Maybe

— У меня есть… проблема с моим другом. Даби лениво отлипает от созерцания листа с дипломной работой. Лист осуждающе молчит, Айзава просил его переписать, убрав подъебы, фразеологизмы, маты и: «Больше никаких сложных конструкций, Тойя, пожалуйста. Твоя дисграфия убьет эту работу раньше, чем это сделает комиссия». Вообще-то резонно, но Даби предпочел бы, чтобы его что-то убило, желательно обухом по голове, и он… ну, больше не будет медитировать над ноутбуком по пять часов, прокрастинируя и игнорируя скачанного третьего Ведьмака, которого ему установил Шига. Мелочи жизни. Из плюсов? Аппетитная задница в красных хипсах (о, он знает, что хипсы на Кейго красные, как маки в поле, которые манят нариков и, лиц не обремененных интеллектом), потому что помогал ему сегодня искать эти самые хипсы. Они так-то живут на территории одной квартиры. Тянуть тяжелую финансовую лямку гораздо легче, когда рядом тусуется кто-то… очаровательный, милый, чирикающий и дарящий его матчу на кокосовом за бесплатно, как и резервное место у окошка. Начальство у Птички на своем приколе, но… мужик на интересном вайбе. Так вот о друзьях и Шпице: — Проблемы с друзьями, это то, что ты нахамил Красной шапочке или покусал беднягу Брокколи? — хотя… Брокколи привыкший, что у Бакуго язык любви буллинг. Тут вообще про другого речь идет, Даби так-то не слепой… просто не лезет. У Взрыво-псины друг тире дама сердцa всего одна. Один. Даби не то чтобы хотел быть в контексте всех этих первогодских отношений, но он буквально в эпицентре варева. Ну, знаете, младший брат на том же направлении, что и он, печальные разноцветные глазки – и раз в неделю он наведывается в их с Птенчиком холостяцкую берлогу поесть холодной собы, посмотреть то бесконечное аниме на миллион серий и обсудить его огромную невзаимную любовь к Гавкалке. С Брокколи было бы проще. Вернее, будь мелкий влюбленным в него. Было бы меньше проблем. Больше разговоров словами через рот. И все в таком духе. Но Мидория – это что-то на высшем терапевтическом, причем эффект незамедлительно сказывается на всех окружающих. Первой жертвой стал парень с гиперответственностью, второй – щекастенькая лапушка, за которой полгода назад бегала Тога. Пока не получила утвердительное: "Нет — припечатанное крошкой «Я натуралка.» — Дохлебывай и уебывай, — вежливо лает Взрывомен. — Почему ты вообще здесь? Пиши диплом дома. — Там не та атмосфера, и никто не готовит вкусные десерты. — И не дает бесплатный кофе, — щелчок пальцев в воздухе, в подсобке что-то с грохотом наворачивается на пол и разбивается. Кажется. Как же хорошо, что это не его проблемы. Так вот. — И не дает вообще, — смешок рассыпается в воздухе вместе с ароматом кофейных зерен. Кейго — идеальные стрелки всего Токио — Таками пританцовывает в такт музыке и поднимает ладони вверх, напевая что-то под нос. Будто словесная перепалка о вечном, бесконечном светлом, его не касается. Его и не касается. Это он мимикрировал с тумбочкой в прихожей, когда мелочь выдохнул это забавное: — Что это такое ваша «любовь»? Как будто у Даби, как у не хуевого старшего брата, имеются ответы на такие вопросы. Увы и ах, разочаровывать Мокрые глазки не хочется, но придется, он всегда отвечает по мере своих представлений. Любовь? Ну, больно? Сначала приятно, классно, как привкус баббл-гам, а потом сахар скрипит на зубах и… Он же должен был начать чертов титульник, нет? // Не то чтобы проблема была в Двумордом, нет. Проблема была в чужих острых языках, семействе Айсберга, которое имело крайне смутное представление о выражении своих чувств. Тиран отец, старший брат, который выглядит так, будто пережил встречу с бронепоездом и однажды пожал руку Кобейну. Проблема была во всем блядском мире и наверное, в Карге, которая про розовые сопли и концепцию духовного отзывалась обрубками фраз, всегда грубоватыми. Ее любовь — дело, не слова. Она приносила отцу специально пошитые под него рубашки, одевала его на все собеседования и мероприятия в компании. Она своими руками оформила подкладку на его зимней куртке и… она была рядом, никогда не говоря розово-тошнотворное "люблю тебя". Поэтому… крайне глупо было решено действовать по ее стратегии. Ага, держи карман шире, если она оказалась замужем, это не значит, что она имеет представление как там оказалась. Не суть! Десерт с матчей и на кокосовой основе припрятан в холодильнике для сотрудников. Цапля заинтересованно водил носом пол-утора, кокетливо и закадычно выспрашивая: "А это?.." — Не твоей пернатой жопы дело! Но это, скорее, как масло в огонь подливать. Или спорить с тем постоянником. — Хуйли тебе, патлатый, в суп так нужен этот шафран?! — Босс будет не рад, если мистер палка в жопе и монашеский прикидон оставит им дерьмо-отзыв. Но и пусть. В его крем-супе не будет ебучего шафрана. Точка! Аметист под тонкой пленкой воды и уебские манеры аристократа. Не пальцем, постояшка, деланный: — А вы добавьте, и будет вкуснее. Вкуснее было бы вылить ему эту хуйню на голову. Вот тогда и маска для волос, и шафран, и все, что пожелает душа! Но в его блюде не будет специй, не запланированных технической картой. — Нет! Где-то со стороны подоконника с подушками раздается заведомо знакомый уебищный ответ в рифму, и нервы сгорают, как у тасманского дьявола из мультиков. Кто-то бросил спичку, а Бакуго уже сорвался три, два, оди… Звенит колокольчик на двери, музыка ветра, закатное небо на фоне, лодыжки облизывает весенний ветер. Темный шарф, он не так давно выздоровел, поэтому не рискнет брать любимое фрапучино с пышной шапкой взбитых сливок и остановит внимание на чем-то стандартном. Латте. Триста миллилитров. И десерт, подсядет к Штопанному, проторчит полчаса и перекинется парой фраз по проекту с… ним. Хоть что-то. Как крупицы. Как крошки, которые можно слизать с поверхности стола. — Так что там по шафрану? — постоянник улучает момент, и терпение разбивается об айсберг человеческой тупости. Надо будет рассказать Боссу о любителе специй, пусть пиздует разбираться с ним сам. Пусть хоть пиздится с ним на катанах. Похуй. Кристаллически. Кацуки за это столько блять не платят. — Подождите… минуту, — Шото у кассы растопыривает пальцы в форме вулканского приветствия. Просмотр Стар Трека на прошлых выходных, видать, зашел Серединке на половинку даже больше, чем казалось на первый взгляд. // — Это последний, который не раскупили, — Бакуго пялится на нервные бледные пальцы. Пингвин рядом делает активный вид, что окно и Штопанный у окна интересуют его раз в сорок больше неловкого пиздюшачьего флирта и бога ради! Кацуки в курсе, что выглядит убого? Можно хотя бы не смотреть вот так? Иначе в подсобке будет одной потасовкой больше и драка будет уже не со шваброй, а с баристой, который хихикает в кулак. Над собой бы похихикал, мистер "друг с привилегиями". Но Бакуго до этого уровня еще ползти и ползти. Тодороки ж… теплый. Как вода в кране. — Спасибо, что приберег для меня, — приподнятые уголки губ, появившиеся веснушки и намек на ямочки на щеках. — Это очень… — Он просто остался, не бубни, Двумордый, — пластиковый стаканчик с кофе опускается между ними преградой, Попугай поднимает руки в жесте «сдаюсь» и отлучается к кислой роже постояшки. Шафрана ему блять не хватает. Двуликий айсберг кивает и тянет ладонь к стакану. — Все равно спасибо, — заправленная за ухо алая прядь. Он сегодня без слоя штукатурки на лице, не прячет шрам и не щурится в лучах солнца. — Придешь ко