Когда цветет вишня

Виктор угасает медленно, но неумолимо, словно тонкая лучинка, тлеющий кончик которой непрерывно пожирает ее, ведя к неизбежному. В случае Виктора, беспрерывно тлеет его беспокойный, острый, неоспоримо и уникально гениальный разум, заточенный в хрупкое, ломкое тело, что не справляется с нагрузкой, пусть владелец и пытается заставить его изо всех сил. Джейс знал, что Виктор болеет, почти что с самого начала. Виктор предупреждал его не раз, не два и не десять, пытался оттолкнуть, но Джейсу в его влюбленности было абсолютно все равно — Виктор в его глазах был прекраснейшим человеком всей Рунтерры, и небесам надо было бы рухнуть, чтобы пошатнуть его убежденность. Виктор сдался не сразу, постепенно, начиная с мелочей. Начал позволять укрывать плечи холодными вечерами, принимал придвинутый табурет без привычного «Джейс, я и постоять могу», перестал скрывать, что устает — но не переставал работать сутками, будто у него внутри тикали часы с обратным отсчетом. Чуть позже Джейс убедится, что так оно и есть. Сначала же он витал в розовых облаках первой любви, что превратились в стекло и осыпались кучкой осколков куда-то под диафрагму, стоило Виктору, стиснув зубы, рассказать о болезни. Разговор дался тяжело — и так не самая прямая спина согнулась еще больше под весом реальности, брови сомкнулись на переносице, изящные пальцы с узловатыми фалангами сжимали рукоять трости так, что костяшки белели на фоне полутемной лаборатории. Виктор сказал все на одном дыхании, тяжело вздохнул, будто исповедовался. Он пытался убедить Джейса, что им не нужно быть вместе, что ему так и суждено остаться калекой на всю жизнь, и что ни спина, ни нога, ни начавшие беспокоить легкие лучше становиться не будут. Джейс выслушал его внимательно, вдумчиво. Перечисленные Виктором беды наслаивались, одна вытекала из другой, а все они брали истоки в проведенном в заунских трущобах детстве — но Джейсу было плевать. В его восприятии приведенные Виктором аргументы «против» их отношений столь весомыми не казались, скорее наоборот, всколыхнули внутри волну возмущения; Джейс искренне не мог понять, почему Виктор отзывается о себе так. Как если бы он считал себя недостойным. Джейс отдал бы Виктору и легкие, и позвоночник, и все, что у него было, если бы только мог. Но на тот момент все, что он смог сделать — это осторожно раскрыть чужие пальцы, поднести тонкую ладонь к губам. Целуя побелевшие костяшки, Джейс пообещал: — Мы справимся. Вместе. Виктор будто бы не поверил сперва, в золоте глаз промелькнула и исчезла тут же крупица недоверия, но Джейс старался — видит Джанна, правда старался — и понемногу, день за днем, Виктор начал оттаивать. Они адаптировались друг под друга, сгладили углы и выступы, подогнали себя под другого как ладный, отполированный механизм, и Джейс жил с простым, наполняющим изнутри счастьем человека, который любил и был любимым. Иногда ему наивно казалось, что все будет хорошо, и Виктору удастся стабилизировать состояние здоровья – Пилтовер с чистым воздухом, продвинутая медицина и новые разработки служили пищей для таких размышлений, но Виктор подобные разговоры пресекал на корню. Ему не нравилось говорить о своих болезнях; их он воспринимал как нечто чужеродное, в некоей мере разделял себя и их, отвергая. Джейс же любил Виктора простой и светлой любовью, любил всего, от темноволосой макушки до кончиков пальцев. Любил и колючий, столь редко смягчавшийся характер, и мягкую, домашнюю сторону, что проявилась, стоило им съехаться вместе жить после года отношений и очень продолжительных уговоров со стороны Джейса. Любил касаться и целовать, любил блестящий разум и острый язык, любил то, что дома появились тапочки, привезенные Виктором, и кошмарный крепкий кофе, и небольшая армада лекарств в шкафчиках в ванной. Любил просыпаться от тычков в бок, если во сне нечаянно наваливался на Виктора слишком сильно, целовать в шею и задыхаться от нежности в часто вздымающейся груди в моменты близости. Виктор привык к касаниям Джейса, Джейс привык к замаскированной под сарказм заботе Виктора. И к глуховатому, грудному кашлю, что беспокоил Виктора временами, тоже с трудом, но привык. Попытался что-то сказать поначалу, но Виктор умел смотреть так, что все слова в глотке застревали, и Джейс оставил эту затею – тем более, им было чем заняться, под эгидой хекстека прогресс шел вперед семимильными шагами. Некоторые разработки позволяли тешить себя надеждой, что их получится перенести в медицину, а значит, облегчить Виктору жизнь. Виктор же над такими мелочами не задумывался, бросая все силы на технологическую сторону. На то, что могло бы помочь людям. Обратный отсчет начинается в тот день, когда Виктор приходит от врача непривычно задумчивым, опускается на свой привычный табурет тяжелее обычного, и на принесенный Джейсом кофе смотрит долго, будто бы сквозь кружку, буравит взглядом столешницу, каменный пол под ней, и дальше вниз-вниз-вниз – Джейс осторожно придвигает стул, садится рядом. Чуть наклонив голову, заглядывает в остекленевшие глаза, сжимает пальцы на здоровой, пусть и не менее угловатой коленке. Это один из сигналов, их кодовой системы, что они выработали за два года, язык простых и понятных жестов, что приходят на помощь, когда слова не справляются. Джейс не знает, что происходит с Виктором, но знает, что может предложить поддержку, себя, молчаливое ты не один, я с тобой. Он выжидает, дает Виктору время привести мысли в порядок, захотеть сказать хоть что-то – на это может уйти как несколько минут, так и несколько часов, но лезть не стоит, Джейс уяснил это еще в первые месяцы. Наконец, спустя пару минут, взгляд Виктора обретает осмысленность. Он поднимает глаза, смотрит на Джейса так, будто впервые видит, затем на свои руки. Им и сообщает, ровно, буднично: – Врачи сказали, что больше ничего не смогут сделать. Джейс не понимает сперва, по крайней мере, не до конца. Не смогут сделать с чем? Виктору же совсем недавно выписали новые лекарства, от которых тот почти перестал кашлять, даже ходить стал чуть ровнее. Первая реакция вполне естественна – это ошибка. Медицинские технологии в Пилтовере шагнули вперед за последние годы, Виктор стабильно наблюдался у врачей, исправно покупал и принимал все выписанные таблетки, и что, что их каждые несколько месяцев становилось все больше, но они помогали… Сознает он, что его трясет, только когда узкая ладонь ложится на колено, прекращая дерганное постукивание по полу. Виктор смотрит уже на него, мягко и почти понимающе. – Джейс. А у Джейса земля идет кругом, выбивается из-под ног, крутится вокруг и смыкается удушающим обручем на горле, не дает ни слова сказать, потому что он открывает рот и совершенно по-дурацки не может издать ни звука. По кругу вертится лишь простое, как его любовь: это ошибка. В его лексиконе жестов нет слов, чтобы описать, что он чувствует, только острое, волнообразное непонимание – и целый рой вопросов, которые вдруг потоком срываются с губ: – Что значит “не смогут ничего сделать”? А как же лекарства, как же новые технологии, Виктор, это неправильно, мы найдем других, лучших врачей, и… Указательный палец ложится на раскрытые губы, крепко и непреклонно. Виктор не противится, когда Джейс перехватывает его руку, прижимается щекой – наоборот, самыми кончиками пальцев поглаживает по лицу в попытке смягчить простые слова. – Джейс, сейчас это вопрос времени. – И сколько? – вскидывается Джейс, снова поддается призрачной надежде. Чем больше времени, тем пропорционально увеличивается вероятность найти нового врача, новое лечение, новые разработки. Лицо Виктора чуть омрачается, он поджимает тонкие, четко очерченные губы. – Год. Плюс-минус. Целых двенадцать месяцев, целых триста шестьдесят пять дней, целых восемь тысяч семьсот шестьдесят часов. Если пересчитывать на секунды, число выходит совершенно космическое. Двенадцать. И все это время вдруг становится почти осязаемым, как песок, потому что оно утекает сквозь пальцы буквально на глазах. Джейс готов прямо сейчас подорваться, погрузиться в поиски чего-то, чего он сам еще не придумал, но его подстегивает нестерпимое желание делать, не сидеть сложа руки. И в то же время он остро понимает, что каждую секунду из отведенного им времени, каждую чертову секунду из того космического числа, что в конечном результате дает плюс-минус год, он хочет провести рядом с Виктором. Виктором, который ничего не говорит, только смотрит неуловимо-грустно, понимающе, мягко и с той спокойной любовью, в которую Джейс заворачивался бы, как в одеяло. Джанна, смилуйся. Виктор еще пытается вернуться к работе, достает чертежи с прошлой недели, но Джейс непреклонно тащит его домой. Голова все еще не работает полноценно – там сталкивается, смешиваясь, надежда с прагматизмом, пусть все и говорят, что Джейс идеалист. Но еще Джейс прекрасно умеет анализировать как сложные математические уравнения, так и сложные жизненные ситуации, и он недостаточно дурак, чтобы свято верить в то, что врачи наврали Виктору о его состоянии. Как бы ни хотелось убедить себя, Виктора и всю вселенную в обратном. На удивление, Виктор не сопротивляется, закрывает лабораторию на ключ – совершенно не потому, что у Джейса трясутся руки, и он не попадает в замочную скважину – и позволяет утянуть себя домой, где в ванной едва ощутимо пахнет лекарствами и его жасминовым шампунем, и джейсовым парфюмом, и ими двоими, потому что это их дом, их маленькая жизнь, их большое счастье. Виктор позволяет Джейсу занять руки на кухне, потому что Джейса мотает из стороны в сторону, как на корабле в шторм, и Виктор делает то, чему научил и самого Джейса – дает ему время. Время, которого, по мнению Джейса, у них нет. Ворох эмоций, домыслов, планов и чего-то неопределенного сматывается в тугой клубок, что оседает за ребрами темной накипью, как плесень оседает на стенах подвала. Джейс гремит посудой, заваривает чай, кофе, достает печенье для себя и несладкие крекеры для Виктора, снует по кухне как заведенный. Он не знает, куда себя еще деть, когда Виктор ловит его за плечо, останавливает, заземляет. Снова зовет. – Джейс. Посмотри на меня, пожалуйста. Джейс слушается – как он может не? – поворачивается и жадно вгрызается взглядом в родное лицо. Выхватывает каждую крошечную морщинку, родинки на скуле и над губой, которые он так любит целовать, каждый изгиб, каждый излом, которые знает наизусть, словно поэму, словно молитву. – Это неправда, – выдыхает он. Виктор чуть сжимает пальцы; Джейсу хочется, чтобы он вогнал их глубже в плоть, зачерпнул полную горсть того отчаяния, того неверия, что он испытывает сейчас, отшвырнул в сторону и сказал, что все будет хорошо. Виктор этого не делает, и ничего