Янтарь

      Йокубас жмет на кнопку дверного звонка. Его не ждут, но Лукас должен быть дома – как и всегда в тех случаях, когда он устает от всего мира и молча сбегает от группы, друзей, музыки, обязательств, чтобы побыть одному. Это происходит не впервые, но и триггеров такого масштаба раньше не случалось, поэтому Йокубас все-таки переживает. А еще – просто хочет его увидеть.       Они еще даже не успели выступить в первом полуфинале, когда Лукас уже начал задыхаться от плотного графика, количества общения с самыми разными людьми и необходимости быть на виду. Ему всегда нужно много, очень много личного пространства, но на Евровидении такого понятия не существует. В мероприятиях вокруг конкурса и активностях для соцсетей они участвовали по минимуму, насколько позволял контракт, и Лукас отгораживался почти везде – темные очки, отстраненное лицо, краткие ответы и заметное облегчение, когда инициативу перехватывал кто-то еще.       Их популярность, подскочившая после полуфинала и финала, ситуацию только усугубила. Лукасу некомфортно; Йокубас замечает это по тому, как он отмалчивается в чате группы, когда остальные кидают туда мемы про Катарсис и нарезки из тиктока, как еще сильнее зачистил свои и без того почти пустые страницы в соцсетях, как нервно зачесывает пальцами волосы, когда в офисе менеджмента они обсуждают рост подписчиков на их аккаунтах и европейский тур.       В реальности не насколько уж они и знамениты, но такому закрытому человеку, как Лукас, тяжело и от этого.       Йокубас снова давит на звонок и долго не убирает палец, прислушиваясь к трелям в квартире. Может, он куда-то вышел? Но интуиция – а еще его знания о Лукасе – подсказывают Йокубасу, что с большей вероятностью тот стоит прямо за дверью и изучает его в глазок.       – Долго собираешься смотреть? – не выдержав, громко спрашивает он. – Открой дверь, лучше видно будет.       После небольшой паузы ключ со щелчком поворачивается в замке (один, два, три, четыре оборота – Лукас умеет охранять свои границы), и дверь распахивается.       Лукас стоит на пороге в растянутых спортивных штанах и застиранной футболке с выцветшим космическим принтом и смотрит на Йокубаса без какого-либо выражения на лице. Они виделись в студии в прошлый четверг, меньше недели назад, прежде чем Лукас отменил все дела группы и перестал отвечать на сообщения, и за такое время вряд ли что-то могло заметно измениться, но Йокубасу все равно кажется, что он выглядит иначе. Как будто отросшие корни волос потемнели еще сильнее? Как будто он похудел?       – Привет, – говорит Йокубас. – Я зайду?       Лукас делает шаг назад, пропуская его в прихожую, и захлопывает дверь. Один, два, три, четыре оборота – теперь Йокубас заперт с ним в его за́мке, и ему льстит, что ему доверили быть внутри, а не облили горящей смолой и не скормили крокодилам в оборонительном рве.       Когда Йокубас присаживается на корточки и начинает развязывать шнурки, Лукас впервые нарушает свое молчание:       – Не разувайся. Я в последний раз убирался еще до Швейцарии, жалко твои белые носочки.       В их группе у Йокубаса слава главного чистюли и педанта, и взялась она не на ровном месте, но сейчас это последнее, что его волнует.       – Пофиг, – говорит он и ставит свои кроссовки рядом с хаотичной свалкой лукасовой обуви.       – Хочешь… чаю? – задумчиво спрашивает Лукас, как будто не совсем уверенный в том, есть ли у него чай или что-либо еще. Его голос чуть хриплый, как у человека, который молчал слишком долго.       – Можно воды? – на улице первый теплый, практически летний день после затяжных дождей, и, хотя дело уже идет к вечеру, Йокубас все равно запыхался после того, как прошелся несколько остановок пешком и поднялся по лестнице на четвертый этаж.       