мне на выходных? Начнем проект вместе? Айзава-сенсей сказал, что у тебя уже есть наработки по теме, и если соединить их воедино то… Получится одеяло Франкенштейна. Неплохо, но и не хорошо. Надо много дорабатывать. Полудурок и сам вкурсе. — Ага, да, — надо поменяться с Пернатым сменами. Если получится. Либо хоть кого-то поставить на кухню. Ту поваршу из центра? Босс тыркал ее пару раз. В воскресенье как раз заявится постояшка. Пусть она с ним ебется. Если Ураумэ кокнет психа, помешанного на специях, то… То как будто одной ебучей проблемой в его жизни станет меньше. Серединка на половинку бесшумно скользит за столик к брату. // — Там гость, — Таками просовывает светлую макушку в проем кухни и тянет воздух. Аромат вкусного говяжьего бульона всегда влечет вечно голодных студентов. Вон, Татушка к ним прибился по этому же принципу. Или потому что ему нравится Кейго. Но Рёмен бесконечно далеко и высоко над всеми подростковыми игрищами. У него открытие пятого кафе, в следующем месяце плановая проверка от налоговой, ребят из санитарной службы и пожарников. Мир горит, Сукуна вместе с ним, очень здорово съезжая по фазе и таинственное: "там гость", — нервов в общую горсть пиздеца, увы, не прибавляет. — Что "гость", господин Таками? — с вежливостью каннибала, который порежет сотрудника в суп, тянет собственный голос. — Гость просит вас подойти к его столику, — прикушенная нижняя губа. — Это тот, о котором рассказывал Кацуки. Мальчик-взрывчатка, к сожалению, ни о ком не рассказывал, когда скинул в никуда смену, облаяв на все кафе, что у него подготовка к сдаче проекта за семестр и ему кровь из носу надо готовиться. Надо так надо, Сукуна не изверг, пусть пиздует. Учеба это важно, а еще важнее, если эта учеба и проект как-то связаны с самыми грустными в мире глазами котенка под дождем. Мальчик без социализации с налетом семейной трагедии. И чертами лица говорливого студента, который оккупировал подоконник с подушками в личное, сука, пользование. — А для кого зарезервировано? Для того, кто спускал с тебя штаны рядом с мусорными баками? — Рёмен-сан! — смотри-ка, остатки совести и стыда на месте. — И вообще, никого получше не было? Он выглядит так, будто сторчится к двадцати. — Ему двадцать два, — попытка защитить драного кота с помойки. Он не боевой и блохастый, а на опыте и громко мурлычет, и крыс носит. — Здорово, значит шагнет в клуб двадцати семи. Драный кот, шутку про клуб, к слову, оценил и выдал в духе: "Чур, как Элвис!" Ничего святого и только черный юмор. Пацан ему понравился. Такие живучие, хоть и выглядят так, будто развалятся, если ветер подует. Так что там с постоянным гостем, о котором его должен был предупредить Взрывной щенок? // А глянуть, справедливости ради, было на что. Павлин. Такие всплывают кулинарными критиками раз в сто лет на пороге, пытаются устроить головомойку там, где она в хуй не уперлась. Рёмен ждет, когда красиво очерченный рот выдаст что-то максимально некрасивое, и шарм мгновенного очарования внешностью Покахонтас древне японского разлива рухнет стеклянными осколками под ноги. — В этот раз Вы переборщили со специями даже для себя, молодой человек, — не отрывая взгляда от электронной книги. — Добавьте чуть больше картофеля и… — И думаете, рот будет гореть меньше? — Сукуна смотрит на него сверху вниз, дожидаясь, пока недо критик отложит книгу и одарит его секундой своего драгоценного времени хотя бы на мгновение. Мгновение случается, а внутри будто что-то подцепили крючками. Хоп. Акробатический номер в прямом эфире, только не пропустите, его сердце сейчас совершает кульбит. Впервые за долгое время. Темные лавандовые омуты и поцелованная зноем кожа. Мелкие морщинки — гусиная лапка — появляются, когда он улыбается. — Ваш товарищ по кулинарному цеху любит острое, но вы, видимо, его больший фанат, — мягкость кошачьих лап и наклон головы. Тяжелая шелковая прядь соскальзывает из-за уха. — Картошка могла бы впитать в себя остроту и нейтрализовать ее. — Тогда придется подождать, — задумчивость, перелив света и игры. Постоянник складывает пальцы домиком и чуть подается вперед. Тяжелые рукава изо льна шуршат. — Тогда у меня есть все время мира, чтобы дождаться Вашего шедевра высокой кухни и убедиться в том, что готовите и слушаете Вы лучше своего коллеги. Лучше? Малыш. Ты бы только знал, на что Сукуна способен лучше, чем кто либо другой. Кейго у стойки весьма тщательно возится с прессом на кофе-машине. — Пока ожидаете, могу предложить кофе или… — Предпочитаю чай, — каждая гласная – тягучая патока. Какие грязные игры. И это только из-за супа? Что же с ним будет на стадии полноценного ужина? — Лучше улун. Или посоветуете нечто на свой вкус? — Соната, — постукивая указательным пальцем по позиции в меню, не отрывая взгляда от чужого рта перебирает слова Рёмен. — Травяной сбор, больше похоже на успокоительное. Помогает перебить остроту и проникнуться моментом. Постоянник прячет смешок за кашлем. — Ну раз это Ваш выбор. Тогда «Соната». Таками у бара начинает возится с чаями, будто чисто случайно услышал конец разговора. Ох, мальчик. Греть уши пока что не запрещено. // — Он чо?! — Кацуки ощущает себя посреди ситкома. Чтобы Босс и пошел переделывать собственную жрачку? Босс, который упертый, как Карга, когда нашла хороший кусок ткани и вцепилась в него руками и ногами, пошел блять переделывать и доваривать в супе картошку, потому что какому-то додику он показался слишком острым? А как же принцип: "Кто сдох, тот лох"? Не бывает много перца, бывает недостаточно крепкий желудок? Он чо, во сне? Цапля откашливает табачный дым: — Думаю, Кацу-малыш, кое-кто просто не умеет общаться флиртом, как это делает Рёмен-сан, — стрелка слева чуть поплыла. Бакуго предпочитает не думать, что это из-за Штопанного, который вышел со стороны приемки продуктов с видом победителя, и активно подтирая уголки губ. "Решу вопрос за ваш отсос", — и, возможно, это в их случае не шутка. Соседи. Друзья. Хочется поплеваться желчью, но есть более насущные вопросы. К примеру, Босс, который переделывает суп для Мистера Кислое хлебало! И это Кацуки матом роняет уровень заведения! Да он блять его отстаивает, не прогибаясь под богемных холеных уродов! В отличии от некоторых. Нет, не в укор Боссу! Но еда, есть еда. И все, что идет из-под ножа, не имеет право на оспаривание. — Пиздишь, — по итогу заключает он глубокомысленно. Кейго рассыпается в смехе. — Хочешь чекнуть камеры из зала? Конечно блять хочет! Сигарета тушится о синее убожество мусорки. // Камеры удручающе сообщают все то же самое, что начирикал Таками и вежливо хочется послать Босса в пешее эротическое до ближайшего хуя, но так нельзя. Рёмен может и сука, но зарплату не задерживает и исправно дает ему отгулы, когда припрет, или во время разгара сессии выгоняя ссаными тряпками учить материал. — Пацан, хочешь провести всю жизнь в общепите, готовя десерты и попивая кофе под кассой? Нет? Так иди блять и не появляйся до конца сессии. С Фламинго номер, кстати, на сработал. Кейго, как прирос к этой стойке несчастной и сросся с кофе-машиной, которая с легкой руки была названа: орудием дьявола на земле. Потому что какого-то хрена, только пернатый знал, как эту хрень наладить так, чтобы она не плевалась кофейными зернами и не шипела, как змея в приступе эпилепсии. — Это как с любовным интересом, надо ласково, — хмыкает он, ловя взгляд Бакуго, пока гладит кофе-машину по темному боку. — Прости, как