подобного не говорит – по природе своей циник, он и к болезням своим относится цинично. – Я тебя предупреждал, Джейс, – слова сочатся сожалением, напоминанием того, что было сказано два года назад, но которое, словно сейсмические толчки, приходит в действие лишь сейчас. – Я тебе говорил, что так может быть. Говорил, и правда. Джейс не перестанет любить Виктора, как не перестал и не отказался тогда, после первого предупреждения, потому что это Виктор, и Джейс не знает, как жить без этой любви, потому что она в каждой клеточке тела, в каждой молекуле и каждом атоме его существа, более естественная, чем дыхание. Мозг уже усиленно шевелит шестеренки, ищет выход, Джейс перебирает мысленно всех, с кем может связаться, чтобы узнать контакты самых лучших врачей во всем Пилтовере, думает, удасться ли поговорить с Мел, спросить про ноксианских специалистов – может, они лучше? Да, Виктор говорил, но Джейс только сейчас осознает, что никак не был готов к тому, что Виктор все это время считал неизбежным. А можно ли вообще к такому подготовиться? Кофе и чай медленно остывают, когда Виктор неторопливо сажает Джейса за стол, подвигает его чашку со сколом, любимую и неизменную, дареную мамой несколько лет. Джейс как-то отстраненно думает, что нужно еще будет сообщить маме новости, если их можно так назвать. Судя по взгляду Виктора, которым он сверлит сколотый ободок на керамике, его посещают похожие мысли. Они сидят в тишине, потому что сказать нечего, Джейс все думает-думает-думает, пока Виктор наконец не хмурится, не кривит недовольно рот. – Джейс, перестань. Твои мысли меня сейчас тыкать начнут. Джейс вскидывается почти возмущенно – как можно перестать сейчас, когда нужно искать выход? Но рука Виктора находит его, сжимает с силой, стискивает пальцы до хрустнувшего сустава. – Я не хочу, чтобы ты изводил себя, – непреклонно говорит Виктор, чуть опустив голову. – Хочешь – ищи врачей, ищи лекарства, что угодно, но у меня два условия. Первое: наша работа от этого пострадать не должна, у тебя такого права нет. От нас ждет наработок Совет, ждут инвесторы, сам Пилтовер и люди, в конце концов. Понимаешь? Стиснув зубы, Джейс кивает. Ему плевать становится и на людей, и на инвесторов, и на чертов Совет, пусть провалится. Потенциал хекстека можно использовать, чтобы найти лечение Виктору – который решительно против этого, снова поставив долг превыше всего. – А второе? – хрипло спрашивает Джейс. Ему хочется крепко взять Виктора за плечи и хорошенько встряхнуть, но он этого не делает, только смотрит на бледную руку, что все еще сжимает его пальцы. Смотрит на выступающие под тонкой, будто пергаментной кожей косточки, сложную карту голубоватых вен, покусанный ноготь на большом пальце, родинку на тыльной стороне ладони. Джейс знает его руки наизусть. Джейс всего Виктора знает наизусть, изучив чужое тело от и до, сделав самое большое открытие в своей научной карьере. Виктор чуть запускает ногти ему в мякоть ладони, и в голосе с мягким обычно акцентом звенит сталь: – Ты пообещаешь, что не будешь видеть во мне только болезнь. Не зациклишься на ней, забыв про меня – про нас. Потому что, если мне и суждено сыграть в ящик через год, я хочу сделать это на своих условиях. Расплавленное золото в его глазах застывает, будто ледяной коркой покрывается, и Джейса обдает горячим, жгучим стыдом. Прошло сколько – часа полтора, а он уже сделал именно то, что претит Виктору больше всего. На деревянных ногах Джейс встает из-за стола – Виктор отпускает руку – обходит его, становится напротив. Тот смотрит снизу вверх, упрямо поджав губы, хрупкий, тонкий, невозможно сильный, любимый. Обхватив его за плечи, Джейс прижимает Виктора к груди, опускает щеку на макушку, оборачивает собой в тщетной попытке защитить – хотя как защитить от того, что пожирает его изнутри – и шепчет: – Обещаю. После подобного, как Джейсу виделось ранее, жизнь должна была бы кардинально измениться. Сделать прыжок с подскоком, развернуться на сто восемьдесят градусов, полностью поменять свой вектор. Но ничего из этого не происходит – дни снова превращаются в хорошо отлаженную рутину, тянутся один за другим, сливаются в рабочие будни. Виктор все так же пьет лекарства и свой мерзкий горький кофе, от которого Джейса все так же воротит, они заполняют бумаги и сидят в лаборатории ночами. Десять. Изменения, как позже понимает Джейс, приходят постепенно, почти незаметно, но становятся неискоренимыми. Виктор кашляет чаще, дышит тяжелее, белые круглые обезболивающие и небольшой ингалятор мелькают в руках по несколько раз на дню. У Виктора руки художника, руки как произведение искусства – белые, точеные, словно мраморные – и такие же холодные. Виктор вечерами начинает мерзнуть сильнее, Джейс притаскивает обогреватель, когда синий плед перестает справляться. Обогреватель поселяется на постоянное проживание под викторовой частью стола, жаром пышет так, что Джейс снимает жилетку и расстегивает верхние пуговицы на рубашке – а Виктор держит его у ног, и все равно зябко кутается в плед. В один из таких вечеров Виктор внезапно чертыхается, отъезжает от стола, прижимая ладонь к лицу. Джейс тут же оказывается рядом, смотрит на бумаги, по которым расползаются алые капли, потом на Виктора, который все продолжает ругаться – у него сквозь пальцы на светлый жилет сочится кровь. – Только голову не запрокидывай, – командует Джейс, игнорируя трясущиеся кончики пальцев, выуживает из кармана платок, подает Виктору. Тот кивает, прикладывает ткань к носу, отряхивает руку от алого, что почти картинно растекается еще и по полу целой вереницей разноразмерных клякс. Джейс смотрит на кровь как завороженный, отрывается лишь тогда, когда Виктор его зовет, поднимает глаза. – Все в порядке, – заверяет Виктор. – Просто кровь носом пошла, давление, скорее всего. – Вик, такое уже было раньше? – спрашивает Джейс, заранее зная ответ. Виктор отводит глаза, на пробу убирает от носа платок, разглядывает начавшие подсыхать пятна на белой ткани. Пожимает плечами. – Пару раз, дома. – Почему ты не сказал? – вскидывается Джейс. Приходит почти что в ужас – не уследил, не заметил, должен был. Виктор почти зло смотрит в ответ. С алыми потеками на лице он выглядит как нарисованная рукой экспрессивного художника абстракция. – Помнишь второе условие? Не зациклишься на болезни. Вымученный кивок. Джейс бы с удовольствием забыл, взял Виктора в охапку и потащил по лучшим врачам и целителям всей Рунтерры, но Виктор за такое вполне мог бы ему шею свернуть. Или подсыпать в чай нечто в меру токсичное. Или просто замкнуться в себе, как он делал в моменты злости и редких ссор, предпочитая холодную отстраненность. – Пойдем домой, – собирая со стола заляпанные кровью документы, Джейс складывает их в сумку, находит чистое полотенце и смачивает водой. Приносит его Виктору, не лезет помогать, позволяя вытереть лицо самостоятельно. Подумав, Виктор кивает. Плечи его опускаются, он тяжело встает на ноги, смотрит предупреждающе – не лезь помогать. Виктор умеет жить со многими вещами. Своей болезнью, шепотками по углам касательно его происхождения, снисходительными взглядами пилтоверской элиты. С тем, что все лавры и внимание публики он добровольно отдал Джейсу, предпочитая оставаться в тени, пусть Джейс и не перестает подчеркивать при каждом удобном случае, что они партнеры. С чем Виктор мириться отказывается наотрез, так это с жалостью. Джейс его не жалеет, он хочет быть рядом, хочет помочь, подставить плечо, поддержать, в конце-то концов, но у Виктора есть свои границы, и преступать их он не позволит никому, даже Джейсу. Домой они идут в тишине, что тоже стала одним из изменений – у Виктора временами не хватает сил на разговоры, Джейс не хочет навязываться, обращаясь вместо этого к лексикону жестов, которые пока что не подводят. Обнимает за плечи, притягивает поближе к себе, делится теплом, которого Виктору вечно не хватает. Уже дома подталкивает Виктора на диван, приносит одеяло. Тот слишком бледный даже для самого себя, отказывается от ужина, и Джейс оставляет его в покое. Садится рядом, подставляет плечо, на которое тут же удобно, привычно устраивается темноволосая макушка. Виктор накидывает одеяло и на него, вытягивает больную ногу на колени – Джейс по привычке начинает мягко разминать каменные, забитые мышцы. Щекотно выдохнув в шею, Виктор прикрывает глаза. Бормочет что-то про документы, что испортил их. Джейс смотрит на бурое пятнышко засохшей крови у него под носом, которое Виктор пропустил, пока вытирал лицо. Вдоль позвоночника ледяной змеей скользит страх, сворачивается над диафрагмой, перекрывая дыхание. – Я исправлю те страницы, не переживай, – тихо заверяет Джейс, чуть сдвигается так, чтобы Виктору было удобнее. – Хорошо, – вздыхает Виктор, проваливаясь в полудрему. Джейс чутко сторожит его сон, вслушивается в каждый вдох и выдох, отсчитывает слегка неровный ритм, слышит присвист, которого обычно нет, скашивает глаза. Виктор спит, чуть приоткрыв рот; под веками бегают глазные яблоки, ресницы чуть подрагивают. Джейс убирает ему со лба прядку волос, чувствуя, как щемит горечью сердце. Документы он и вправду исправляет, много позже, потому что сон не идет, и он сидит за рабочим столом почти до рассвета, постоянно поглядывая на Виктора, который завернулся в одеяло так, что видно лишь макушку. Виктора, у которого дыхание становится хуже и хуже с каждым днем, что приближает их к неизбежному. Джейсу вдруг нестерпимо хочется к маме. Как в детстве, забраться на колени, уткнуться лбом в плечо и долго, горько, навзрыд лить слезы, как он делал над какими-то мелочами тогда. Когда твой любимый человек умирает, считая это мелочью, можно ли лить слезы над этим? Виктор в мириад раз сильнее Джейса, потому что он спокойно, весьма цинично относится к неизбежному. Он не говорит пока что напрямую, не предпринимает никаких действий, кроме обычной рутины и плановых походов по врачам, на которые Джейс теперь его сопровождает, но Джейс кожей чувствует. Таймер обратного отсчета тикает, крутя стрелки чужой жизни. Прошло уже два месяца, почти полторы тысячи из отведенных им часов. Пролетели, как насыщенный рабочий день. Буквы на заляпанных кровью документах вдруг расплываются перед глазами. Джейс зло и неожиданно-громко шмыгает носом, оборачивается сразу. Нет, не разбудил. Виктор набирает воздуха сквозь сон, будто кашлянуть хочет, но вместо этого бормочет нечто нечленораздельное, переворачивается на другой бок. Закончив с бумагами, Джейс умом понимает, что нужно было бы идти спать, но сон не идет, а сознание один за другим выбрасывает вперед образы: красные капли на полу, потеки крови на бледном лице, чуть расширенные глаза, хрипловатый присвист, бледные