Working on a song together, and I hope it won’t be the last time

«Эллиот, ты выглядишь не очень хорошо…» Голос Шанса нарушил тихий гул студии, оттененный беспокойством, когда он прислонился к дверному косяку, руки свободно скрещены, но глаза острые от беспокойства. Его взгляд скользнул по мальчику перед ним — нет, уже не просто мальчику. Молодой человек, на самом деле, но сегодня вечером Эллиот выглядел болезненно маленьким. Сгорбившись над своим столом, с гитарой на коленях, ноты разбросаны, как опавшие листья, он был больше похож на призрака самого себя, чем на яркого певца, известного миллионам. Тени под его глазами были глубокими, синюшными и тяжелыми, окрашивая его бледную кожу в усталый серый оттенок, который Шанс ненавидел видеть на нём. Эллиот даже не поднял глаз. Он только тихо вздохнул, его пальцы волочились по струнам гитары в вялом, рассеянном ритме. «Я буду в порядке», — пробормотал он. «Дедлайн дышит мне в затылок. Я ещё не закончил песню». Шанс нахмурился, входя в комнату. Теплое освещение студии отбрасывало длинные тени позади него, когда он проходил мимо стопок виниловых пластинок, звуковых панелей и хаотичного разброса кабелей, бегущих по полу, словно вены. Он остановился прямо за креслом Эллиота, руки теперь лежали по бокам, напряженный и беспомощный. «Ты каждый раз так говоришь», — мягко ответил Шанс, хотя в его словах чувствовалась нотка разочарования. «Но если ты продолжишь так работать — не спать, почти не есть, часами сидеть здесь взаперти — ты выгоришь. Или, что ещё хуже, снова попадешь в больницу». Эллиот не спорил. У него не было сил. По правде говоря, он знал, что Шанс прав. Но давление росло. Ожидания от компании, от его поклонников, от него самого — особенно от него самого — цеплялись за его плечи, как свинец. Он не мог подвести людей. Он не мог замедлиться. Не сейчас. Тишина между ними снова растянулась, заполненная только слабым гудением компьютера и приглушенным стучанием капель дождя по окну студии. Снаружи мир был окрашен в сине-серый цвет. С полудня моросил мелкий дождь, пропитывая землю и запотевая стекло. Однако атмосфера внутри студии была теплой — если не физически, то эмоционально. Было что-то успокаивающее в том, что Шанс просто был там. У него всегда было это приземленное присутствие, как у тихого маяка во время шторма. Взгляд Шанса метнулся по комнате. Он не был уверен, что делать. Эллиот был известен своим упрямством — невероятно талантливым, но доведенным до безобразия. Когда он становился таким, зацикленным на песне или идее, ничто, кроме божественного вмешательства, не могло вытащить его. Затем что-то привлекло его внимание: старая гитара, стоявшая одна в углу, полузабытая под кучей пыльных тетрадей с текстами песен. Она была не такой шикарной, как сделанные на заказ инструменты, которые Эллиот использовал для концертов или студийных записей, но выглядела очень любимой, со стёртыми ладами и выцветшим деревом. Вероятно, одна из его первых. Не имея других дел и желая нарушить гнетущую тишину, Шанс взял её и сел рядом. Он отрегулировал струны, настроив её на слух — он не играл много лет, но мышечная память включилась. Он осторожно сыграл несколько аккордов. Звук был немного грубым, но теплым и ностальгическим, как воспоминание, которое осторожно выдергивают из далекого прошлого. К его удивлению, Эллиот остановился. Молодой человек медленно повернул голову, глаза сузились в легком любопытстве. Мелодия, которую сыграл Шанс — случайно, или, может быть, по счастливой случайности — смешалась с риффом, над которым Эллиот работал весь день. Это было едва заметно, но в ней была естественная гармония, нить музыки, которая их связывала. «Ты играешь?» — спросил Эллиот тихим голосом, хриплым от недостатка сна и перенапряжения. «Раньше», — ответил Шанс с легкой улыбкой, всё ещё перебирая струны. «Было не так уж и плохо. Бросил, когда начал работать телохранителем на постоянной основе. Нет времени для мечтаний, когда уворачиваешься от папарацци и не даешь взорваться своему эго». Это вызвало у Эллиота легкую ухмылку. Редкость в наши дни. Затем он удивил их обоих, сдвинувшись в сторону и похлопав по полу рядом с собой. «Ну», сказал он, «раз уж ты играешь... хочешь помочь мне закончить это дело?» Шанс моргнул, на мгновение застигнутый врасплох. Эллиот никогда никого не впускал в свой процесс написания. Он был известен своей скрытностью в отношении своей музыки, всегда предпочитая страдать в одиночестве в тишине, чем раскрываться на хрупкой стадии творения. Для него просьба о помощи — это что-то значило. Что-то настоящее. Он подошел к Эллиоту, сев на пол, скрестив ноги, держа в руках гитары и бумаги между ними. Они играли часами. Иногда они спорили о последовательностях аккордов, иногда смеялись над нелепыми текстами песен, которые кто-то из них придумывал по прихоти. Но в основном они просто творили. В этом тихом убежище две совершенно разные жизни слились в одну песню. Была полночь, когда они наконец написали последнюю записку. Снаружи высоко поднялась луна, бросая серебряный свет на мокрый тротуар. Дождь прекратился, но его запах оставался в воздухе — свежий, землистый, успокаивающий. Эллиот откинулся назад, держа в руках готовый лист, словно это была кульминация всего, что он нес в себе неделями. Вздох облегчения сорвался с его губ. Затем, столь же внезапно, его тело рухнуло вперед. «Эллиот!» Шанс поймал его как раз вовремя, руки инстинктивно обхватили тело парня. Его кожа горела под ладонями Шанса. Лихорадка. Его дыхание было поверхностным, его ресницы дрожали на его щеках. «Чёрт возьми…» — пробормотал Шанс, подхватывая Эллиота на руки. Это было не в первый раз. Он потерял счёт, сколько ночей ему приходилось это делать — нести Эллиота в постель, прикладывать прохладную ткань к его лбу, оставаться рядом, пока он спал после болезни, которую сам себе нанес. Цикл повторялся слишком часто, и всё же, сколько бы раз он его ни предупреждал, Эллиот всегда делал это снова. Но Шанс не жаловался. Он положил Эллиота на кровать, заправил одеяло до плеч и сел рядом с ним в тусклом свете спальни. На тумбочке стоял стакан воды. Градусник тихонько пищал. Температура у парня была высокой, но не опасной. Пока нет. Шанс некоторое время наблюдал за ним, позволяя тишине снова установиться. Было что-то прекрасное в Эллиоте, когда он спал. Золотистые волосы, которые так мягко обрамляли его лицо, расслабленная линия его челюсти, то, как его губы слегка приоткрывались с каждым медленным вдохом, — все это делало его таким умиротворенным. Так непохожим на измученного перфекциониста, который неделями зарывался в мелодии и сроки. Может быть, это было немного странно. Но Шансу нравились эти моменты. Когда Эллиот наконец отпускал и позволял себе отдохнуть. Когда мир ничего не требовал от него. Когда он мог просто быть. Он убрал несколько прядей волос с лица Эллиота и улыбнулся. «Идиот», — прошептал он едва слышным голосом. «Однажды ты сведешь меня с ума». Но он не ушел. Даже когда часы пробили 2 часа ночи, или когда его собственные глаза отяжелели. Он остался, просто наблюдая, просто находясь там. И, может быть, просто может быть, не спать всю ночь стоило — хотя бы ради того, чтобы быть рядом с ним.