с другом. Кстати, как там поживает твой? — Сдохни, а? — нырнуть на кухню это не бегство, а стратегическое отступление. — Мистер «только не на лицо». — Ну на лицо голубая матча не очень, — легко парирует Таками порхая от стойки к стаканам. — Или о… ты о чем-то другом, мой милый невинный первогодка? Наверняка, это уебищное по всем фронтам чувство юмора передается половым путем. Один раз сглотнул и характер становится, как у Штопаного. Бакуго изображает рвотные позывы над раковиной, пока Цапля возвращается к стойке, мило чирикая с очередным гостем. Десерты сами себя не приготовят, как и не разберется приемка продуктов. // — У тебя кто-нибудь есть? — Даби… не амбассадор деликатности. Но лучше выяснить на берегу, так он решил где-то с полгода назад и открыл рот с этим вопросом. — Не-а, — Птичка затянулся его электронкой и недоуменно приподнял мохнатые брови. Его квартира на отшибе размером с десять татами душила. — А… — Ты, я, хороший трах по дружбе? Находим кого-то и расходимся, как в море корабли? Птица тогда с интересом сдвинул ткань его спортивок в бок, оценил отсутствие наличия белья и со смехом выдохнул: — Окей. Вот как это началось, хотя где-то по середине была пролитая матча и, кажется, вереница постельных шуток, которая тянулась с хуй пойми каких времен. Весело и просто. У Крылатого не было никого, у Даби были смазки и резинки, Птичка был в быстром доступе и наборе. Так и совместились на территории одной кровати. Даби очерчивает татуировку. Партак партаком, левое крыло набито так хуево, что можно сетовать на проебанную птичью анатомию, Кейго ляпнул, мол, когда-нибудь накоплю на коррекцию. А здесь не коррекция, здесь перекрывать или закрашивать, выравнивая перышки. Даби накрывает узкие плечи, буквально ложась поверх птички. Кейго всхлипывает куда-то в подушку, сжимая отчаянными пальцами простыни. Скомканные изломанные линии, сведенные лопатки. Тронь еще, и он разрушится. На постели растечется, дрожа хрустальным крошевом. Маленькая болтливая сорока. Ястреб. Феникс. Птичка из универской спортивной команды. Короткие беговые шорты, стертые коленки. Прижаться ртом к шее, слизать соленую влагу пота и поглотить пульс, который тревожно колотится под губами. — Глубже, — задушенный всхлип, который остается мокрым следом от слюны на подушке. Бисер пота на поцелованной солнцем коже. Даби перехватывает его под живот, утыкаясь носом в завитки золота волос. Его таким запечатлеть хочется, написать целую идиотскую курсовую о том, как Птенчик реагирует. Как смаргивает слезы, теряясь в удовольствии. Зубы впиваются в плечо. — Вот тут? — пятерня ладони давит на низ живота, мышцы трепещут, а Таками ломается. Окончательно. Кричит в ночи, насаживаясь с мокрым шлепком до упора. Брызги по простыне, дрожащие движения. Кейго — пульсирует. Звезда, маленькая сверхновая, что взрывается на глазах. // — Что на этот раз? — Мелочь подпирает кулаком щеку и вслушивается в ругань на кухне. А этот островок безумия явно слышал все что можно и нельзя из уст Шпица. — Взрывобой скидывает горячую картошку на мистера Татушку, — дохлебывая свой чай, резюмирует Даби. Айзава принял у него титульник и согласовал список литературы, составленный нейросетью. Благослови Бог чат GPT. — Душный постоянник, с которым никто не хочет иметь дело… — Гето-сан? Который ведет курсы по писательскому мастерству? Стоит ли удивляться, что Удачный ребенок в курсе имени Душного монаха? — Он буквально преподает у нас в университете. О, правда что ли? Стоит ли сказать Тату-сану об этом, или пусть их зарождающийся роман в специях развивается без участия третьих лиц? — Не слышал, — расставляя невидимые точки на белом вордовском листе, меланхолично отмахивается Даби. Закатное солнце целует Мелкого в щеку. — А ты у нас… — Ходил на его курсы вместе с Мегуми в начале месяца, но ему литература дается в этом плане легче чем мне, а у нас… проект горит, — легкий румянец, отведенный взгляд. Отчаянный вой из кухни. И кто там говорил про прозрачную стенку в этот балаган, простите? — В общем, Айзаве-сенсею нужно сдать проект, а еще научную статью, поэтому… — Ну и хуй с тобой дилдо! — хлопок двери, Взрыво-псина несет акуратно запакованный десерт Мелкому. — Разбирайтесь с ним сами, а я в рот ебал слушать его: «Сюда бы шафрана»! В технологической карте нет ни слова о нем! Резонно. Не понятно только чего бомбочка так вцепился в эту карту, но да ладно. // Половинчатый склоняет голову на бок и задумчиво постукивает ручкой по губам. Есть в этом абсолютно дурацком жесте, что-то до ужаса гипнотическое. А может, дело в губах Двумордого? Губы, как губы блин. Тонкие, розовые, с налетом ментоловой гигиенички, на ветру они вечно сохнут, а с идиотской привычкой Половинчатого валенка их облизывать, не удивительно, что они шелушатся. Вот как сейчас. Кончик розового языка мелькает на мгновение, а башке как занавес падает. Бакуго себя тупым в жизни блять не считал, а сейчас, наедине с Полудурком, на полу общаги среди учебников, распечаток и двух ноутбуков — табула раса. Чистый лист. Тушите свет, мозги отъехали. Это все Дерьмомозг накаркал, он пиздел, что есть люди, которые тупеют, когда… влюбляются. Хотя, может, влюбленность это не то слово? Половинка… устраивает его, как… что-то типа приятеля? Не самого тупорылого в мире нпс? Бесит чуть меньше, чем остальные? Меньше, чем Пикачу и Дерьмоголовый? Да и стряпню его он хвалит. Это все по этой причине. Может, это и не любовь совсем. С чего он взял, что… Он снова нервно облизывает губы, невинный жест, а в районе груди что-то скручивается и болит. Не сердечный приступ, Бакуго блять не пять, он знает признаки и симптомы, родня не молодеет и надо следить за отцом и Каргой, но… Это что-то. Что-то, чего к друзьям не испытываешь. Ну просто блять класс. Тодороки между делом каким-то ебучим чудом умудряется соединить первую половину их двух проектов в непотопляемый Титаник. Стирашка не прикопается. На смазливой мордашке Двумордого тень задумчивости, лирика, он так выглядел, когда таскался на какие-то литературные курсы, Кацуки не ебет, окей? А наверное стоило бы. Может, шлялся вместе с Собакой заебакой и Половинкой вместе. Говорят, там даже препод не унылое говно. — Таблицу рассчетов надо будет переделать, статистика в рот ебана трижды. Цветные зенки моргают, забавно, чисто кошачий жест, а Половинчатый… маленькая улыбка, тысяча подсолнухов в поле, едва уловимые веснушки. Сжать бы его в ладонях и… Блять. Ему пиздец, да? — Я поищу нужные материалы и могу скинуть в общий чат завтра? — осторожная галька слов. Шуршит под ногами при ходьбе, а рядом целое море. Соленое, пахнет йодом и желанием остаться в душной комнатке общаги навечно. Лишь бы Полудурок продолжал так же стучать по губам ручкой и больше не прятал за челкой детскую травму на пол-еблета. Красное пятно ожога приковывает к себе любопытные взгляды всяких задротов, но… в жопу их, окей? — Заебись, — часы отмеряют скорое начало смены, надо бежать. — Спишемся на выхах? В воскресенье можно заняться всем плотнее? Шото кивает и неспешно складывает общий хаос в органайзер. Листы — белые назойливые чайки, шуршашие крыльями. А одной конкретной Птице, к слову, надо дать пизды за не помытую блядскую воронку. Его кофейная лабуда или чья? // Приходит он, как нанятой. Стабильно каждые среду и воскресенье. Шуршит темными юбками, заказывает один и тот же чай и иной раз околачивается у стойки, заботливо проссывая Кейго мозг (которого нет). Пацан только и рад помолоть языком, отбивает все нападки и довольно курлычет на каждый комплимент своим стрелкам. На кухне слышно. Река убаюкивающего тона и литературные приемчики, ну знаете. Не кулинарный критик, какой-нибудь писака-забияка с курсов для постарше. Околдовывает своими романами милых домохозяек, прописывая крамольные постельные сцены с нефритовым жезлом. — Я бы не писал такую безвкусицу, — сморщенный нос и раскрытый ноутбук на столе. От супа рядом тянет ароматом густого расплавленного сыра, сливок и лука. — Но мои подопечные… — Значит, учитель, — Сукуна отодвигает стул, тот царапает ножками кафель, неприятный скрежет, романист с закосом на Мулан проглатывает это вместе с чаем. — Скорее наставник. — Наставляете на путь истинный на поприще дешевых романов? — Рёмен вертит в пальцах зубочистку. — И как? Написал кто-то под вашим чутким руководством шедевр? Растите второго Дадзая Осаму? — Всегда был ближе Акутагава, — вежливый оскал и острые скулы, смотри не порежься. Ноутбук в сумку, жесты выверенные, строгие. Такие четкие рамки у романиста, просто чудо какое. — Хотел бы получить его премию, но увы и ах. Он пододвигает к себе глубокую тарелку с супом, принюхивается, смакуя сливочный аромат, прежде чем опустить ложку и зачерпнуть густоту крем-супа. — Добавили грибы? — Подумал, что с ними вкус будет интереснее. Вы же любите многогранность, — лень вперемешку с наблюдением с близкого расстояния. Романист негромко выдыхает. Ложка, вторая, третья и никаких комментариев касательно остроты, шафрана или количества лука, как сетовал Кацуки. — Принести гренки? — смешок слетает с губ. — Буду весьма благодарен, если можно то… — С чесночным соусом? — приподнятые брови, немое удивление и благодарный кивок. Он как на ладони в своих вкусах, тут и угадывать не трудно. — Буду весьма благодарен, господин?.. — Просто Сукуна, — и смех, и грех. — И можно на «ты». На первом-то свидании, как раз пора. — Сугуру Гето, — протянутая ладонь, ухоженные руки с налетом прошлой тяжелой работы. Выходит, романист не пальцем деланный. Интересно. — У нас свидание? Какое красивое наигранное удивление, не быть Покахонтас актрисой. Разве что для хоумвидео, но это задел на перспективу. Третье-четвертое свидание. В кабинете. Или дома, под хорошее вино и при свечах… Ест со вкусом, значит и трахается так же. Сукуна знает толк в еде, как никто другой. — Первое, говорю же, — он пропадает за матовыми дверями кухни. // Даби рассматривает пунцовые щеки и измятый край футболки. Чего бы там Взрыво-псина не наболтал, мелкий явно под впечатлением. В дуршлаге остывает соба, соседняя часть кровати пустует, Птица на смене. За столиком в квартире пахнет весной, которую надуло из приоткрытого окна, и немного специями. Острыми. Нацуо бы зашло. Хотя удачному ребёнку тоже нравится. — Проект? Там хоть начало есть? — Даже больше, чем у твоей дипломной работы, — уел, Мелочь. Удар ниже пояса засчитан. Диплом горит синим пламенем и в агонии, как нервы Айзавы, но тот привыкший. Будто не он четыре года выносливо пинает Даби под зад, чтобы тот хоть что-то писал. Писал по стандарту, это важное уточнение в их ситуации. — Мы хорошая команда. И друзья такие же. — И что, у Взрыво-шпица, даже терпения хватает на то, чтобы долго сидеть на жопе ровно? — а не летать на тяге по комнате, разнося в пух и прах чужие аргументы. Черт. А надо бы рассказать, что он препода с соседней кафедры говном поливает. Хотя… парню явно до этого дела и не будет. — Он… Вообще-то это изначально его тема, я просто неплохо подшил свои исследования в этой области, — скромняга, мелочь. Эх, спасибо папа, за неуверенность, синдром самозванца и ушибленную социализацию, из-за которой сына-корзина окончания до сих пор глотает наедине, когда волнуется, и делает это тупое личико, когда речь заходит о чувствах. — В воскресенье, думаю, можно взять «тело» работы и уже подкрепить базу данных и подшить все, что нужно для вывода. Может, даже на конференцию отправимся. Ладонь зарывается в разноцветные патлы. Такой Мелкий все-таки… невдупленыш. Теряется под лаской, дурашливо пытаясь прильнуть к ладони еще сильнее. Тянется вслед за ней и наконец улыбается. Не смело и открыто, а хоть как-то. Стоит сказать спасибо терапии от Брокколи. Но это позже, пока что… — Собу с бульоном будешь или с овощами? Удачный ребенок осоловело моргает, потеря контакта смешно дезориентирует его. — С овощами. Вот и славно, бульон все равно скис, судя по запаху. // — Что делают нпс на свиданках? — вопрос так-то в воздух. Ну, никто не обязан ему отвечать, потому что Фламинго просто в передружбе со Штопанным, а Босс… Босс в своей эре недо-романа с Кислым хлебалом. — Ну или как блять люди проявляют интерес друг к другу? Советы в духе «залезть рукой в штаны» не принимаются! Птица открывает рот. И закрывает. Верное решение. — Кино. В твоем возрасте я водил туда девчонок. Лучше на ужастик, — не отрывая взгляда от летнего меню, подкидывает здравую мысль Босс. — Можно взять за руку в знак утешения и поддержки. Ну и поцеловать под шумок тоже. — Не знал, что в эру Мезозоя было кино, — шпилька мимо, Босс игнорирует, ковыряя вилкой гёдза с креветками и говядиной. — Хули вы их рвете?! — Фарш мельче промалывай и креветки чисти лучше, — это он за шутку, или это конструктивная, мать его, критика? — И ты не такой смешной, мальчик, каким себе кажешься. — Ну да, Штопаный со своими приколами за триста куда интереснее собеседник. Босс хмыкает своим мыслям и переходит к десертам. — Презентация какого-нибудь романа? — Пингвин под шумок ковыряет вилкой остатки гёдза, причем не заинтересованность в вопросе жрачки у него откровенно хуевая, ну знаете. Глаза голодные, а рот загребущий. — Спроси у Даби. Он должен знать. Как старший брат. Бакуго отрывает взгляд от дегустации и молча пялится на Птицу с минуту, авось до Цапли дойдет, что он хуйню сморозил. До пернатого не доходит, и он переключается на десерт в стакане: — Сюда бы сахара побольше. — Слышь, мышь! Ты охуел или да? Босс тактично делает вид, что в рот ебал зарождающуюся перепалку, только деликатно фоткает что-то на телефон и продолжает проходиться по карте сезонок. — Я независимый критик! — важно поднимает палец вверх маскот Додо. — А к чужому мнению надо прислушиваться. — Чужое мнение создано, чтобы я ебал его в рот, Сипуха, — нет, правда, ему должны доплачивать за общение с Буклей общепитовского разлива. Это какая-то отдельная часть статьи расходов нервных клеток. — Еще толковые советы будут? Босс прикусывает щеку изнутри. — Словами через рот. Можно не словами, но через рот обязательно, — от экрана звонилки он даже взгляда не отводит. Продолжает что-то печатать одной рукой. Словами. Словами – это Босс загнул. // Стирашка одобрил первую часть трупа дипломной работы, тыкнув пальцем лишь в дисграфию, что убивает всякое желание копаться в этой работе, но Даби только на руку. Меньше доёбов, больше вероятности, что в дебрях изучения туризма в Альпах, в зоне повышенной критичности схода лавин, никто не будет сильно выяснять, чего там на самом деле. Он мог бы взять что-то менее сложное, но сроки горели, а Айзава выкатил ультиматум. Либо это, либо… — Веревка и мыло? — Отчисление, — хмурое личико заебанного жизнью мужика за сорок. С ребенком на руках и котом. Про кота Даби в курсе из-за шерсти на брюках. Ярко-рыжая, короткая. Если кратко, диплом можно полить керосином и сжечь после всех согласований и