пальцы. Сжав виски руками, Джейс хватается за карандаш и бумагу, чертит бездумно наброски механизма. Под мерный шелест викторова дыхания на ум приходят кузнечные мехи, что раздуваются, набирая воздуха, затем выпускают его под давлением. Прямо как… Легкие. Джейс вгрызается в карандаш, когда мозг по старым нейронным связям достает из подкорки изображения и детали. Составные части отличаются, принцип действия тоже, совсем немного, но темный кончик чиркает по бумаге, и вырисовываются линии, связки, сочленения механизма. Нечто вроде искусственных легких? Утопия. Бред. Это невозможно, не с теперешним уровнем технологий. Но хекстек год за годом переворачивал и двигал границы возможного. Аккуратно сложив чертежи, Джейс вкладывает их в журнал, скомканные черновики же методично разрывает на мелкие кусочки, выкидывает в мусорное ведро. Запрещает себе такую роскошь, как проблеск надежды – слишком рано и слишком глупо, и надо было бы обсудить с Виктором, и приступить к чему-то более ощутимому, чем исчерканные листы, но так, чтобы не нарушить первое условие… Подсунув руки под угловатые коленки и острые, почти птичьи лопатки, Джейс осторожно, стараясь не шевелить лишний раз, поднимает Виктора с дивана вместе со всем одеялом. Тот, пусть и спит обычно чутко, но не просыпается, только ворчит сквозь сон, притирается лбом к плечу. Джейс относит его в спальню, подтыкает одеяло, чтобы не замерз ненароком, и ложится рядом, обнимая со спины. Виктор не ставил условий, в которых Джейсу нельзя было бы пытаться бороться. – Я не сдамся. Ни завтра, ни сегодня, никогда, обещаю, – клянется Джейс тихо-тихо, перебирая пальцами чужие темные волосы, которые пора бы помыть, но ему все равно. Зарывается в них носом, вдыхает родной запах с едва уловимой ноткой жасмина, зажмуривается почти до боли. Сон все не идет, и рассвет нового дня Джейс встречает с широко раскрытыми глазами. Наутро Виктор отказывается и от завтрака, греет пальцы о большую кружку черного кофе. Джейс полушутя грозится отправить его к маме в лечебных целях – Ксимена не воспринимает “не буду есть” как концепцию, предлагает всегда меню из нескольких блюд на выбор в полной уверенности, что что-то да понравится. Запоздало Джейс понимает, что они так и не рассказали маме о болезни Виктора. И о вердикте врачей тоже. Если ему удастся перенести ночную задумку в реальность, то, возможно, и не придется. Это не надежда, не совсем пока что, но это проблеск в мраке, который окружает Джейса на протяжении последних двух месяцев. Виктор же ко всему относится философски. Без страха, сожалений. Даже шутит временами, мрачновато, в своем духе. Меня вполне можно будет использовать в качестве удобрений для лабораторной монстеры. С точки зрения эволюции, смысл жизни — передать свои гены потомству, поэтому большинство видов умирает вскоре после размножения. У нас даже этого не выйдет. А ты знал, что из человеческого праха можно сделать бриллианты? Ты мог бы всем хвастаться, что на шее носишь мертвого партнера. Джейс бы, может, и посмеялся. В другом контексте. Ему вдруг четко представляется массивный, затейливо ограненный бриллиант в оправе из яркого, цвета глаз Виктора, золота, что ему со скорбным видом приносит ювелир на бархатной подушечке. “Ваш партнер, мистер Талис”, – говорит ювелир, и цепляет брошь ему на лацкан, но промахивается, и длинная игла впивается в кожу поверх сердца, проникает дальше, сквозь эпидермис и мышцы, прямиком туда, что в науке не подлежит изучению как концепт чересчур абстрактный и не поддающийся изучению. Красивая брошь, мистер Талис, заказная? Благодарю, это мой мертвый партнер. Он же и подал мне идею. Изумительно выглядит. Ах, как жаль, что я похоронила мужа вместо того, чтобы сделать из него серьги! Присутствующие смеются. Эту боль Джейс ощущает почти физически. Виктор чуть приподнимает бровь, внимательно изучая его лицо, но ничего не говорит. Чуть шаркая тапками по полу, направляется в ванную, откуда слышатся знакомые звуки вытряхиваемых таблеток. Возвращается на кухню с полной горстью в руке, тянется за кофе, чтобы запить. Джейс успевает перехватить его руку, меняя чашку на стакан с водой. – Не мешай мне тестировать эффекты, – Виктор смотрит с почти веселой укоризной. – Эффекты чего? – Джейс убирает кофе от греха подальше на другой конец стола. Виктор закидывает все таблетки в рот разом, запивает-таки водой. – Сочетания разных напитков и этой кучи лекарств, – пожимает плечами. – Может, я провожу небольшое исследование, чтобы напоследок превратить его в полноценный научный труд. Растянутая домашняя рубашка свисает с худых плеч, как с вешалки. И так сотканный из острых углов, Виктор заострился еще больше; очертились еще четче скулы, ключицы, коленки и лопатки, выступили из-под тонкой, бледной кожи косточки на запястьях, на боках клавишами выстроились ребра. – Поешь, пожалуйста, – Джейс придвигает тарелку с яичницей. Виктор скептически смеривает взглядом сначала его самого, затем нехитрый завтрак, затем все-таки берется за вилку. – Ты мешаешь ходу эксперимента. Может, на голодный желудок подействовало бы быстрее. Или проело бы тебе в желудке дыру – прикусывает в последний момент язык Джейс. Восемь с половиной. Кровь из носа становится в ряд с изменениями, который в глазах Джейса пополняется непозволительно быстро. Раз в две недели, раз в неделю, раз в три дня. Джейс закупает новые платки, на что Виктор реагирует сдержанной благодарностью, чуть меняет вектор работы, больше времени проводя у доски либо за верстаком, чтобы Джейсу не приходилось раз за разом переписывать испачканные кровью листы. Он работает остервенело, будто под прицелом винтовки – хотя так и есть, просто вместо винтовки у него – его собственные легкие, которые медленно, но уверенно сдают. Джейс ходит с ним по врачам; это единственная просьба, которую он позволил себе выдвинуть, не считая бесконечных уговоров поесть. Врачи не говорят ничего нового, и это тоже изменение. Если раньше были еще робкие попытки что-то сделать, то сейчас они превращаются в нескончаемые рецепты с нечитаемыми наименованиями лекарств. Обезболивающие, кроворазжижающие, выводящие мокроту, от кислотности, насморка, желудка, для колена, сна, суставов и иммунитета. – Мы экспериментируем с двух сторон, я уверен, – заявляет как-то Виктор после очередного похода в аптеку. Джейс выделяет для себя хорошие дни и плохие, и сегодня – хороший. Сегодня Виктор чуть насвистывал на работе, съел завтрак и не стал порываться запивать таблетки кофе, поцеловал Джейса долго и неторопливо, как всего несколько месяцев назад, устроил ладонь в кармане куртки и не стал изводить врача саркастическими ремарками о смерти. – Думаешь, твой врач тоже пишет научную работу? – решает подыграть Джейс. Пакет с лекарствами висит, стукаясь при ходьбе о бедро, на локте свободной руки, второй он греет вечно-ледяные пальцы Виктора в кармане. Виктор кивает. – Когда я умру, принеси ему мои заметки. Может, пригодятся. Воздух встает поперек горла, а Джейс замирает посреди улицы, снова чувствуя себя так, как тогда, три с половиной месяца назад. Когда землю выбило из-под ног простыми словами, в которых было так много. Сейчас он ощущает себя совершенно идентично. Конечно, Виктор много шутит, и шутит цинично, на взгляд Джейса, даже слишком, но не так – и сейчас он даже не шутит. Не с такой тихой уверенностью, не с этими словами в этой конкретной постановке предложения. Джейс застывает, хватая ртом воздух. Сердце колет, взбрыкивает подскочившим пульсом. Он сжимает пальцы Виктора в кармане крепче, поворачивается лицом к лицу, натыкаясь на недоумевающее выражение. – Виктор, не говори так, – получается сипло, глухо. И безысходно. – Как? “Когда я умру”? Но это факт, Джейс, – Виктор смотрит прямо и с вызовом. Давай, поспорь, скажи, что я не прав, читается в глазах; Джейс не хочет спорить, он хочет признаться как на духу, что каждую свободную минуту проводил в кузнице, вытачивая из металла детали для механизма, который в теории должен помочь Виктору начать снова дышать нормально. На практике же Джейс продвинулся лишь минимально, заваленный другими проектами, пусть он и отказался в форме, граничащей с грубостью, от почти всех вечеров с инвесторами. Мел не знает о состоянии Виктора – никто не знает – но Мел умная женщина, и она все поняла. И все равно Джейс был далек от завершения просто катастрофически. Это грызло его изнутри, выливалось в борьбу противоречий, потому что он был готов жертвовать сном, чтобы поработать, но в то же время он не мог заставить себя отойти от Виктора. По ночам он лежал без сна, слушая хрипловатое дыхание рядом, от недели к неделе теряющее ритмичность. Страх оплошать настаивает, чтобы Джейс молчал о своей разработке. Реальность, безжалостно отмеряющая отведенное им время, дышит в затылок. – Ты просил не зацикливаться на твоей болезни, – невпопад отвечает Джейс. Фантомное когда я умру все еще играет в ушах, словно фальшивая, прилипчивая мелодия. – Но я не могу по-другому. Я кое-что придумал, Виктор, придумал уже давно. Виктор смотрит на него долгим, нечитаемым взглядом, и Джейс хмурится болезненно, изламывая брови. Ладони он не отнимает, и тонкие пальцы становятся якорем, который удерживает Джейса на земле, потому что ему с каждой секундой все сильнее кажется, что стоит Виктору отпустить руку, как он оторвется от земли, воздушным змеем затеряется в небе среди облаков, преодолеет черту космоса и распадется на мириады частичек звездной пыли. А затем Виктор хмыкает, качает головой. На глаза ему падают отросшие за последние месяцы волосы. – Джейс Талис, ты такой дурак, – в колких словах нежности слишком много, она подступает Джейсу комом к горлу. – Я знаю, что ты работаешь над аппаратом для легких. Ему бы возмутиться, но он чувствует только всепоглощающее облегчение. Облегчение, которое выливается в то, что Джейс сгребает Виктора в объятия прямо там же, посреди улицы, и плевать ему на людей вокруг, на взгляды прохожих, на весь остальной мир. Остается только он и тонкие руки Виктора, что ложатся под лопатки, удерживают его на месте цельным куском, а не ворохом разрозненных частей, что конфликтуют друг с другом, сталкиваясь противоречиями. – Я видел твои заметки, Джейс, и надеюсь, что ты еще не приступил к сборке. Там есть некоторые недочеты, – говорит Виктор куда-то в воротник, и с губ непроизвольно срывается смешок. Джейс утыкается лбом в костлявое плечо, улыбается сквозь подступающие слезы. – И какие же недочеты нашел мой гениальный партнер? – находит вслепую полоску кожи над воротом пальто, прижимается губами. Виктор пихает его костяшками пальцев в ребра. – Например, объем легких у всех людей разный, это переменная. У тебя эта величина записана