепла чужих костей! Дверь с треском распахнулась, сорвавшись с массивных петель. На пороге, окутанный тенью коридора, стоял Атрей. Его обычно спокойное, слегка насмешливое лицо было искажено шоком и… глубокой, леденящей жалостью. Он видел руины роскоши — осколки хрусталя, погнутое золото, разорванные гобелены. Видел брата, своего старшего брата, стоящего посреди этого хаоса — разбитого, окровавленного, рыдающего как брошенный щенок, его величественная осанка превратилась в позу поверженного зверя. — Вивалор… Брат… — Атрей шагнул внутрь, осторожно, как к раненой дикой виверне. Голос его был тихим, но резал тишину. — Остановись! Что с тобой? Это… безумие. Отец узнает… — Отец?! — Вивалор взревел, подняв голову. Глаза его пылали абсолютным безумием, слезы мгновенно сменились бешеной, слепой ненавистью. — Отец отдал ее! Он предал меня! Предал нашу кровь! Наше будущее! — он метнул взгляд на Атрея. И в этом взгляде не было ничего братского. Только слепая ярость, искавшая выход, мишень, жертву. — И ты! Ты пришел посмеяться над поверженным? Пожалеть? Ты тоже хотел её? Все хотели её! Все зарились на мое! — Вивалор, ты несешь бред! Очнись! — Атрей отступил на шаг, инстинктивно поднимая руки. Тонкие нити магии — изящные, оборонительные, щит теней — начали формироваться вокруг него. Но было слишком поздно. Ярость Вивалора, как бурный поток, нашел свое узкое русло. Вся накопленная годами боль, ревность, чувство глобального предательства и краха предназначенной судьбы сконцентрировались в одном, слепом импульсе. Он не думал. Он действовал, ведомый животными инстинктами. С ревом, больше звериным, чем демоническим, ринулся на брата. Магия Атрея — хрупкая паутина иллюзий — дрогнула и рассыпалась под сокрушительным ударом отчаяния Вивалора. Кулак старшего брата, обернутый черным, пожирающим свет пламенем чистой ненависти, пробил грудь Атрея с ужасающим, влажным хрустом ломающихся ребер. Время замерло. Атрей широко раскрыл глаза — шок, непонимание, а потом — невероятная боль. Кровь, алая и пенистая, хлынула из его рта, заливая роскошные, темные одежды, стекая на мраморный пол. Он беззвучно пошатнулся, изумрудные глаза, так похожие на глаза сестры, уставились в лицо брата-убийцы с немым вопросом. — Моей… — прохрипел Вивалор, с диким усилием вырывая окровавленный кулак из теплой плоти. Тело Атрея рухнуло на пол, в осколки разбитой когда-то драгоценной вазы, с глухим, безжизненным стуком. — Она должна была быть моей! Вивалор тяжело дышал, стоя над распростертым телом брата. Кровь Атрея текла по его руке, капала на безупречный мрамор, смешиваясь с его собственной. Бешенство начало отступать, как прилив, уступая место леденящей, оглушающей пустоте. Он смотрел на мертвенно-бледное лицо брата… и вдруг его взгляд зацепился за несоответствие. Края ужасной раны не кровоточили так, как должны были. Тело начало… мерцать? Терять плотность, как дым на ветру? Вдруг оно расплылось, потеряло форму, превратившись в клубящуюся серую дымку, и исчезло. На полу осталась лишь лужица темной, почти черной, маслянистой жидкости — конденсированной тени — и легкий, горьковатый запах серы. Не Атрей. Тень. Двойник. Иллюзия, созданная чьей-то могущественной, ироничной магией. Безумие схлынуло окончательно, оставив ледяную пустоту и горькое, унизительное прозрение. Вивалор усмехнулся — коротко, беззвучно, с бесконечным презрением к себе, к своей слабости, к своей слепоте. — Проиграл… — прошептал он в мертвой тишине. Слово повисло, как приговор. Цепи из черного адаманта с холодным, шипящим звуком сомкнулись на его запястьях и лодыжках прежде, чем он успел пошевелиться или подумать о бегстве. Личная гвардия Люцифера, безмолвная и неумолимая как сама Смерть, возникла из теней. Они не повели его в темницу. Прямо к Отцу. К Суду.                   