тому подобное. Ворд ему не рад, как и он ворду, когда Вселенная, явно для баланса сил в этом мире, решает следующее. Шоу-программа господина с соседней кафедры и Татушки-сана, который активно косит под общепитовского повара. С его манерами и повадками выглядит откровенно дерьмово, но! Зрелище под попкорн и вишнёвое пиво, которое, увы, в этом заведении не нальют. Короче… есть что-то интересное в этих играх по-взрослому. Во флирте, где агрессивно кусаются оба, и оборона это малый щит. Татушка-сан открывает рот и откусывает кулинарному критику половину руки. А кулинарный забияка… ох, там тонкие нити, переливчатые грани кубика Рубика с уклоном в эротику. Разве что не раздевается, но раздевает взглядом. Очаровательно прекрасно. Смотреть можно бесконечно. // — О, так ваши отношения уже на стадии десерта? — ну правда, сколько им там? Пусть снимут номер и штаны друг с друга. — Наши отношения хотя бы там, в отличии от твоих с маленькими баристой, — Кейго, благо, далеко от этого разговора. На кухне. Они о чем-то трепятся со Взрывошпицем. Отношения? — Ну ты загнул, старпер. Мы не в отношениях. — О, я забыл, — Рёмен-сан наигранно щелкает пальцами, саркастично закатывая глаза до соседней провинции. — Он живет у тебя, вы делите одну койку, его зубная щетка в твоем стакане, его гель для душа стоит в твоей ванной, ты носишь его дурацкие футболки, а он знает, что у тебя непереносимость морепродуктов, до двенадцати дня тебя нельзя будить, и что в четверг у тебя запись на коррекцию тату. Открой глаза, сопляк! Вы встречаетесь. Вообще-то… Вообще-то хорошие друзья тоже так делают. Да приблизительно все, только член в дырку не пихают. Или как там? Нет лучше влагалища, чем очко товарища? Ну так у Даби все на мази. Он сглатывает язву ответа вместе с осознанием, и то камнем бухает на дно желудка. Встречаетесь? Ну да… со стороны, со стороны это очень похоже на это, но… любовь и привязанность это разве не разное? Даби щупает кружку, заземляясь теплом, пока Босс его типа-около-наверное-все-таки-парня уходит в никуда, закрывать смену и разбираться с какими-то еще мутными вопросами. Которые не имеют отношения к гостиничному бизнесу. И Даби с Кейго, в целом. Какое вообще кому дело, до двух дураков двадцать плюс, которые не могут вытащить язык из задницы? // За прилавком мышиная возня с налетом грядущего пиздеца в перспективе, поэтому пока Грустная мокрая утка не пала жертвой гостя, Бакуго показывает нос из кухни. И как раз вовремя. Потому что душный тип с ноутом и любовью к шафрану, как раз допытывает Птицу по пекински на предмет наличия одного конкретного лица на рабочем месте. — Босса нет, — швыряет как собаке кость Кацуки и надеется, что разговор на этом исчерпан. — У него новое кафе в цен… Да ебан в рот! Фламинго делает страшные глаза, наступая на ногу и кося куда угодно только не в сторону Мистера-припизтера. — Босса? — задумчиво цокает языком он, заглядывая в приоткрытую дверь на кухню. Ага, пусть карман шире держит. Чо еще ему показать, цвет белья? — Цапля сказал, Рёмен-сана нет. Суп только по технологической карте, чего еще надо? — загубленное птичье курлыканье отдает запашком грядущего пиздеца, но! Видеть кисломордого на своей территории Кацуки не намерен. Он на работе этой душой отдыхает. А не выполняет закидоны всяких… Колокольчик звенит, время около пяти тридцати. Размотанный на ходу шарф и голые торчащие белые щиколотки из-под джинс. Двумордый не ходит, летает. Огромная спортивная сумка в которой можно поместить смысл жизни, чье-нибудь тело и пару сотню тетрадей. Все на плече. Бля. Вот так и знал же, что надо для Половинки десерт приберечь… горечь скребет детской обидой, а мысли разбегаются в разные стороны, пока Половинчатый замирает у стойки, как олень в свете фар, смотря на душнилу. — Доброго вечера, Гето-сан. Так. А это чо за новости?! // Пиздец. С одной стороны, он как-будто никогда не ругался с преподами. С другой… есть нюанс, сраться с душнилой за качество текста или за качество еды. — Бля, — Кацуки надавливает пальцами на переносицу и сползает по кирпичной клади вниз. — Он понимающий, — Половинка — спрятанная улыбка в голосе, садится на корты рядом и протягивает фруктовую дудку. — Как говорит брат «На своем вайбе», но… Да какая разница? Сдохнуть преподу он пожелал впервые. А конкретно этому даже не один раз. — На курсы лит-мастерства надо запись отменить, — вслух роняет собственный голос. Ну так облажаться, это надо постараться. Если Карга узнает, сдохнет со смеху. Еще и зачморит. Приятный дым с примесью ментола и свежих ягод наполняет рот, а осознание проеба душит. Не то чтобы он там планирует извиняться, нет. Сам факт бьет по самолюбию под ребра. Теплое касание ладони кплечу, осторожный жест. Не скинет ли? Нет, не скинет. Полудурок льнет к нему, потираясь башкой о плечо, продолжая бормотать какую-то хрень. И в перерыве неожиданно выдает: — А ты записался? — Куда? — пусть пиздит и делает чо угодно, лишь бы руку так оставил. И прижиматься башкой тоже может к плечу так же. Вообще, пусть что угодно делает. — На мастерство. Я и не знал. Так ты туда, дубина, блин ходишь! — Ну да. Хуйли нет. Скилл прокачаю. Блог буду вести, — сочинять на ходу хуйня, но Двумордый такой пизда заинтересованный сейчас. — Вы ж с мальчик-девочкой туда тоже ходите. Тодороки моргает. Раз. Два. Сложно. Сложно и пиздец странно. На улице вечереет, в проулок между кофейней и жилым домом долетает только осколок света фонаря. Оранжевый, неестественно яркий, удлиняющий вечерние тени до размера Слендермена. — О, — этот выдох. — Я бросил курсы. Мегуми ходит туда один, если хочешь, могу поговорить с ним, а он с Гето-саном… Нахуй надо? Проблемой и позором меньше. Блог он и так заведет. Будет писать про Птичьи пиздостралания и Босса, у которого хуевый вкус в мужиках. У такого чтива и в твиттере есть все шансы стать вирусным. — Да забей. Сам вывезу, Половинка, — ласковое прозвище слетает с губ быстрее хищной птицы. Тодороки то ли игнорирует, то ли смущенно делает вид, что не вкуривает. Хотя, судя по взгляду, реально не выкупил. — Чо по проекту? Стирашка старший дал обратную связь? // Птица счастья шумно сглатывает и прячет глазки за солнцезащитными очками. В целом, даже ничего удивительного. Забег на длинные дистанции у него приблизительно в том же формате, что у самого Даби. Ответственность, любовь, прочие жизненные неурядицы… Все стресс и все от лукавого. Даби в курсе, окей. Птаха сглатывает, кадык прыгает вверх вниз. У него со всем этим сложно. Это как заход в холодную воду в реку по поздней весне. Тебе пиздец холодно, ноги отнимаются, а ты все равно идешь. Кто слаб, тот выскакивает, кто нерешителен – ждет когда привыкнет. Даби жизнь всегда бросала посреди ебучего озера - плыви мальчик сам. Если не утонешь, то молодец. — Чего ты шугаешься? — будто Даби ему не глаза на простую истину открыл, а как минимум брякнул нечто в духе: на, мол, кольцо, и будь женой моей до скончания веков. Это ж отношения? А они не сопливые подростки, которые румбу вокруг друг друга в пубертате пляшут. Это вон, Мелкий, токийская пихта, любить-то любит, а как сказать это своему объекту влюбленности не понимает. Даби тоже. У них в семье такое не принято было, знаете ли. Был домашний тиран, репродуктивное насилие, брак по расчету, и что там еще букетом идет в таких классных историях? А. Точно. Мама в послеродовой депрессии. Все дела на старшего неудачного ребенка, единственная девочка