как константа. – Что бы я без тебя делал, – вздыхает Джейс, смаргивая пелену перед глазами. Что именно он сказал, доходит лишь спустя пару секунд. Джейс не лжет, ни капли, ни на йоту, превращая риторическое по сути своей выражение в полноценный вопрос, который не дает ему покоя последние три с половиной месяца. Виктор отстраняется, приподнимает угол рта. – Сдавал бы корявые разработки, что еще, – снова берет за руку, тянется озябшими, несмотря на теплый еще осенний вечер пальцами в карман. – Покажешь мне завтра, что ты там в кузнице прячешь. Джейсу хочется истошно заорать во всю глотку, но вместо этого на ходу он прижимается щекой к плечу Виктора, снова закрывает глаза на пару шагов. Виктор царапает короткими ногтями его ладонь, и Джейса колет совесть – это он должен быть Виктору опорой, а не наоборот. Шесть. Скорость сборки прототипа дыхательного аппарата обратно пропорциональна ухудшению состояния Виктора. Джейс привыкает подавать платки каждый второй день, перестает отстирывать въевшиеся бурые пятна со старых и заказывает новые почаще, и дни становятся короче, а Виктор мерзнет все сильнее, уже почти сидит на обогревателе, что пышет жаром у него под ногами. В кузнице, когда у него есть силы преодолеть длинную лестницу вниз, а затем забраться по ней и наверх, обратно, Виктору весьма комфортно сидеть возле печи, пока Джейс обливается потом, стоя у пламени. Взгляд Виктора заостряется неуловимо, но безвозвратно. Его шутка про исследование с экспериментальной частью на самом себе оказывается никакой не шуткой – все данные о своем состоянии он скрупулезно заносит в объемную тетрадь, временами ворчит на Джейса, если тот, по его мнению, мешает чистоте “эксперимента”. Фраза когда я умру звучит все чаще, и это изменение вызывает у Джейса наибольшее отторжение. А может, отторжение вызывает исследовательское любопытство Виктора, с которым тот ее произносит. А еще Виктор кашляет. Списывает кашель на погоду, на сквозняки в лаборатории, на еще Джанна весть сколько разных факторов, но правда висит в воздухе между ними вместе с крошечными частицами пыли – и Джейс выбирает подыгрывать. Он держит данное Виктору слово, не отождествляет его с болезнью, но и не разделяет, как делает в отношении самого себя Виктор. Виктор – это Виктор, человек, которого Джейс просто и понятно любит, и который попал в огромные жернова вселенской несправедливости, или же под глупые поверья, что боги забирают лучших себе. Джейс не согласен, он бы каждый момент, проведенный рядом с Виктором закатал в бутылку, наклеил аккуратную этикетку и водрузил на стеллаж. И доставал бы эти воспоминания иногда, откручивал крышку и пил бы, выпивал каждый чертов миг до последней капли в приступе эгоистичного собственничества. Никакие боги Виктора не достойны, как не считал себя достойным Виктора сам Джейс. Скорость сборки прототипа дыхательного аппарата обратно пропорциональна ухудшению состояния Виктора, потому что Совет решает закатить банкет по важному для Пилтовера, но совершенно бесполезному на деле поводу. А на банкете, приходит от Мел письмо, обязательно должна присутствовать очередная новинка хекстека. Виктор новость воспринимает с энтузиазмом – точнее, с тенью былого энтузиазма, потому что сейчас он устает быстрее, спит больше и экономит силы на разговоры, вгрызаясь в работу пуще прежнего. Все свободное время уходит на подготовку к банкету, и Джейс может только требовать, чтобы они ночевали дома в противовес старой привычке спать в лаборатории, как они делали раньше в периоды загруженности. Виктор протестует было, но скорее для вида, потому что дома ему нравится, но добираться до дома нет – на улице холодает, и Виктор бледнеет, а на высоких скулах расцветают красные пятна. Иногда Джейсу кажетя, что еще чуть-чуть – и Виктор покроется изморозью, как в старой сказке, по белой коже поползут узоры, сплетутся в причудливую вязь. Но дверь дома закрывается за ними, и Виктор оживает, оттаивая, скидывает пальто и забирается на диван, со вздохом вытягивая ноги. Такое вздохи чреваты приступами кашля, потому что дышать глубоко Виктору тоже сложно, как сложно сидеть прямо без целой армады подушек, которые мигрируют по дому вместе с ним – точнее, с Джейсом, который таскает их за Виктором, подкладывая под поясницу и колено везде, где может. Эта категория изменений на удивление дарит кратковременное ощущение нормальности, потому что Джейс бегал с подушками и раньше. Иногда он представляет себе, что проснется утром, потянется рукой к Виктору, а тот переплетет их пальцы, улыбнется едва заметно, и солнце заиграет в его глазах, находя там своего двойника. Виктор встанет на ноги, потянется всем телом долго и со вкусом, без единого признака боли, а затем протянет руки и закружит Джейса в импровизированном танце, где музыкой послужит тишина их спальни. Как раньше уже не будет. Дома запахи бумаги и еды вытесняет химический запах лекарств, и Виктор пьет сиропы и чай с медом как воду, потому что кашель раздражает горло уже на постоянной основе. Джейс обнимает его вечерами осторожно, но крепко, делится теплом, а Виктор греется об него, довольно укладывая голову на плечо и протягивая руки поперек груди. Джейс целует холодные пальцы по одному, прижимает к губам; Виктор жмурится почти по-кошачьи. Время играет не на их стороне, но у дыхательного аппарата понемногу появляются шансы на жизнеспособность, а у Джейса появляются первые робкие ростки надежды. До банкета остается несколько дней, и Джейс усаживает Виктора на колени с просьбой пригласить Ксимену на то время, что он будет занят – потому что невысказанное “я боюсь за тебя” повисает в воздухе вместе с пылью. Виктор думает долго, очевидно хочет запротестовать, но затем сдается и на удивление покладисто соглашается. – Я все расскажу ей сам, – ставит условие только. Джейс согласен. Джейс на все согласен, лишь бы не оставлять Виктора одного. Мама является в гости нагруженная узелками с едой, и если ее и удивляет перемена запаха у них дома, то она никак этого не показывает. Целует в щеку Виктора, крепко обнимает Джейса; комнаты будто оживают с ее появлением, чайник вскипает сам собой, а из шкафчиков достаются числящиеся “парадными” тарелки, которые обычно служат для особых поводов. Джейс ловит взгляд Виктора за спиной у мамы, что хлопочет на кухне. Виктор смотрит на тарелки и выгибает бровь, спрашивая без слов: Сказать маме любимого человека, что умираешь. Чем не повод? Шейный платок на шее вдруг становится удавкой. Джейс целует Виктора на прощание, сжимает тонкие ладони в своих. Виктор шепчет так, чтобы Ксимена не услышала: – Все будет хорошо. Банкет проходит как в тумане. Джейс блестяще проводит презентацию их трудов, улыбается, жмет руки, смеется над несмешными шутками почти убедительно, а в это время все его существо рвется туда, где в гостиной сидят два самых дорогих ему человека. Прощается он впопыхах, сообщает Мел, что у него не терпящие отлагательств дела, и почти бегом спешит по темным улицам, хватая ртом холодный, влажный осенний воздух. Те три часа, что он потратил на званый вечер, кажутся вечностью. Ключи в пальцах дрожат, Джейс роняет связку и чертыхается, уже не понимая, от чего колотится сердце – от бега ли или в панике. Но замок поддается, он распахивает двери, и кажется, что кровь в ушах шумит слишком сильно, потому что дома тихо. Слишком тихо. Путаясь в пальто, Джейс прямо в обуви спотыкается по коридору, к подсвеченному дверному проему гостиной, готовый бежать обратно за врачами, и застывает, впившись пальцами в стену. Ксимена сидит на диване, погруженная в книгу, что держит на коленях. Джейс узнает по обложке старые фрельйордские сказки, те самые, что она читала ему в детстве длинными зимними вечерами под треск огня в очаге. Завидев сына, она поднимает глаза, тут же прикладывает палец к губам – и только тогда Джейс видит свернувшегося рядом с матерью Виктора, что мерно, неглубоко сопит во сне. Ксимена еще раз показывает: не шуми, откладывает книгу на стол, где все еще красуются “парадные” тарелки с остатками домашней выпечки вместе с пустыми кружками, аккуратно встает с дивана и, подтолкнув Джейса, прикрывает дверь гостиной. Проходит на кухню, включает свет. Джейс следует за ней, как привязанный. – Он заснул совсем недавно, тебя все хотел дождаться, – в светлых глазах матери – понимающая грусть. Джейс заторможенно кивает. Все в порядке настолько, насколько может быть в их новой, полной изменений реальности. – Ты принесла сказки из дома? – невпопад спрашивает он. – Не знаю, зачем взяла, – Ксимена мягко улыбается. – Наверное, возрастная сентиментальность. Но Виктору понравилось, пусть у него и было много комментариев по поводу того, как должны работать некоторые механизмы. Об очевидном мама не заговаривает, и за это Джейс ей благодарен. Но этому разговору суждено состояться, так что он возвращается в коридор, снимает обувь, ослабляет узел шейного платка, что все время казался петлей висельника. Реальность тяготеет, тянет плечи вниз, ложась грузом. Теперь, когда и Ксимена знает о том, над чем Виктор шутит, становится в сотни раз тяжелее и одновременно легче. Джейс не хотел взваливать на хрупкие мамины плечи еще и эту ношу, но разделить ее приносит больше облегчения, чем он ожидал. Откуда в руках берется чашка чая, да еще и с вареньем, которого, Джейс точно знает, у них дома не было, он не улавливает. Ксимена бесшумно отодвигает стул, садится напротив. Джейс бездумно смотрит, как на поверхности дымящейся жидкости плавают чаинки, затем поднимает взгляд. – Мам… – как в детстве, слово дерет глотку вместе с подступающим комом, и она тут же оказывается рядом, заключает в объятия и гладит по волосам. Джейс сжимает в руках ткань ее пиджака, стискивает зубы, потому что глаза жжет непролитым горем, которому еще нельзя быть горем, потому что еще есть надежда, потому что Джейс Талис идиот и упрямо отказывается принимать реальность, как она есть, и все это по отдельности, и все это вместе. Ксимена понимает. Понимает и ничего не говорит, не пытается внушить, что все будет хорошо. Джейс не плачет, только задыхается от острого клубка эмоций, что напоминают колючую проволоку и дерут грудь изнутри. Но, отстранившись и разжав пальцы, которые сводит от напряжения, видит, что плачет мама, безмолвно и беззвучно, как плакала она когда-то давно после смерти отца. Слезы расчерчивают ее лицо на до и после, проливаются застарелой болью, падают Джейсу на руки болью новой. В клубок красной нитью вплетается вина. Не нужно было маме знать, нужно было поберечь ее чувства, Талис, какой же ты недоумок. – А вот этого не надо, – Ксимена вытирает щеки тыльной стороной ладони, с благодарным кивком принимает протянутый сыном