Он идет на кухню за Лукасом и осматривается, пока тот набирает в стакан воду из-под крана: забитая пепельница на подоконнике, немытые чашки у раковины, бумажный пакет из магазина, в котором лежат смятые банки – энергетики, кола зеро. Еще Йокубас замечает, что домашняя майка Лукаса порвалась по боковому шву.       – А ты вообще ешь что-нибудь? – спрашивает он.       Лукас не удостаивает этот вопрос ответом и вручает Йокубасу стакан. На свету теперь заметно, что глаза у него припухшие, с лопнувшими в уголках сосудами, и Йокубас запоздало спрашивает:       – Я тебя не разбудил?       – Не. Я и ночью почти не сплю, бессонница.       Он выглядит грустным, уставшим, и сердце Йокубаса сжимается от тревоги. Но сказать еще что-то он не успевает, потому что Лукас протискивается мимо него в узкой кухне и уходит в комнату.       Йокубас залпом выпивает весь стакан, споласкивает его под краном, моет руки. Валяющееся у раковины полотенце не вызывает у него доверия, поэтому вытирает он их о собственные штаны и снова идет вслед за Лукасом.       Лучи закатного солнца чертят комнату по диагонали, и Йокубас после темного коридора и кухни на теневой стороне щурится от непривычно яркого света. Квартира, которую снимает Лукас – дешевая однушка в старой советской пятиэтажке с ремонтом и мебелью, оставшимися с тех же времен. Заморачиваться с интерьером он не стал, просто разместил себя в уже существующем пространстве: черное худи на спинке стула, ноутбук и стопка книг на комоде, две гитары у стены, синтезатор на рассохшемся письменном столе, ящики которого больше не задвигаются до конца. В этом солнечном свете особенно заметно, что все покрыто слоем пыли, и пахнет тоже старо и пыльно – как всегда в таких квартирах.       Лукас сидит в углу дивана, подтянув колени к груди. Йокубас усаживается на противоположном конце и, выждав немного, негромко зовет его:       – Лукей, иди сюда.       Лукас не отвечает, отрешенно ковыряя болячку на лице. Йокубас ждет. Он знает, что Лукас придет, просто ему надо время, чтобы решиться вылезти из своего кокона – потому что, несмотря на внешний образ, он очень чувствителен и особенно нуждается в заботе и тепле. Хотелось бы Йокубасу верить, что именно в его заботе и тепле.       Минуты текут неспешно, как время в песочных часах. Из-за окна доносится отдаленный шум машин на проспекте. Йокубас терпеливо рассматривает то немногое, что есть в комнате Лукаса, хотя он знает все эти вещи, как свои. Вскоре Лукас со вздохом укладывается на спину, головой ему на колени. Йокубас убирает пряди волос, упавшие ему на лицо, поглаживает по плечу и тихо, почти шепотом спрашивает:       – Что с тобой?       Лукас смотрит мимо его лица куда-то в потолок, и Йокубас снова ждет, давая ему столько пространства и времени, сколько нужно. От того, что Лукас лежит на его коленях, его сердце начинает биться чаще, и он ничего не может с этим поделать.       Наконец, губы Лукаса чуть кривятся, и он говорит:       – Не знаю… Я не думал, что это все будет так.       – Как?       – Не знаю. Слишком быстро. Я иногда думаю – а что мы наделали вообще?       – Разве ты не хотел стать знаменитым? – мягко улыбается Йокубас. – Это же была твоя мечта – сочинять музыку и прославиться.       – Ну типа да, – Лукас поводит плечами, словно от холода, и наконец смотрит ему в глаза. – Но у меня в голове это было по-другому. Я не думал, что мне все время будет страшно от всего. А если мы не справимся? Если я больше не смогу писать хорошие песни? Если я все испорчу? И постоянно теперь кажется, что на меня все смотрят… Как будто эти 30 тысяч человек из инстаграма прямо в моей квартире и ждут от меня чего-то.       – Лукей… – Йокубасу одновременно и немного смешно, и ужасно жаль его. – Ты прав только в том, что все произошло слишком быстро, и ты не успел привыкнуть, что теперь тебя знает не только горстка людей дома. Тебе просто нужно больше времени, я тебя знаю. Скоро ты поймешь, как же это охуенно, что так много людей по всей Европе полюбили твои песни и тебя…       – Нас, – уточняет Лукас.       – Ну хорошо, нас. Но тебя – больше всех, потому что ты талантливый, ты крутой фронтмен, и тебе не нужно бояться этого внимания и любви, потому что ты полностью их заслуживаешь.       – Но все эти видео…       Йокубас сразу понимает, что речь о тиктоках и рилсах, и молчит, ожидая продолжения.       – Я попытался посмотреть, но я не могу, не могу, – Лукас мотает головой и бормочет практически с ненавистью: – Моя рожа во всех ракурсах, со всех сторон, фильтры еще эти… блять, это невыносимо. Зачем они это делают?       Йокубас глубоко вздыхает.       – Потому что ты красивый. Ты нравишься.       – Нравлюсь кому? – Лукас закатывает глаза.       Йокубас проглатывает свой ответ на этот вопрос и говорит:       – Им. Твоим фанаткам. Ты теперь рок-звезда, Лукей, привыкай! – Лукас фыркает, то ли зло, то ли смущенно, и Йокубас тихо добавляет: – И прекращай наговаривать на себя. Я знаю, что ты себя недооцениваешь, но посмотри… вот это – реальность, а не то, что у тебя в голове. Ты классно выглядишь, ты пишешь крутые песни, и людям хочется смотреть на тебя и вдохновляться тобой. Вот поэтому они делают эти видео.       Лукас задумчиво смотрит на него снизу вверх, словно пытаясь осмыслить его слова. Хоть бы он никогда не узнал, что Йокубас тоже смотрит все видео с ним, на которые натыкается. И сохраняет. Загружает в запароленную папку на телефоне, чтобы, даже если их удалят из соцсетей, у него они все равно остались.       – Ну не знаю, – наконец, неуверенно говорит Лукас. – Все равно бред какой-то.       Йокубасу кажется, что веки Лукаса как будто потяжелели, и сам он чуть больше обмяк на его коленях. Тепло нагретой солнцем комнаты обволакивает их, и шум машин за окном кажется таким убаюкивающим.       – А еще ты просто устал, – Йокубас почесывает его за ухом, как кота, и Лукас реагирует тоже, как кот – жмурится, чуть запрокидывает голову. – У тебя на Евровидении было больше работы, чем у нас всех, и впереди ее много. Тебе надо отдохнуть, но то, чем ты занимаешься сейчас – это не отдых. Ты себя этим только добиваешь.       Лукас вздыхает.       – Как всегда прав, Йокубай. Бесишь.       – Сходим с тобой вечером прогуляться? – предлагает Йокубас. – Хочешь, я завтра приеду сделать уборку, а ты в это время почитаешь сообщения в чатиках?       – Да, – шепчет Лукас. – Да. И да.       Он пару раз медленно моргает, глядя ему в глаза. Йокубас вспоминает, как читал, что медленное моргание у котов – все равно что признание в любви, и не может сдержать улыбку. Лукас снова прикрывает глаза, но веки его больше не поднимаются.       – Я не сплю, можем разговаривать, – сонно бормочет он секунд через двадцать, уже смазывая звуки. – Просто хочу полежать с закрытыми глазами.       – Ага, - тихо соглашается Йокубас, не отводя от него взгляда. Ему нравится наблюдать, как лицо Лукаса, бывшее напряженным и угрюмым, расслабляется по мере того, как он проваливается в сон. Теперь он наконец выглядит безмятежным.       В вечернем солнце волосы Лукаса, рассыпавшиеся по коленям Йокубаса, кажутся сияющим нимбом. Йокубас долго гладит светлые пряди, потом проводит пальцами по щеке и подбородку. Касания легкие, едва заметные – лишь бы не разбудить. Рука зависает над его приоткрытыми губами. Пальцы подрагивают, и Йокубас прикусывает щеку изнутри, когда чувствует на них медленное теплое дыхание. Как ему хочется дотронуться до этих губ. И лучше не пальцами, а собственными губами, обвести их контур кончиком языка, сладко-сладко поцеловать.       