в семье рассматривается, как удачная партия замуж, а самый везучий из детей, кто получает папино внимание, получает постоянную эмоциональную давку в довесок. Вот такое соцветие. Полюбуйтесь. Так что Даби любовь и что-то терапевтически адекватное палкой трогает только сейчас. И ну… как трогает? Скорее шарашит ею крапиву, а трогать траву это уже на колесиках для кукушки, чтобы она раньше времени в отлет не ушла. Другая стадия, чувствуете? Вот и Птичка явно чует, что он, как хату в одиночку, это не потянет. Хотя у Кейго… у Кейго, золотого теленка, в золотой клетке, тоже вагон и маленькая тележка вот таких букетов из прошлого за спиной. Он же в люди только благодаря ногам своим выскочил. Спорт, все дела, грант на обучение, хорошие спонсоры, а хочешь на серьезные соревнования? Конечно! Деньги, стабильность, почва под ногами, только учебу дайте закончить, и все на мази. Так вот, Птаха видел, как мама упарывается веществами, а батя их всех весело поколачивал, пока не сел в каталажку. Дальше история в духе от спонсоров: мы тебя любим, малыш, но… Но будь лучшим, выиграй медальку, будь хорошим, будь умненьким, будь… И Кейго Таками в этом «будь» слово «люблю» тоже слышал полтора раза и то, из сериалов про школоту. Не хочешь подпускать ближе? Окей. Время есть. Но хоть намек дай, что рассматриваешь всерьез, и все вот это не просто так. Не просто так футболка в шкафу, не просто так жмешься губами к загривку в ночи, не просто так готовишь кофе по утрам и прибираешь с общего стола. — Я боюсь, — в лучах закатного солнца наконец рожает этот бестолковый рот. Ветер гоняет лепестки сакуры. — Мне страшно, что… это впервые, и это серьезно, — он не смотрит в глаза, заламывая пальцы, надо крема ему на тумбу подкинуть, чтоб руки не сохли. Страшно. Даби сглатывает комок в горле. Он вообще, чего-то дохера чего сглатывает, начиная от слов и эмоций, заканчивая кончей. Потому что бля… Он дает повод бояться? Он делает что-то не так? Он блин ненадежен? Что именно? Что пугает певчую птичку настолько, что он бегал от этого разговора сначала пару недель, а теперь выдает вот это? — Мне нужно… -… время, ага, — в носу печет, а глаза почему-то болят. Похуй. — Иди, я догоню. Надо у Стирашки на кафедре кое-что забрать. И пропадает. Дома его не то чтобы ждут, но Фуюми готовит вкусно, а его комната, это всегда его комната, что бы в этой жизни не происходило. Похуй. Он открывает ноутбук и вглядывается в горящий синим пламенем дедлайна файл дипломной работы. Айзава пообещал пустить его на корм пираньям, что плавают на кафедре у зануды Дотти. Что там по времени? // Пернатый ходит с опухшим хлебалом и выглядит так, будто в воду его опустили конкретно. Штопаного нигде не наблюдается. Любовная лирика, которая не любовная лирика... и вообще они тут соседство этих идиотов обсуждают. Стряслось что-то реально конченное. Кацуки не умеет в поддержку, ясно? Поэтому бульон на бараньей кости он подсовывает шмыгающему носу Фламинго в моменте. Босс инспектирует холодильник, ворча на товарное соседство и проверяя заначку специй. Завтра по расписанию постное литературное ебало, а его надо чем-то удивлять. Крем-суп в программе был, на повестке дня карри. — Поешь, и не кисни, — рука тискает костлявое плечо, сквозь рубашку просвечивает татуировка крыльев. — Спасибо, — скомканная улыбка, треснутый на пополам экран. Птичку жалко. Он парень… тупенький в некоторых моментах, но неплохой. Штопаный если что хуевое ему сделал, то Кацуки готов подраться. Можно кулаками, можно словесно, чтобы мозги встали на место. Колокольчик звенит, пока Таками буквально стекает под стойку, прихлебывая бульон, а миру является любитель специй и игры на нервах. Босс, как кошка мартовская, в моменте напрягается, вытягивая шею, и смотрит сквозь окошко с кухни, кого там принесло перед закрытием. И тут же ломается, как девица, выскакивая навстречу патлатому. — И чем мы заслужили приход господина Писателя сегодня? Боже. Бакуго сейчас вырвет. Пингвин ползком продвигается на кухню, пока как сам Кацуки шныряет туда даже быстрее, чем обстрел дедовским флиртом достигнет его ушей. Пожалуйста, можно не при нем? // — Решил зайти и поздравить с открытием новой точки, — на стойку ложится старое печатное издание Шимады. «Токийский зодиак». А издание вроде как даже подарочное. Такое лет семь уже как не печатают. — Занести подарок. И поинтересоваться, а с каких пор владелец сети самолично готовит гостям? Как мило. Про книгу наверняка из интервью узнал. Значит, гугл прошарил основательно. Сукуна опирается бедром о витрину с десертами. — Только тем, кто может оценить блюда по достоинству и умеет ими наслаждаться, — он чуть подается вперед, перетекая на стойку и упирается в нее локтями. На мол, вот он, поймал, господин Романист. Чем еще порадуешь, помимо прыткого ума и любимого детектива? — Люблю, знаешь ли, видеть, как то, что я делаю, приносит удовольствие. — Как глубоко, — смешок слетает с чужих губ. Покахонтас литературного мира копирует его позу. Их разделяет стойка для выдачи заказов, книга и пара слоев одежды. — Могу и глубже, — заправляя длинную темную прядь за ухо Сугуру, катает слова Сукуна. — Так что там с нашим… третьим? — Шестым, ты хочешь сказать, свиданием? — игриво приподнятые уголки губ. — Могу прийти завтра сюда или… — Или ко мне. — Как самонадеянно, — романист кошкой щурит лаванду взгляда. — Ты не пожалеешь, — на кухне падает какая-то металлическая хрень, а две пары глаз активно пропадают из поля зрения окошка на кухню. — Будет вкусно. Сугуру издает низкий хмыкающий звук. — Ну раз ты обещаешь… — заинтересованность, порок и наигранное кокетство. Если бы стойки между ними не было, то господин преподователь и близко не был бы таким очаровательно учтивым. — Буду ждать твой адрес в чате. На кухне снова что-то падает, но на этот раз под смешки и инфернальные звуки чьего-то мата. // — Вы. Два мужских половых органа, — пока вежливо начинает Рёмен. Радостно видеть впервые за неделю Кейго с не опухшим от слез лицом, но… — Кто из вас открыл рот? — Он сам погуглил, — предпринимает попытку Таками. Неправильный ответ. Пацанов за шкирку поймать проще простого по сути. Они даже не рыпаются. Хотя и куда им? С кухни-то никто никуда не съебется априори. Все равно завтра сюда же и вернутся. — Кейго… — Это я ляпнул, хули сопли на кулак наматывать, быстрее узнает, быстрее прекратит выебываться. Резонно. Но не в этом плане и не сейчас. — Драишь кухню в одиночку. — Это ебанное рабство! — взрывается пацан и наконец выворачивается из хватки. Таками утекает ручейком, хитро выныривая за территорию кухни. — И где моя благодарность за перспективу его ног на ваших плечах?! — Инициатива наказуема, парень. И я плачу тебе за это, так что… — Сукуна с довольным видом вытаскивает швабру и ведро из подсобки. — Жезл в руки, и чтоб пол сиял. Таками старательно намывает кофейный аппарат за стенкой. // Полудурок является в ночи, осторожно и, какого-то хуя, со стороны черного входа для сотрудников. — Кей написал, что тебе помощь с уборкой нужна, — стягивая шарф и толстовку, гудит Половинка. Растерянный и такой несуразный посреди сраной кухни. Как сон при температуре сорок. — С чего начать? Было бы неплохо с нервных клеток, которые не восстанавливаются и с гей-паники, которая выбила чат с ноги. Но это дело десятое. — Плита. Моющее средство под… бля, ща. Подожди, я принесу. В подсобке в полумраке среди воняющих моющими средствами полок