платок. – Джейс, если нести все на себе, рано или поздно обрушатся даже самые крепкие опоры. Опоры внутри него и так дают трещины, скрепленные лишь метаниями от отчаяния к надежде и любовью Виктора. Джейс отрывисто кивает. Мама права, пусть это и неправильно. Неровные шаги и стук трости за стеной заставляют Ксимену быстрее вытереть все еще блестящие от слез глаза, а Джейса – выпрямиться, схватиться за чашку в попытке изобразить, что все нормально. Заспанный Виктор стучит костяшками по дверной раме, замирает в проходе. В полумраке кухни синяки под его глазами выделяются еще сильнее. – Не помешаю? – Ничуть, – Ксимена предательски шмыгает носом, прячет мокрый платок в карман юбки. – Виктор, прости, мы тебя разбудили? – Нет, все хорошо, – качнув головой, Виктор переводит взгляд на Джейса. – Как банкет? – Без тебя – тоска полная, – честно признается Джейс. О том, что тревога фонила почти непрерывно, заставляя пальцы трястись, и о том, что домой он почти бежал, предпочитает не упоминать. Виктор зябко одергивает домашнюю рубашку, в расстегнутом вороте которой острым росчерком видны ключицы. – Значит, как обычно, – он зевает, прикрыв рот ладонью. Ксимена многозначительно смотрит на Джейса и начинает собираться. Говорит, что время позднее, что ей пора домой и не поддается на уговоры остаться на ночь ни с одной, ни с другой стороны. Цепко ловит Виктора в крепкие объятия, похлопывает по плечам. – Не забывай о еде, мой дорогой, а то совсем прозрачный уже, – укоризна разбавляется искренней заботой в голосе, и Виктор клятвенно обещает начать следить за питанием. Джейс знает, что этого не случится, но вдогонку заверяет маму, что рацион будет расписан. Ксимена кивает, прощается. Стоит двери закрыться за матерью, Виктор берет Джейса за руку, увлекает в спальню, толкает в сторону кровати. Джейс не понимает, что происходит, но послушно снимает жилет, ложится на спину. Виктор садится следом, затем медленно – слишком медленно, судя по раздраженно поджавшимся губам – ложится под бок, приподнимается на локте и смотрит сверху вниз. – Я все ей рассказал, – говорит вполголоса, поглаживая Джейса по груди. – Знаю. – Твоя мама – прекрасная женщина. Если решишь пустить мой прах на украшения, сделай ей тоже что-нибудь. Браслет, например, – Виктор задумчиво постукивает указательным пальцем чуть ниже ключицы. Джейс ловит его руку, подносит к губам, заглядывая в глаза. В лексиконе жестов этот обычно значит я сделаю все, что ты попросишь, но сейчас хочется передать еще и не говори так. Но Джейс оставляет жест как есть. Какое право он имеет склонять Виктора изменить свое мнение? Виктор вздыхает, коротко кашляет. Сводит брови на переносице и наклоняет голову, касаясь губами лба Джейса, бровей, сомкнутых век. Присвист в его дыхании слышен еще более отчетливо, когда их губы встречаются. Разорвав поцелуй спустя несколько долгих мгновений, Виктор укладывает голову Джейсу на грудь поверх сердца, Джейс сразу же обнимает его, делясь теплом. Зарывается носом в темноволосую макушку. Шепот Виктора он слышит только благодаря тому, что в комнате стоит абсолютная, почти звенящая тишина. – Мне страшно, Джейс. На горле вновь смыкается невидимая удавка, Джейс поднимает голову, чтобы сказать что-то, еще не зная точно, что, но Виктор неожиданно сильно давит на грудь раскрытой ладонью, удерживая. Роняя голову на подушку, Джейс смотрит в потолок, трещинка на котором начинает расплываться. – Я знаю, что смерть – наиболее естественное и наименее изученное явление в природе, – продолжает Виктор. – Но я все равно до ужаса боюсь этой неизвестности. Веками ученые бились над тем, чтобы узнать, что же происходит после смерти, и никому не удалось. И я часто думаю об этом. Там вечное лето, или темная бездна, или просто пустота? Или же там нет вообще ничего? Джейс сжимает пальцы на худом плече, прощупывает кости под бледной кожей. Он тоже думал о подобном, давно, когда стоял на краю разрушенной взрывом комнаты, готовясь шагнуть вниз в порыве юношеского максимализма, метался мыслями, страшась неизвестности. Ему доводилось видеть трупы самоубийц, сбросившихся с высоты – не самое приятное зрелище, зачастую каша из перемолотых от удара костей и плоти. Кто-то знакомый из Академии мрачно шутил, что таких убивало не падение с высоты. Их убивала гравитация. – А знаешь, что самое страшное? – Виктор приподнимает голову, сдувает с лица прядь волос. Его глаза блестят почти лихорадочно. – Самое страшное, Джейс, это не то, что я умираю. А то, что существует какая-то часть меня, которая хочет умереть, чтобы узнать, что же там, по ту сторону сознания. Не умирай, хочется начать умолять Джейсу. Не надо, не сейчас, когда у нас может быть вся жизнь впереди, подожди меня, чтобы мы вместе могли узнать, что там по ту сторону. Пожалуйста. Виктор без слов считывает его мольбу, потому что лицо его смягчается, и он снова опускает голову Джейсу на грудь. – Не подумай, что я делаю это назло тебе. Конечно, ты слишком любишь класть свою еду на мои чертежи, но не настолько, чтобы я решил сыграть в ящик. – Я люблю тебя, – шепчет Джейс в потолок. Воля Виктора, когда против него обернулось его собственное тело, ничего уже не решает. Устроившись поудобнее, Виктор коротко кашляет, затем потирается подбородком поверх грудины. – А я – тебя. А я тебя больше. Так, что сделал бы невозможное, чтобы оставить тебя. Так, что перевернул бы мир, науку, что угодно, лишь бы ты был со мной. Но Виктор умирает, и единственный шанс если не спасти, то хотя бы продлить ему жизнь, стоит в углу лаборатории, заваленный чертежами. Четыре. По платку расплывается красное пятно, на которое Виктор смотрит с нетипичным удивлением, переводя дух после приступа кашля, что чуть не свалил его с ног. Отнимает ткань от губ, сворачивает быстро, чтобы Джейс не заметил, и прячет в карман. Джейс замечает. Джейс всегда замечает такое, тренированный последними восемью месяцами. Этот момент служит изменением переломным, потому что до этого кровь у Виктора шла только носом. Сейчас же алые пятна марают тонкие губы, кляксами ложатся на подбородок, и Джейс вдруг роняет гаечный ключ, что с колокольным звоном падает на пол, в два шага оказывается возле Виктора, замирает, не решаясь коснуться. Виктор трет лицо, больше размазывая по нему кровь, чем действительно стирая ее; Джейс перехватывает его руку, протягивает чистый платок. Приносит стакан с водой. Макнув в него ткань, Виктор убирает красноту с губ и челюсти, упорно глядя куда угодно, но не на Джейса. Он кажется фарфоровым, почти прозрачным – ожившее произведение искусства, заведенный часовой механизм, стрелки которого крутятся в обратную сторону. Отложив уже второй подряд испачканный платок, Виктор наконец-то поднимает глаза. Мрачно усмехается: – Теперь, боюсь, портить буду и записи на доске, если не успею ничего подставить. Джейса обдает холодом достаточно, чтобы он машинально повернулся в поисках одеяла. Если холодно ему, то каково Виктору, и пусть зима закончилась, начало весны мерзкое и промозглое, с постоянными дождями, а от дождей у Виктора крутит суставы и колено стреляет чаще, и спина ноет… Холодные пальцы ложатся на ладонь, и лишь тогда Джейс осознает, что холод идет изнутри – в лаборатории тепло, пышет жаром обогреватель, а сложенное одеяло висит на спинке стула. – Джейс, ты побледнел, – замечает Виктор. – Сядь. Ноги не гнутся, и все же Джейс тяжело опускается на стул, и опускает взгляд на мелко-мелко трясущиеся руки. Слова Виктора пахнут кровью, острым металлическим запахом, ни с чего не сравнимым. Облизнув губы, Виктор кривится. – Мерзкий вкус, все-таки. А чего ты ожидал? – хочется заорать Джейсу, стиснуть голову ладонями и как следует приложиться лбом об стол, раз-другой-третий, чтобы выбить из мозгов всю дурь, всю беспомощность, которая накатывает на него дождевыми шквалами, селится напряжением ниже шеи, стягивает мышцы узлами. Но он молчит, сгребает со стола заляпанные кровью платки и кидает их в мусорное ведро, пока Виктор полощет рот водой из стакана, у которой ведь тоже будет металлический привкус, и, доковыляв до раковины, сплевывает. Теория подтверждается, Виктор спрашивает, есть ли в лаборатории что-то сладкое, что может перебить вкус крови во рту, и Джейс качает головой, потому что сладкое закончилось позавчера, а мама еще не навещала их с новой порцией домашней выпечки. Виктор заваривает кофе, ставит чашку на стол громче обычного – и тогда Джейс видит, что и у него руки подрагивают, и здоровая нога тоже. Тем не менее, Виктор снова опускается на табурет, прислоняет трость рядом, сжимает пальцы на кружке и говорит: – Что ж, кофе вполне перебивает вкус. Как думаешь, мне стоит задуматься над тем, чтобы добавлять туда металлическую стружку вместе с сахаром, чтобы восполнять запасы железа в организме? Джанна великая, какой же ты циник. – Как у тебя это выходит? – Джейс вскидывает голову, упирает локти в колени. Сидеть прямо уже не получается; под столом он видит начавшие темнеть красные пятна на брошенных в мусор платках, думает, что нужно снова попросить Виктора записаться к врачу. Покатав во рту кофе, Виктор приподнимает бровь: – Что именно? – Ты знаешь, – Джейс трет лоб ладонью с такой силой, что кожа отзывается болью и наверняка краснеет. – Вот это все. – Если ты о моем позитивном отношении к собственной безвременной кончине, то ничерта у меня не выходит, Джейс, – в голосе прорезается усталость, заостряет мягкие нотки акцента. – Харкаться кровью не входило в мои планы, уж поверь, так что мне еще остается? Забиться в угол и сгнить заживо, утопая в саможалении? Позволить тебе свихнуться окончательно, видя, как твой партнер превращается в живой труп? Пока у меня есть такая роскошь, как чистота сознания, я буду работать, даже если придется запереть тебя дома и заплевать кровью лабораторию, – хрипловатые слова превращаются в удары, хлесткие и точные, они бьют по сознанию не хуже увесистой оплеухи. Джейс вздрагивает, чувствуя почти физическую боль, поднимает взгляд. Губы у Виктора упрямо поджаты, в руке он сжимает уже не чашку, а рукоять трости. Их история – тонкая книга, два года воспоминаний о хорошем и плохом. Только вот последние ее страницы пропитаны химической вонью лекарств, кашлем и отсутствием сил, замараны кровавыми пятнами и черной тоской, что сидит у Джейса под сердцем, пуская щупальца по ребрам. Пропитаны ожиданием, полны выжженой пустоты иссякших надежд. Джейс не знает, как помочь, каким жестом, словом, действием в конце концов, он может обратиться. Кровь на губах Виктора знаменует начало конца, необратимый уже процесс, и они оба это понимают. Как понимают и то, что не успели, не доделали чертов пресловутый дыхательный аппарат, который должен был помочь. Но