Тронный Зал. Весы судьбы.                   Люцифер восседал на своем пылающем троне из окаменевшего греха и отчаяния тысяч. Его крылья, цвета заката над вечным пламенем, были величественно сложены. Взгляд — тяжелый, как свинцовые тучи перед бурей — упал на старшего сына. Вивалор стоял перед ним в оковах, в пыли, крови и прахе былого величия, но его лицо теперь было непроницаемой маской, почти спокойной. Разруха в его покоях, отчет капитана гвардии — все уже было известно Повелителю. Воздух в зале был густым, насыщенным ожиданием и древней силой. — Сын мой, — голос Люцифера был тихим, но он резал воздух, как раскаленный клинок по шелку. — Объясни это… буйство. Вопрос не требовал ответа. Он требовал признания. Раскаяния. Молчание. Гнетущее. Потом Вивалор засмеялся. Звук был сухим, ломким, лишенным всякой теплоты, как треск ломающихся костей. — Буйство? Нет, Отец. Это был… реквием. Реквием по будущему, которое ты у меня украл. Люцифер не шелохнулся, но в глубине его горящих, как угли, изумрудных глаз что-то сжалось, словно сердце. — Я украл? — повторил он ледяным тоном, каждый слог — осколок льда. — Да! — Вивалор рванулся вперед, насколько позволяли цепи, его ледяное спокойствие рухнуло, обнажив бушующую, незаживающую рану. — Вивьен! Моя сестра! Плоть от плоти моей! Кровь от крови Люцифера! Она должна была быть моей! Продолжением нашей династии, нашей истинной, несмешанной силы! А ты… ты отдал ее этому… этому выродку войны! Этому палачу, который вылез из пепла чужих костей и дышит вечным холодом! Он плюнул на сияющий, как черное зеркало, пол. Слюна, смешанная с его кровью, оставила мерзкое пятно. — Ты слаб, Отец! Слаб и труслив! — Вивалор выкрикивал обвинения, каждое слово — отравленный нож в спину. — Ты дрожишь перед тенью крыл Микаэля! Боишься их сияющего клинка! И вместо того, чтобы раскидать ангельские кишки по границам Пандемониума, ты торгуешь! Торгуешь собственной дочерью! Отдаешь ее в руки ледяного чудовища, лишь бы купить время? Лишь бы умилостивить своего бывшего пса, чтобы он охранял твои границы?! Люцифер медленно поднялся с трона. Огни в зале померкли, сгустившись, притянутые его гневом, таким древним и могучим, что камни стен, казалось, застонали под его тяжестью. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным невысказанной яростью, способной испепелить миры. — Ты закончил, Вивалор? — спросил он. Голос был тише шепота, но он ревел в тишине громче всех воплей Вивалора, наполняя зал ледяным ужасом. — Нет! Ты предал меня! Предал ее! Предал нас всех ради своего жалкого спокойствия! Ты не Повелитель Пандемониума — ты его тюремщик! И Вивьен… она теперь в самой холодной из твоих клеток, в когтях Инферуса! И это твоя вина! Твой грех! Последние слова повисли в гнетущей, звенящей тишине. Люцифер смотрел на сына. Не с гневом. С сожалением, но таким холодным, бездонным, что оно было страшнее любой ярости. Сожалением к тому, во что превратился его наследник. — Мне жаль, Вивалор, — произнес Люцифер, и в этих словах не было ни капли отцовского тепла, только тяжесть власти и горечь потери. — Глубоко жаль. Не из-за твоих слов, а из-за того, кем ты стал. — он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как удар похоронного колокола: — Ты — жалкая копия Лилит. Та же слепая, пожирающая все ярость. Та же неспособность видеть дальше своего ненасытного, больного эго. Та же готовность растерзать все вокруг, включая свою