Как там сказал Лукас? «Но у меня в голове это было по-другому».       Голова чуть кружится, в солнечном сплетении жжет. Йокубас отводит руку от его лица, кладет на мягкий бок, горячий даже через ткань футболки. Дырка в шве оказывается прямо под его ладонью, и он чувствует своей кожей маленький кусочек его.       Йокубас мечтает быть с Лукасом, но боится думать, как это повлияло бы на их группу, карьеру, музыку – особенно сейчас, на подъеме их славы. Кроме того, он ничего не знает о сексуальной ориентации Лукаса. Не знает, как тот, несмотря на их тактильную нежную дружбу, воспринимает его на самом деле – как близкого друга, старшего брата, маму-наседку? Хотел бы он этого – или не понял бы, отстранился, исчез из его жизни? Трусость это или здравый смысл, но Йокубас не знает, сможет ли когда-то отважиться на первый шаг.       Загустевшее время течет медленно, как патока. Солнце сместилось по небу, и теперь уже вся комната залита золотым предзакатным светом, в котором медленно, сонно кружатся пылинки. Звук проезжающих за окном машин кажется глухим и далеким, как шум в ракушке, когда прижимаешь ее к уху. У Йокубаса затекли ноги и ноет поясница, а еще ему жарко, и футболка уже приклеилась к спине, но он все равно сидит не шевелясь, бережно держа Лукаса на коленях, и чувствует себя одновременно счастливым и глубоко несчастным.       Минутная стрелка на старых часах на стене успевает сделать почти полный круг, когда Лукас вздыхает и чуть ерзает. Йокубас поглаживает пальцем его бок, сам как будто приходя в себя из какого-то транса. Несколько секунд спустя Лукас открывает глаза.       – Доброе утро, – улыбается ему Йокубас.       – Привет, – хрипло отвечает тот после паузы – как будто пытался понять, действительно ли успело настать утро. – Бля, извини, что я так отрубился… Так хорошо заснул, даже приснилось что-то.       – Моя цель достигнута, - шепчет Йокубас.       Лукас трет глаза, утирает ладонью рот. Его взгляд после короткого сна как будто прояснился, стал осмысленнее, а лицо так и осталось мягким и расслабленным. Через пару минут он, зевнув, спрашивает:       – Ты не хочешь сейчас сходить в Мак пожрать?       – Я только за, пожрать уже хочется.       Со вздохом Лукас садится и поворачивается к Йокубасу. Он все еще сонный, волосы на макушке примяты – но даже так он мучительно красив. Как он сам этого не видит?       – Спасибо, Йокути, – тихо говорит Лукас. – Не знаю, как бы я был без тебя.       По телу Йокубаса растекается слабость. Лицо Лукаса совсем близко, светлые глаза смотрят не моргая. Золотое сияние вокруг них застывает – как густой мед, как янтарь. Йокубас не шевелится и не дышит, глядя на него в ответ. Спустя бесконечность Лукас разрывает зрительный контакт только для того, чтобы на мгновение опустить взгляд на губы Йокубаса и поднять его снова. Но когда Йокубас уже вот-вот готов качнуться вперед, к нему, Лукас вдруг моргает, отклоняется, отворачивается, свешивает ноги с дивана. В комнату снова врывается жизнь: шум улицы, рев стартовавшего со светофора мотоцикла, ветер, качнувший занавеску. Йокубас медленно выдыхает воздух из легких, чувствуя все одновременно: разочарование, боль, смущение, надежду, предвкушение. Влюбленность.       – Я тогда переоденусь и пойдем, ага? – спрашивает Лукас.       – Давай, – отвечает Йокубас и, зажмурившись, откидывает голову на спинку дивана. В ушах шумит, он чувствует себя опустошенным и уставшим – но тут пальцы Лукаса быстро пробегаются по его волосам, ерошат короткую челку, и Йокубас улыбается, не открывая глаз.