точка невозврата уже пройдена, и свидетельства тому сиротливо лежат в мусорке поверх скомканной бумаги и той самой металлической стружки. Не зная, что делать, Джейс протягивает руку. Прямо как во сне, Виктор ловит ее, переплетает пальцы. Даже перед лицом неизбежного Виктор сильнее Джейса, потому что его внутренний стержень все еще стоит монолитным обелиском, целеустремленно стремится вверх, тогда как у Джейса внутри все рушится, превращаясь в покрытые пылью обломки. – Прости меня, – сипло говорит Джейс, потому что сказать ему больше нечего. Только вымаливать прощения за собственную слабость там, где он должен был быть сильнее, должен был стать опорой. Виктор подносит их руки к лицу, прижимается впалой щекой к тыльной стороне ладони. – Иди сюда, – мягко просит, и Джейс повинуется, придвигается ближе так, чтобы их лбы соприкоснулись. Этот жест ему знаком, как и его значение – заунский способ без слов выразить то, как тебе дорог человек, высшая степень любви. Виктор всегда бережет его для особых случаев. – Джейс, – зовет Виктор. – Ты не обязан тащить на себе мою болезнь. Я поставил тебе два условия, и ты прекрасно с ними справляешься. Поставлю третье. Пообещай мне, что перестанешь клясть себя за то, что умираю я. Это невозможно. Я не знаю, как жить без тебя. Я бы последовал за тобой, если бы мог, потому что пообещал никогда тебя не бросать, потому что я люблю тебя больше жизни, потому что я эгоист, и я бы сделал из твоего праха чертову брошь и носил бы ее каждый чертов день – – Обещаю, – Джейс вымученно улыбается. Виктор все еще не отпускает его руки, все еще как во сне, и он встает на ноги, тянет Виктора за собой. Натыкается на вопросительный взгляд, но Виктор послушно поднимается следом. Джейс высвобождает пальцы, укладывает одну руку Виктору на талию, берет за другую, чуть кланяясь. Разгадав его намерения, Виктор качает головой, пытается сделать шаг назад. – Джейс, я не могу, не простою… – Доверься мне, – просит Джейс, сжимая тонкие пальцы. Секундная заминка – и Виктор кивает, чуть прикусив губу. Виктор всегда доверял, настолько, что пустил за стены вокруг своей души, пустил в стены своего дома и в свое сердце, позволил себя любить. Придвинувшись ближе, чтобы Виктор мог опереться, Джейс вытягивает руку, делает не шаг даже, минимально покачивается из стороны в сторону в призраке того, что могло было быть танцем. И пусть солнца нет, но глаза Виктора вспыхивают светом, которого хватает с лихвой, несмотря на серое небо за окном. Вместо музыки у них монотонный ритм дождя, что колотится в оконные стекла, вместо солнечного света золотой взгляд Виктора, вместо вечерних костюмов – покрытая пылью рабочая одежда, но Виктор смотрит на Джейса, не отрываясь, и улыбается. Укладывает голову на плечо, щекотно выдыхает в шею, а Джейс касается губами его уха, когда шепчет: – А говорил, что не умеешь танцевать. Фырканье Виктора вполне сходит за убедительный смешок. Теперь ночами Джейсу снится, что Виктор кашляет кровью. Давится ей, захлебываясь, а красное все течет-течет-течет изо рта, из носа, проливается кровавыми слезами по щекам, и крови так много, что она заливает собой все вокруг, течет под ногами, поднимается до лодыжек. Джейс просыпается в холодном поту, шарит по кровати рукой до тех пор, пока не натыкается на теплый бок рядом. Каждый раз задерживает пальцы, ждет два-три вдоха. Не отдает себе отчета в том, что проверяет, жив ли Виктор. Не хочет отдавать отчета. Узнав о кашле с кровью, врач качает головой. На лице у него написано искреннее сочувствие, в противовес иронично приподнятой брови Виктора. Врач не выписывает новых лекарств, все то же самое, только меняет одни обезболивающие на более сильные, стоит только Виктору заикнуться о том, что легкие болят при кашле. Предупреждает, что эти таблетки имеют наркотические составляющие и длинный список побочных эффектов. Услышав о сонливости и помутнении сознания, Виктор наотрез отказывается их принимать, пресекает попытку Джейса вмешаться острым взглядом и направляет его уже на врача. – Оставьте старые. Я не буду принимать то, что превратит меня в овощ раньше времени. Врач не сопротивляется даже для вида. Только предупреждает: – Учтите, что при повторяющихся приступах подобного может понадобиться госпитализация и постоянный присмотр специалистов. Комментарий Виктора едкий и сочится иронией, как сны Джейса сочатся кровью: – Чтобы я не умер в одиночестве? Не переживайте об этом, доктор. Уже на улице Виктор запрокидывает голову, долго смотрит на синее, без единого облака небо – редкость за последние месяцы, в течение которых Пилтовер тонул под свинцовыми облаками и дождем. – Иногда я представляю, что это все не со мной, – голос у него чуть сдавленный, кожа на шее натягивается. – А потом представляю, что после смерти смогу подняться в небо, выше облаков. Посмотреть своими глазами на звезды, за которыми мы следим через телескоп. Засунув руку в карман, он выуживает пузырек с таблетками, вытряхивает на ладонь три вместо двух обычных. Джейс уже даже не морщится, видя, как Виктор глотает их прямо так, без воды, тяжело пропихивая в глотку одну за другой. Прочищает горло, вздыхает. – Хотя, если подумать, ничего там нет. После смерти, я имею в виду, – продолжает он как ни в чем не бывало. Джейс не поддерживает эту тему, позволяя Виктору рассуждать будто бы в одиночку, хотя он и сам склонен верить в это. Душа, перерождение, жизнь после смерти – слишком абстрактные концепции, и ученые никак не могут и не смогут доказать их существование. Потому логичнее всего предположить, что Виктор прав. По ту сторону только небытие. Платки окрашиваются кровью все чаще, Виктор выглядит, как будто уже душа покинула тело, фарфоровый, хрупкий, полупрозрачный. Хотя существование души тоже не доказано, по заявлению Виктора – потому что, если бы она была, я бы ее уже выкашлял, Джейс, я уверен. Они работают над дыхательным аппаратом вместе, но уже без былой спешки. Джейс методично уничтожает в себе последние остатки надежды – он бы и эту разработку не трогал, потому что горькая ироничность ситуации кислотой разъедает изнутри – но Виктор настаивает, заверяя, что подобное сможет совершить прорыв в медицине. Дышит он с каждым днем все тяжелее, делает паузы в предложениях между словами, пьет чай с трудом и редко встает на ноги без крайней необходимости. Его ногами делается Джейс, он перемещается по лаборатории, приносит нужные детали и инструменты, делает кофе, который Виктору запретили из-за давления, но Виктор мастерски игнорирует предписания врачей. Постепенно, кофе тоже исчезает из привычных вещей. Виктору после него становится плохо, он утверждает, что в головокружении и сбитом дыхании виноват вовсе не любимый напиток, но Джейс проводит простую логическую цепочку и мягко, но настойчиво просит Виктора если не прекратить пить его, то хотя бы уменьшить количество. Виктор нехотя, но соглашается. К своему телу он сейчас относится сугубо как к инструменту, который обязан работать, понукаемый разумом; Джейс не может его винить. Дни тают один за другим, утекают сквозь пальцы, и Виктор настаивает, чтобы они работали подольше, чтобы успеть завершить несколько проектов. Вечерами он клюет носом, но упорно и долго что-то пишет в толстую тетрадь. Джейс не спрашивает, что именно. Мама заглядывает в лабораторию два раза в неделю, приносит еду и ставит чай – это превращается в маленькую традицию, Виктор на час отрывается от работы, вовлекается в беседу. Они с Ксименой находят множество общих тем, оживленно дискутируют о чем-то отвлеченном. Мама не перестает повторять, как сильно гордится Виктором, гордится ими обоими, пусть и боится хекстека, даже подает несколько идей – “для простых людей, мой дорогой, таких старых домохозяек, как я” – и Виктор записывает их в ту же самую тетрадь. Джейс вспоминает, как собрал в детстве для матери нехитрый механизм, вытиравший за нее посуду, и Ксимена всплескивает руками. – Он же до сих пор работает! Хотя, я бы не отказалась обновить, – и подмигивает Виктору. Никто из них не говорит ни о его болезни, ни о том, что прошло уже почти девять месяцев с того-самого-дня. Три. Середина весны прокатывается по городу волной теплой погоды, запахом распустившихся растений и резко удлиняющимися днями. Проснувшись утром, Джейс по привычке находит руку Виктора, поворачивается на бок и натыкается на внимательный взгляд. Обычно он может определить, сулит выражение Виктора хороший или плохой день, но сейчас в потускневших было глазах снова играют золотистые искры, и Джейс задается вопросом: не означает ли это начало конца? Обрывает себя сразу же. У них еще есть время. Целых три месяца, больше двух тысяч часов, ни минуты из которых Джейс не намерен потратить зря. – Давай не пойдем на работу сегодня, – опрометчиво предлагает он. Даже сквозь закрытое окно слышно, как вовсю надрываются обрадованные теплом птицы, как гудит улица под напором прохожих, что выбираются из домов погреться. – И чем ты собрался заниматься? – Виктор поворачивается на спину. Не говорит “нет” сразу, и это придает Джейсу уверенности. – Пошли в парк. Я слышал, там открыли кафе под открытым небом. И эклеры, говорят, вкусные. – У Ксимены самые лучшие, – не соглашается Виктор. Тут Джейс поспорить не может, но вворачивает еще один аргумент. – Вот и проверим. А если и правда вкусно, возьму ей тоже, пусть отдохнет от готовки немного. Виктор долго молчит, все еще гипнотизируя взглядом потолок, затем снова поворачивается набок и пихает Джейса в плечо. – Будешь в выходные отрабатывать, – но он соглашается, и Джейс обрадованно целует его в щеку, в родинку на скуле, в кончик носа. Виктор вяло отбивается, больше для вида, чем всерьез, потом сдается и целует в ответ, раскрывает губы, скользя ладонью по лицу, и Джейс давится воздухом и нежностью от почти позабытых ощущений. Отстранившись, Виктор проводит языком по губам и чуть наклоняет голову. Джейс встает с кровати первым, помогает подняться и ему, подает трость и застегивает на худой спине с выступающим хребтом корсет. Раньше Виктор не подпускал его к сложной конструкции, что держала позвоночник на месте, но теперь ему сложно дотягиваться, от усилий сбивается дыхание, и Джейс оказывается посвящен в святую святых, ему доверяется самое личное. В других обстоятельствах Джейс был бы счастлив оказанным доверием, но сейчас он почти хочет, чтобы Виктор снова зашипел на него, махнул рукой – мол, не лезь. Виктор не сопротивляется и не шипит. В последнее время он становится тише, отрешеннее. И так неразговорчивый, он может молчать по несколько часов, погруженный в свои мысли или слишком уставший от работы, чтобы тратить силы на слова. Иногда и вовсе выглядит, что взгляд его направлен