же кровь, лишь бы удовлетворить извращенную жажду обладания. Вивалор задрожал всем телом, будто его ударили током самой чистой ненависти. Сравнение с мятежной матерью, чье имя было проклято в их роду, чье безумие погубило тысячи и чье наследие он презирал… Это было хуже смерти. Это было окончательное уничтожение его сущности, его права на имя. Люцифер поднял руку. Жест был неспешным, окончательным, как палач, поднимающий топор. Огни в зале погасли окончательно, оставив только багровое сияние самого трона. — Ты перешел черту, сын мой. Ты поднял руку на кровь свою, пусть даже это была лишь тень, посланная провидением. Твое безумие пожирает тебя и стало смертельной угрозой для всей семьи. — голос Люцифера, всегда полный неоспоримой власти, дрогнул — почти неуловимо, но в гробовой тишине зала это прозвучало громче грома. Он повернулся к капитану гвардии, стоявшему как изваяние. — Приготовить казнь. Для старшего сына. Публично. По высшему закону Пандемониума — за покушение на кровное родство. Гвардия склонила головы в едином, безмолвном поклоне. Вивалор не сопротивлялся. Слова отца, сравнение с Лилит, выжгли в нем все — ярость, боль, даже страх. Он стоял, опустошенный, сломленный, смотря сквозь Всеотца, в какую-то далекую, несуществующую точку. Люцифер закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них горел не только холодный огонь повелителя, но и глубокая, неизбывная боль отца, теряющего сына. Он взглянул на одного из доверенных гонцов, стоящего у подножия трона — не члена Совета, не знатного архидемона, а простого, быстрого и безликого курьера, чья верность и молчаливость не вызывали сомнений. — Отправляйся, — произнес Люцифер, и его голос теперь звучал тяжело, устало, голосом отца, а не Повелителя Преисподней, — на Север. К Инферусу. И… к моей дочери. К Вивьен. — он сделал паузу, словно собираясь с силами, чтобы выговорить невыносимое. — Скажи… Скажи Вивьен, что ее брат Вивалор… что он тяжело болен. Болен духом. Безнадежно. И что лекарства… нет. Что… что он умрет. Скоро. Публично. Люцифер отвернулся, глядя в пылающие, вечно кипящие бездны за высоким арочным окном тронного зала, но видел он, вероятно, не их. — Скажи ей… — голос его прервался, затем зазвучал снова, тише, сокрушеннее. — Скажи ей… что это горе. Наше общее горе. Горе семьи. Что я… что я не смог его спасти. От себя самого. — он сжал руку подлокотника трона так, что древний камень затрещал. — Она должна знать. Она имеет право знать, что теряет брата. Даже такого. Приказ был отдан. Гвардия, безмолвная и безжалостная, увела Вивалора, уже не мятежного принца, а приговоренного, чье лицо было маской из пепла былой ярости и величия. Гонец склонился в молчаливом, глубоком поклоне и исчез в мгновение ока, растворяясь в тени, чтобы выполнить волю Повелителя, продиктованную не политическим расчетом, а отцовской болью и долгом перед дочерью. Люцифер остался один в огромном, внезапно оглушительно пустом зале. Эхо слов Вивалора — «слаб», «труслив», «предатель» — било по нему, как молотом, но теперь больнее всего было другое: «Ты предал меня… предал ее…» Он опустился на трон, и пламя, окружавшее его, горело уже не яростью, а глубокой, всепоглощающей скорбью. Цена власти была высока. Цена сохранения хрупкого равновесия миров — неизмерима. Но сегодня он заплатил частью своего сердца. Он приговорил сына. И послал весть, которая разобьет сердце дочери. Потому что молчать, скрывать — значило совершить еще большее предательство. В багровом свете трона, Повелитель Пандемониума сидел, склонив голову, оплакивая не только сына, но и прах своих отцовских надежд.