немного полегче, гормоны играют, в башке сверхновая и фанючество по скинни, обнявшим длинные ноги. Пока Тодороки шляется по кухне, любопытная кошка, что заглядывает в каждый угол и сует свой очаровательный нос. Нос у Двумордого правда классный. Красивый. Типа… Кацуки утыкается лбом в полку. Он безнадежен, и возможно Штопанный был капитально прав касательно того, что он умрет одиноким девственником с языком в заднице. — Все в порядке? — Шото возникает в дверном проеме. Длинная тень, неуверенные интонации. Он шагает внутрь и замирает в полушаге от Кацуки. Нет? Да? Пизда. Конкретно ему и конкретно сейчас. — Ага, все заебись, я просто… — Если я тебе надоел и не хочется меня видеть, я могу помыть столики в зале? Чего? — Ты мне… чего блять? — у него голова под конец вечера кругом, да? Двуликий валенок – нервное пожатие плеч и рука в волосах. Он неуверенно ерошит их. — Просто я подумал, — а лучше бы нет. — Что… мы слишком часто вместе. Я буквально мозолю тебе глаза. Проект этот еще. А у тебя своих дел полно, да и брат говорит, что ты сейчас… у тебя мысли об одном человеке и… Если тебе надо побыть одному, просто ска… В пизду. Все это, и Штопанного с его проклятущим длинным языком. Пальцы дергают ткань темной футболки с принтом группы столетней давности, а Двумордый едва ли не заваливается на него. Неуклюжий, упирается руками по обе стороны от полки, буквально чуть ли не прижимая Кацуки своим весом к ней. Растерянный, не понимающий и такой блять беспросветно тупой. Как и сам Бакуго в делах любовных, хорошо?! — Твой брат пиздун. А думаю я только о тебе, — шипит раскаленным железом в воде собственный голос. — Мне нравишься ты и только ты. Я блять в проект этот влез из-за тебя, и тему скорректировал, чтобы быть в паре с тобой, а не с Плаксой Деку! Мне. Блять. Нрави… Мягкие теплые губы накрывают его рот. Меньше поцелуй, больше попытка поймать слова. Проглотить их. Или запечатать навек в себе. Слизать их языком. Меньше поцелуй. Больше смазанный отпечаток краски на холсте. Бакуго удивленно мычит, во все глаза смотря на Половинку. Ты? Ты все это время… Ты все это время тоже… — Ты мне тоже нравишься, — бусинами по полу, трепещущие ресницы. Пальцы касаются губ. — Не… Плохо вышло, да? Нет? Да? — Повтори еще раз, Двумордый. Я не распробовал. И он повторяет. С полки падает и рассыпается порошок моющего средства для гребанной плиты. // Его губы смыкаются вокруг вилки, свечи отбрасывают тень на щеки, а Романист блаженно прикрывает глаза пробуя приготовленное ризотто. Неспешно, растягивая удовольствие. Так с чувством. Сукуна наблюдает, впервые не комментируя, просто наслаждаясь маленьким шоу, что устроили персонально для него. На мол. Получи и распишись. Такое зрелище. — Даже ничего не попросишь добавить? — Кощунство портить такое блюдо еще чем-то, — промакивая губы салфеткой тянет Гето, откладывая прибор. — А ты умеешь удивлять. Как ты и, Писака. Но это комплимент для раннего утра, когда он выплывет на кухню с полотенцем на бедрах, лениво покачивая ими и скрывая кривую походку. Такие как Ундина не бросаются на все подряд. Они дегустируют. Вина, еду, людей. И Рёмен стадию дегустации прошел еще какие-то шесть? Пять встреч тому назад, пока наблюдал, выполнял чужие капризы и дважды в неделю готовил блюда высокой кухни для одного разбирающегося во вкусах гостя. — И еще много чем могу, — обходя гостя со спины и опуская руки на плечи, мурлычет Рёмен. Мелкая дрожь по позвоночнику и чуть раскрасневшиеся от вина скулы. Накидка изо льна соскальзывает с плеч на спинку стула. Литые мышцы спины, атлант шейных позвонков. Можно намотать эти чудесные волосы на кулак и наблюдать за тем, как романист старается в позе обратного наездника. — Угостишь особым блюдом? Или может быть… изысканным соусом? — Покахонтас буквально растекается. Как шелк. — Желание гостя — закон, — так прямо. Сукуна наслаждается моментом, чувствуя, как с каждой секундой в квартире становится все жарче и жарче. — Только… — Для дегустации подойдет кровать? Он будто вода, энтропия, открытый космос в ладонях. Тягучие движения, насмешка, когда он встает со стула и поворачивается лицом к лицу, так просто снимая пояс и позволяя одеждам распахнуться. Чувствовать себя под пристальным взглядом блюдом дня, кажется интересным экспириенсом. — Душ налево по коридору. — И не составишь мне компанию? — ткань кимоно оседает нефтяным морем на полу. Взгляд даже не падает ниже ключиц. — Если господин Романист позволит. Ладони обнимают горячую кожу, очерчивая выступы мышц и наслаждаясь совершенством форм. Его хочется вылизать, попробовать на вкус, прижавшись ртом к быстро бьющейся жилке на шее. Слизать аромат и потонуть в длинных волосах. — Я не монашка, — горячие слова обжигают губы. — Трогать можно и смелее. // Может и не монашка, но вид упавшего с неба божества, что умеет преклонять колени, надолго отмечается на внутренней стороне век. Ундина — плавные линии, стекающая по плечам и волосам вода. Крупные капли, которые мешаются с паром, и фиолетовый ободок радужки глаза. Он жмется щекой к бедру, обводя ногтями узор темной татуировки. Замирает на мгновение, прежде чем широким мазком языка провести от основания до головки. Будто пробует леденец на вкус. Манящие губы, блядская поза, он играется, смотря снизу вверх, без слов, и не разрывая зрительного контакта, жмется губами к уздечке. Играется языком с щелочкой уретры, дразня и блаженно причмокивая. Стены душевой усиливают похабный звук. — Собираешься только пробовать? Бархат насмешки и лисьи интонации. — Смаковать деликатесы надо неспешно, — он скользит губами вверх-вниз, замирая у самых яиц. — Вот я и наслаждаюсь. Горячая влага рта обволакивает правое яичко. В голове наступает абсолютный бессвязный вакуум, в котором стоит топить себя, чертей и затянувшуюся игру. Надо было тащить романиста в кровать еще на первом недо-свидании. Пальцы зарываются во влажные мокрые волосы. // Домой он… вваливается. Будто оживший труп. Хата вычищенная, даже скорее вылизанная, любо дорого посмотреть, только это не как в родовом гнездище. Где вечно шуршит улей, и разносится голос отца. Тот упорно звал его «Тойя», аж две недели, оскомину набило это мероприятие порядочно. В холодильнике обнаруживается годовой запас энергетиков и колы, недоеденный сэндвич и целая кастрюля свежей собы. Либо Мелкий наведывался, осторожно подтягивая к себе готовый ужин, гоняет мысль в голове Даби. Либо Птичка соскучился по нему настолько, что решил поесть то, чем они стабильно обжираются каждый вторник. Кровать заправлена, как по линейке. Жаль, конечно, но желание разворошить ее и превратить в гнездо в приоритете. Защита трижды проклятого диплома вышла горячей, если не сказать, что горящей и почему-то на высший балл. То ли деды из комиссии были настолько слепыми, то ли тема реально их заинтересовала, и они подумали, что гостиничное дело в местах для этого не предназначенных, отличная идея для нового стартапа. Стирашка облился семью потами, пока помогал отвечать на все вопросы, а потом, когда двери закрылись, а Даби ошалело смотрел в стенку, не веря в происходящее, потрепал по голове. Без извечного: можешь же, когда хочешь. А просто. Так искренне. По-отечески даже. Хотя, откуда Даби-то знать, чего нормальные отцы делают? Энджи затопил вопросами не самыми уместными, даже потыкал пальцем в тему со внуками, мол, пора. Рано или поздно разочаровывать его на тему, что сына у него гейский гей? Или