вовнутрь, а не на окружающий их мир, но сегодня Виктор выбирается из своей скорлупы, даже не ворчит на размер порции, когда Джейс готовит завтрак и целует его в макушку. Джанна, пусть все дни будут такими. Пусть эти дни никогда не заканчиваются. Ходьба для Виктора тоже превращается в испытание, поэтому до парка они добираются с большими перерывами, благо, на улицах хватает скамеек. Солнце припекает настолько, что даже Виктор расстегивает пальто, а Джейс тихо радуется, что пошел просто в пиджаке. Вокруг снуют люди, которых Виктор провожает долгими взглядами, задерживается на лицах. Чем обусловлен несвойственный ему интерес к прохожим, Джейс не спрашивает. Эклеры действительно оказываются вкусными – Джейс съедает два своих и недоеденную половину Виктора, держит слово и берет для матери тоже. Виктор так задумчиво и молчаливо мешает остывший уже чай маленькой золоченой ложечкой, что Джейс начинает было беспокоиться, что боль снова настигла его, а заветный пузырек с таблетками остался дома, но ложечка откладывается в сторону, а сам Виктор поворачивает голову в сторону, где буйным розовым цветет распустившаяся раньше времени вишня. – Так странно понимать, что в следующем году я больше ее не увижу, – ровно говорит он. – Как и этого кафе, этих людей, ничего вокруг. В принципе, странно сознавать, что количество “никогда больше” увеличивается каждый день. И я никогда не узнаю, какое именно действие выполняю в последний раз. Джейса словно под дых бьет. Мнимое, краткосрочное облегчение, эта игра в нормальность тут же превращается в издевку. Виктор прав, Виктор как всегда прав, а Джейс идиот, растравил невидимую глазу рану, не продумал. Он тянется через стол, накрывает сложенные руки Виктора ладонью. – Вик. Прости меня, я не подумал, не нужно было… – Джейс, ты помнишь третье условие? – обманчиво-спокойный тон. Таким тоном Виктор обычно спрашивал Джейса очевидные вещи под очевидными ошибками в вычислениях. “Джейс, ты помнишь теорию простых чисел?” “Джейс, ты помнишь о соотношениях силы упругости и гравитации?” “Джейс, ты помнишь о…” Джейс все помнит. Условия – лучше остального. Дождавшись его кивка, Виктор удовлетворенно опускает подбородок. – Тогда пойми, что твои самобичевания здесь излишни. Ты устроил нам прекрасный выходной. И я рад, что мы пришли сюда, что я впервые застал, как цветет эта вишня, потому что ни в прошлом, ни в позапрошлом, ни каком-либо другом году никак не попадал. Сердце щемит уже привычно. Джейс в два глотка допивает зеленый чай, берет бумажную коробку с эклерами. Их ждет долгая дорога домой, потому что Виктор устал еще по пути сюда, а обратно идти тяжелее вдвойне. Если бы Джейс мог, он бы отнес его на руках, но на людях – да и в любых других обстоятельствах – Виктор был бы решительно против. Он дышит поверхностно, со ставшим громче присвистом, но улыбается едва уловимо, одним лишь изгибом губ. Этот день можно было бы смело занести в перечень хороших, но сказанные Виктором слова про последние разы крутятся в голове, и сам Джейс невольно задумывается – сколько же из всего того, что они делали вместе, было в последний раз? Неужели это их последняя прогулка? И черт с ней с прогулкой, но когда-то настанет последняя чашка чая, последний завтрак, последнее утро вместе, последний поцелуй, последнее касание. От этого к горлу подступает кисловатая тошнота, оседает на языке. Джейс сглатывает ее, заставляя себя успокоиться. Еще есть время. Дома Джейс помогает Виктору снять пальто, потому что последние несколько сотен метров он уже еле шел, чуть ли не силком усаживает на диван, дает в руки стакан воды и таблетки. Воду Виктор выпить не успевает – его скручивает приступ кашля, что он изо всех сил пытается подавить, цепляется за грудь, прячет лицо в сгибе локтя, но тело вздрагивает от каждого спазма, и кашель лишь усиливается. Стакан выпадает из пальцев, которые Виктор теперь прижимает ко рту; вода вместе со осколками смешивается под ногами, когда Джейс бросается к нему. Виктор хватает ртом воздух, наклоняется вперед. Сплевывает в ладонь слюну вместе с кровью, она медленно течет по пальцам, а капли падают на пол, прямиком на осколки. Едва дыша, Виктор смотрит на испачканную кровью ладонь, затем на свою рубашку, где на локте темнеют несколько алых пятнышек. Только потом – на застывшего Джейса, у которого дрожат руки. Пение птиц за окном превращается вдруг в какофонию надрывных звуков. Уже не заботясь о чистоте рубашки, Виктор вытирает рот рукавом, снова долго сверлит взглядом кровавые потеки. Наконец найдя себе вектор полезного действия, Джейс отмирает, просит его не вставать с дивана. Пошатываясь, идет на кухню за тряпкой, а вернувшись в гостиную обнаруживает на полу испорченную вконец кровью и водой рубашку Виктора, которой тот накрыл осколки. На немой вопрос Виктор пожимает плечами – выступающие под кожей бугры плечевых суставов ходят ходуном вокруг разлета острых ключиц. – Был выбор: пустить ее на тряпки или на платки. Я выбрал первое. Какой жест можно использовать, когда твой партнер на твоих глазах выхаркал почти полстакана крови? Джейс выбирает безопасный. Опускается на колени у лужи на полу, сгребает рубашку вместе со крупными кусками стекла в мокрую кучу. Чертыхается себе под нос, когда один из осколков режет руку, машинально сует кровоточащий палец в рот, и вдруг едва не падает – голова резко идет кругом, красные пятна на воде плывут перед глазами, стекло щерится острыми зубами. Приходится замереть на минуту, чтобы не завалиться прямо поверх останков стакана. Джейс пытается дышать глубоко, прикрывает глаза, чтобы восстановить равновесие, но ловит его только тогда, когда его самого за плечо ловит Виктор. – Все в порядке? – взгляд сверху вниз полон неясной тревоги. – Да, – Джейс выдыхает, злится на себя. Виктор только что чуть не задохнулся, и все равно, все равно беспокоится за Джейса, который даже убраться нормально не в состоянии. Повторяет еще раз, добавляет в голос уверенности, которой не верит и сам. – Да, все хорошо. – Врешь, – хрипло, но категорично заявляет Виктор. Сжимает плечо уже крепче, запускает короткие ногти в кожу. – Иди ко мне. Промедление Джейса ощутимо, потому что ногти впиваются глубже, а Виктор повторяет еще раз, уже с нажимом. – Забудь про уборку и иди сюда. Пожалуйста, Джейс. Пожалуйста добивает окончательно. Джейс бросает и рубашку, и осколки, и лужу, забирается на диван с ногами. Виктор придвигает его к себе, обнимает за шею, и Джейс устраивает голову у него на груди, но не ложится всем весом, боясь причинить боль. В волосы знакомым жестом вплетаются тонкие пальцы; Джейс обхватывает Виктора за пояс, разрываясь между эгоистичным желанием остаться в его руках как можно дольше и поступить правильно, подать Виктору хотя бы плед, чтобы тот не замерз. Но при попытке шевельнуться Виктор сжимает его волосы в пальцах. – Джейс, скажи честно, – вполголоса просит. – Все хорошо? – Ничерта не хорошо, – Джейс зажмуривается, утыкается лицом Виктору в грудь. Слышит частое биение сердца, слышит шершавые звуки где-то рядом с бронхами. Корсет упирается под скулу, шея ноет от неудобного положения, но Джейсу плевать. Он прижимается щекой к бледной, полупрозрачной уже коже, под которой синеватой вязью расходятся вены, целует одну из множества родинок, что рассыпаны по всему телу Виктора. Джейс любит говорить, что Виктор похож на изображение созвездия в негативе — темные отметины на светлом фоне складываются в понятные только ему формы, его выдуманную карту звездного неба. — Мне тоже страшно, Виктор, — признается Джейс. — Страшно, что каждый день может оказаться последним, несмотря на то, что я продолжаю убеждать себя, в том, что время еще есть. Страшно проснуться и понять, что ты лежишь рядом, но не дышишь. Страшно вообразить даже один чертов день в мире, где тебя нет. Виктор наклоняется ниже, хотя Джейс уверен, что это движение отзывается у него болью в спине, касается уха губами. — Прости меня, Джейс. Прошу, прости. Ты не должен был проходить через все это. — Нет, — качает головой Джейс. Щеку задевает жесткий корсет. Он вдыхает через нос, набирает полные легкие знакомого, родного запаха Виктора, в котором смешивается, теряясь под химией лекарств, аромат жасмина. Если бы Джейс мог, он бы закупорил себе легкие, не выдыхал бы, носил бы в себе это крошечную частицу любимого человека. Его гладят по волосам, нежно, осторожно. На этот раз Виктор не противится, когда Джейс чуть отстраняется, выпрямляясь. Смотрит в родное, все еще в потеках засохшей уже крови лицо. Виктор грустно улыбается. — Мне кажется, времени уже не так много. Я чувствую, как мое тело… — запинается, подбирая нужное слово, — разрушается. Джейс берет его руки в свои, гладит тыльные стороны ладоней большими пальцами. В лексиконе жестов это значит ты не один. Пусть внутри у него по ощущениям грудная клетка с грохотом осыпается обломками ребер, это неважно. Снова запнувшись, Виктор трясет головой. — Я хочу выдвинуть последнее условие. Больше не будет. — Что угодно. — Пообещай, что ты будешь со мной до конца. Такого Джейс, захваченный врасплох, не ожидает. Неужели Виктор мог думать иначе, приходит горькая мысль. Но он улыбается, хоть и криво, потому что это условие самое легко выполнимое из всех, что были озвучены за эти месяцы. — Обещаю. Два. За два месяца, пока теплеет за окном, изменения становятся более ощутимыми и заметными, чем за последние полгода. Виктор едва может ходить без одышки, но упорно требует не бросать работу, и гостиная превращается в уменьшенное подобие лаборатории – все свободные поверхности завалены деталями и чертежами, стена делается похожей на лоскутное одеяло, покрытая заметками, схемами на синей бумаге и записями Виктора. Сам Виктор сидит у стола, часами не разгибая спины. Джейс обкладывает его предметами первой необходимости, такими как таблетки, сироп для горла, стакан воды, несколько сложенных стопочкой платков и одиноко стоящей поодаль миской, которую Виктор окрестил “плевательницей”. На спинке стула всегда висит плед, под спиной у Виктора подушки, подложенные Джейсом. Хриплый присвист дыхания становится постоянным фоновым шумом для работы; используя отсутствие надобности двигаться лишний раз, Виктор сидит над своими записями до глубокой ночи, иногда засыпает на них. В такие вечера Джейс относит его в кровать и не спит почти до рассвета, карауля чужой сон. Вдохи и выдохи метрономом отмеряют оставшееся время, и весь мир начинает видеться Джейсу огромными песочными часами. Он знает, что вишня в парке уже отцвела, и тихо молится, чтобы Виктор успел увидеть, как на месте розоватых соцветий нальются соком кислые, дикие ягоды. Та самая тетрадь пополняется все новыми записями, листы в ней заканчиваются, и