подождать еще пару лет? Вопрос в бездну. Ну, их таких вообще-то аж двое на семью. Только за мелким вереница девчонок таскается. Поэтому особо никто и не вкуривает, что в его вкусе громкие блондины. От подушки пахнет порошком для стирки и привычным лосьоном для тела Птички. Зарыться в одеяло, почти не раздеваясь, обложиться подушками и вот так проспать неделю. Никаких подъебок, белого света, никакого блять ноутбука и никаких дипломов. Больше никогда в его жизни, гори огнем перспектива второго высшего. Он проваливается в трясину сна, только коснувшись щекой мягкой ткани, и вздрагивает, кажется, спустя мгновение, когда чувствует неуверенное касание к животу. Со спины, жмется кто-то костлявый, теплый. Шлейф кофейной фаты от ладоней, униформы и кожи. Кейго трется о него носом, сжимает в объятьях, будто боится, что Даби решит раствориться во тьме. — Надеюсь, это ключи от кофейни упираются мне в зад. — Фонарик, — смех, летние отголоски простоты. Птаха рвано дышит. — Знал, что ты оценишь. — Что ты настолько рад меня видеть? — насмешка, неловкий разворот на сто восемьдесят. Потеряться носом в угловатых ключицах, растворяясь в домашнем тепле. — Приятно… но можешь объездить меня, часов через двенадцать, после того, как я высплюсь. — Только объездить? Или поговорить… — После. Двенадцати. Часов. Сна. Укус за ключицу чисто профилактический, чтобы Птенец не парился и не пиздел. А тот и… рад, кажется? Прикосновения к лопаткам, тихая журчащая песнь колыбельной, что убаюкивает. Его буквально укачивают в колыбели рук, пока Даби полностью не проваливается в сон по новой. Они поговорят. Да. Определенно точно. Можно через сутки, да? // — Я хочу быть с тобой. Птица, блин. — Я с тобой тоже, а теперь ложись блять на бок, курлычь с голубями, а, по-возможности, спи. Зарево рассвета окрашивает комнату розовой полосой через неплотную щель штор. Кейго тихо смеется и наконец прекращает казаться настолько напряженным, растекаясь по простыням вместе с Даби. // Нихрена себе. Это что? В лесу что-то умерло? Штопаный на привычном месте, Фламинго порхает за стойкой. Сон при температуре сорок продолжается во всей красе. Кацуки скидывает шмотки в раздевалке, повязавая фартук на ходу. Кухня блестит, разве что в подсобке до сих пор останки рассыпанного порошка, но это… потом блять. У него приемка продуктов, десерты горят. Взрослая жизнь, блин. И все сопутствующие рабочие моменты. На шее, под воротом рубашки, спрятано то, что Штопанному видеть не обязательно и Птице счастья тоже. Распиздятся еще. Это у Босса глаз алмаз, он все засосы, укусы, метки комментирует и подмечает сразу, подтрунивая и покусывая словами. А эти двое… Хорошо, что у Даби минус два. Это не про зрение, если что, а про интеллект. И вообще, лучшая оборона – это нападение. — В голубином царстве все теперь спокойно? — выставляя сэндвичи на витрину, гоняет слова он. — Вы снова просто соседи? По лицу Пингвина пробегает насмешливо слащавое выражение, а пиздабол давится своим кофе, наигранно прижимая руку к тому месту, где у нормальных людей должно быть сердце. — Милый, он сказал что? — Не знаю, дорогой, — сиропными интонациями тянет Пташка. — Сосед? Моего парня еще никто так не называл. Кстати, как тебе кофе, сладенький? — Выше всяких похвал, любимый. Ты сегодня просто на высоте. Бля. Бакуго приставляет два пальца ко рту имитируя звуки тошноты. Перебор со сладкой ватой на один квадратный сантиметр этой кофейни просто блять зашкаливает. // — Двумордый, блять… Вроде ж не из углов одних состоит Половинка, а локтем заехал так, что спросонья слезы выступают. Солнце лижет правую сторону лица, Кацуки прижимает раскрытую ладонь к месту ушиба. Тесная общажная койка скрипит под натиском двух тел, а Двуликий валенок издает смешной мяукающий звук. Реально кот с глазами на мокром месте. Матрас прогибается, пружины недовольно стонут, когда теплые руки сгребают его в охапку. Будто это не Бакуго тут на полгода старше и два пальца выше, нет. Половинчатая шпала неожиданно умело согревает, обнимает и стискивает, бормоча сонные осколки успокоения. Рассыпчатом рисом: прости. Пальцы путаются в цветных прядях, одеяло сбивается комом между их ног. Не кровать, а гнездище. Душно, даже с учетом приоткрытого окна. Подушечки пальцев очерчивают место ушиба, извинение в каждом жесте и виноватая попытка загладить вину быстрым поцелуем в уголок губ. В случае Двумордого экививалентно страстному поцелую с языком. — Сильно болит? — дрёма разрушается, а касания становятся чуточку смелее, забираясь под футболку, что провоняла общепитовским кофе и немного ванилью, после партии бисквитов, на которые он вчера потратил хренову тучу времени. Зато Половинка доволен. — Если продолжишь так щупать, — выходит наигранно хрипло, точно герой любовник второсортной книженции. — То начнет ныть сильнее. Шото — рубленный кивок и мысли на талой поверхности времени. Его рука все еще под майкой, но прикосновения уже не такие отчетливые, невесомые. Крылья бабочки щекочут голую кожу. Тишина варится, давая ситуации полностью исчерпаться и рассосаться в моменте. Всего на мгновение так и кажется. Бакуго чувствует зыбучие пески сна, когда Двумордый выскальзывает водой из объятий, стекая куда-то вниз, продолжая наглаживать несуществующий в природе ушиб. Колени сами разъезжаются, пока Кацуки борется с тупорылыми ассоциациями, позволяя Тодороки уютно разложить его на лопатках. В голове будто тумблер отключают. Руки сжимают, гладят, успокаивают, будто дикую псину. Невинность, прикрытая чем-то глубинным, о таком пишут, наверняка, на курсах у мистера кислое хлебало. — А если вот так? Пыль, танцующая в воздухе, алый пожар с левой стороны цветного сплита. Край футболки задирается почти до груди, когда теплые губы жмутся к мышцам пресса. Раз. И сердце пропускает удар, время застывает в янтаре, Бакуго готов поспорить, что сейчас умрет. Он во сне, в блядском, идиотском, мокром сне, иначе происходящее просто так не объяснить. Половинка вновь склоняется над ним, прижимаясь к месту удара в поцелуе. Будто пытается впитать губами боль. Неспешно. А время растягивается резинкой. Кацуки моргает. А видение не проходит. Вскинутые на него красивые разноцветные гляделки. Густые ресницы. Мокрый след на прессе чуть холодит, стоит дыханию прокатиться по кожу. Блять. Краска приливает к лицу со скоростью света, первее, чем рот успевает все испортить, до Шото самого явно доходит, как все это выглядит. Длинные горячие пальцы, удерживающие за бока и поглаживающие выступы ребер. Губы на коже, поза, где он блять буквально лежит между ног Бакуго, а тот как девка. Только и рад позволить Двумордому так валяться на нем до скончания века. // — Извини… — он ощущает лопатками нервную дрожь спины Двумордого. Покрывало было послано нахуй и осталось валяться где-то внизу под ногами, вместе с остатками бакуговской гордости и чести. Ну там же, где губы Половинчатого успели побывать на нем. Он блять не неловкий девственник (не неловкий точнее, ой бля, давайте лучше без уточнений)! Почему его так кроет с простого идиотского поцелуя в духе «чмокни, где больно, и все пройдет»?! — Если ты еще раз извинишься или откроешь рот для того, чтобы брякнуть «прости», то я тебя… Окончание фразы съедают чужие нелепые касания. Пальцы переплетаются с пальцами, а Полудурок, будто знает, как все правильно делать, прижимается спина к спине, негромко гудя нелепые слова. До сдачи проекта какие-то несчастные два дня.