Виктор вклеивает новые, исписанные его угловатым, резко заваленным вправо почерком. Джейс не спрашивает, что он там пишет. Возможно, наблюдения за тем же самым экспериментом, который все еще проводит над собой, в который Джейс уже не вмешивается. Армада баночек с таблетками уже не пополняется новыми, но знакомые уже лекарства Виктор без зазрения совести мешает между собой. Иногда это дает ему резкие приливы энергии, во время которых глаза его сверкают почти лихорадочным блеском, и Виктор работает на износ. Иногда наоборот, он впадает в сомнамбулизм, вяло реагируя на происходящее. Джейс держится на чистой силе воли, чтобы не начать колотить стены от безысходности. Помогает мама, которая своим неиссякаемым оптимизмом привносит в дом подобие былой непринужденности, когда дни еще не ощущались тикающим часовым механизмом обратного отсчета. Мама сидит с Виктором, отвлекая его от работы, даже берет в руки переливающийся голубым самоцвет – пусть с опаской, но это огромный шаг для нее, всю жизнь сторонившейся магии из страха. Мама делает то, на что Джейс временами не находит в себе сил – создает иллюзию, что у них все хорошо. Постепенно часть домашней лаборатории переезжает в спальню вместе с пресловутой “плевательницей”. Из постели Виктору работать легче, у него меньше болит спина, и не надо горбиться над столом. Джейс делает все возможное, чтобы Виктору было комфортно, вытирает потеки крови с родного лица, когда после приступов кашля у того слишком сильно дрожат руки, чтобы удержать платок. Уговорами убеждает есть хоть что-то, потому что какие-то из лекарств притупляют и так не самый хороший аппетит Виктора. Джейс отправляет Мел и профессору Хеймердингеру письма от него и Виктора, в которых они, договорившись, объясняют ситуацию. Ответы приходят спустя несколько дней с разницей в несколько часов – и если Мел сухо благодарит за извещения и выражает надежду на лучшее, то Хеймердингер пишет целый опус о смысле бытия, заканчивая его ободряющими словами, что вызывают у Виктора усмешку. От откладывает письмо, устало откидывается на подушки, которые Джейс стащил в кровать со всех комнат. – Интересно, каково ему. Жить и не умирать, столетиями наблюдая за тем, как мир вокруг рушится, чтобы создать себя заново. В данный момент Джейса это ни капли не волнует. Но он включается в разговор, потому что за последние недели Виктор может либо работать, либо разговаривать – совмещение этих двух действий чреваты одышкой и последующим приступом кашля с использованием плевательницы. – Наверное, поэтому он и воспринимал нас как несмышленых детей, – задумчиво отвечает он. – Потому что по сравнению с ним мы таковыми и являемся. Виктор усмехается, натягивает одеяло по самую шею. – Хорошо, что я не согласился на госпитализацию, – говорит он в потолок. – Дома хорошо. С тобой хорошо. Джейс берет его за руку, баюкает в своих. Ладонь Виктора кажется призрачной на фоне его рук, на тыльной стороне выступают вены, а на запястье, совсем рядом с жилкой, где бьется пульс, темнеет родинка. Это “хорошо” не продлится долго, но Джейс искренне старается наслаждаться каждым мгновением. Видит Джанна, он старается. Взгляд Виктора на лице почти осязаем, Виктор изучает его черты так, будто видит в первый раз, и Джейсу невольно вспоминается ночь, когда он почти бросился с высоты, раздавленный вмешательством в его исследования. Когда Виктор пресек его намерения емким Не помешаю?, заставив почувствовать себя еще большим идиотом. Когда Джейс впервые по-настоящему посмотрел на Виктора, заглянул в сверкнувшие золотом глаза – и пропал. Как жить без Виктора, он искренне не может представить. Высвободив руку, Виктор касается его щеки кончиками пальцев, скользит по скуле вниз, к покрытому трехдневной щетиной подбородку, обводит большим пальцем линию губ. Очерчивает переносицу, повторяет росчерк шрама на брови, укладывает ладонь на лоб, и Джейс чуть склоняет голову, прикрыв глаза, подставляется под прикосновение. Сомкнутых век нежно касаются подушечки пальцев, чуть приподнимают ресницы. Виктор трогает Джейса за лицо как слепец, изучающий новое прикосновениями впервые. Джейс усилием воли выравнивает дыхание, чтобы сердце щемило хоть чуточку меньше, но безрезультатно. Открыв глаза, он натыкается на полный нежности, понимающий взгляд. Сотканное из острых углов лицо Виктора смягчается, легкая грусть просачивается в морщинки в уголках глаз. Больше всего Джейса пугает именно эта грусть, и смирение, что она влечет за собой. Виктор не боролся изначально, не сопротивлялся болезни, скорее использовал ее как инструмент в своем последнем исследовании. Джейс пытался бороться за двоих – и проиграл. – Все хорошо, – шепчет Виктор. – Все хорошо. Пусть Джейс и не согласен, он не протестует. У него нет права выбирать за Виктора, как ему себя чувствовать. Ему больше нечего предложить, кроме очевидных вещей. Кроме тех вещей, что уже не могут помочь. Тонкая струйка крови стекает на верхнюю губу Виктора, и тот вдруг хрипловато смеется, стирает ее кулаком. – Как всегда, никакой романтики. Джейс, ты не мог бы принести мне те таблетки от давления? Или просто чашку кофе. – Если захочешь, можем на днях сходить в то кафе в парке, – предлагает Джейс. Виктор пожимает плечами. – Хочу. Если получится, – и снова это смирение перед лицом неизбежности, что каждый раз втыкает Джейсу в сердце иголки одну за другой. Он еще не знает, что тот поход в парк действительно был последним. Что в течение жалких двух недель Виктор ослабеет настолько, что даже оторвать голову от подушек станет испытанием для них двоих, а его чистота сознания начнет подводить, все больше унося его в мир грез. Джейс ходит по дому призраком самого себя, старается все делать как можно тише, чтобы не потревожить полудрему, в которую Виктор соскальзывает по несколько раз на дню, теряет сон, сторожа Виктора ночами. Касаться Виктора становится какой-то болезненной потребностью, Джейс старается не выпускать его из виду, достает все возможные жесты молчаливой поддержки из своего лексикона. Когда у Виктора есть силы, он беззлобно ворчит на Джейса за это. Когда сил не хватает, то просто держится за руку, пока Джейс пытается дыханием согреть холодные совсем пальцы. Ксимена навещает их теплым весенним вечером, когда в воздухе висят микроскопические частицы пыльцы и мелкие мошки, обнимает крепко, и Джейс цепляется за нее тоже, потому что мама понимает, что происходит. Понимает, что время на исходе. – Я принесу вишни через пару дней, сынок, как раз дозреть должна, – она хлопает себя по карманам, достает маленькое круглое зеркальце и поправляет прическу. – Спрошу у Виктора, может быть, он предпочтет пирог, – ободряюще сжав его руку, мама проходит в спальню, и Джейс слышит ее самую малость чересчур жизнерадостный тон. Привалившись плечом к дверной раме, Джейс наблюдает, как Ксимена поправляет Виктору подушки, рассказывает о ярмарке, на которой недавно была, спрашивает про пирог с вишней. Виктор слабо улыбается. – От вас, миссис Талис, приму все. – Скажешь тоже, – мама устраивается на стуле возле кровати, выуживает из сумки те самые фрельйордские сказки и раскрывает книгу на заложенной странице. – Совсем забыла, что в прошлый раз мы так и не дочитали. Что думаешь, дорогой? – С удовольствием послушаю, – Виктор опускает голову на подушку, расслабляется. Ксимена подзывает Джейса, указывает на кровать. – И ты садись, что стоять просто так. Устроившись под исхудавшим боком, Джейс находит его пальцы, что Виктор едва заметно сжимает ответным жестом, и голос читающей сказки вслух матери на время отрывает их от реальности, унося в миры, полные богов и чудовищ, монстров и героев. Джейс замечает, что Виктор спит, только спустя время; Ксимена откладывает книгу и мягко улыбается, глядя на него. – Не кори себя за то, чего не сделал, – обращается она к сыну. – Я помню Виктора, когда вы только-только начали встречаться. Уж поверь мне, даже сейчас он куда счастливее. Джейс верит, потому что и он сам обрел свое счастье в Викторе. Счастье, что упрямым воздушным змеем ускользало тонкой ниточкой сквозь пальцы. Просыпается Виктор уже поздно вечером – сейчас время суток для его истощенного организма уже не играет никакой роли, и Джейс резко поднимает голову, выныривая из сморившей полудремы. Шторы в комнате открыты, и Виктора подсвечивают пробивающиеся сквозь оконные стекла лучи света от уличных фонарей, и взгляд у него ясный, с былой остротой и четкостью. Интуиция ли, предчувствие ли подтачивают Джейса изнутри, он не знает. Но почему-то накрывает необъяснимым ощущением, что ничего хорошего это не сулит. – Джейс, – зовет Виктор шепотом, видя, что он не спит. – Я здесь, – также шепотом отзывается тот. Виктор чуть опускает подбородок, словно оборачиваясь внутрь себя, и у Джейса вскипают на глазах горячие слезы, что месяцами он держал в узде. – Я думал оставить тебе записку, – выдыхает Виктор. – Или письмо, или что-то в этом роде. Но потом решил, что это глупо и жестоко было бы с моей стороны. Незачем терзать тебя из могилы, достаточно уже. Джейс порывается что-то сказать, но горло сжимает тугой ком, и он только и может, что кивнуть. Виктор приподнимает руку, Джейс накрывает ее своей, прижимает туда, где бешено колотится обернутое шипами тугой горечи сердце. – Я любил тебя с самого начала, – признается Виктор, повернув голову на подушках. – Хотя нет, не так. Сначала я подумал, что ты законченный идиот, когда увидел, что ты собираешься прыгнуть. Против воли Джейс хмыкает, качая головой. Получается больше похоже на всхлип, но он держится. Держится ради Виктора, не желая омрачать ему вид. – А потом я и вправду влюбился, как глупый школьник, и идиотом считал уже себя, – намек на улыбку изгибает тонкие, бледные губы. – Но с тобой я по-настоящему счастлив, Джейс. Спасибо за то, что выбрал меня. Я люблю тебя. Буду любить и по ту сторону, и во все времена. – Виктор, – выдыхает Джейс, чувствуя, как горечь предательски проливается по щекам. Виктор тянется, смахивает слезы, что отражением застывают в его собственных глазах. – Может, где-то существует реальность, где мне удастся дожить с тобой до старости и портить тебе нервы своим брюзжанием. Где мы уедем из Пилтовера и построим дом в лесу, у ручья. Или маленький завод. Или… – Виктор коротко кашляет, с усилием сглатывает. – Как бы то ни было, в этой реальности я очень счастлив, что мог быть с тобой. – Ты все еще со мной, – протестует Джейс, зло вытирает глаза, потому что все плывет, и голос у него хриплый и низкий, а по щекам все никак не перестают бежать горячие слезы. Срываются с подбородка, падают на постель темными пятнами и впитываются в светлую наволочку. – Это ты со мной, – Виктор протягивает руку, и Джейс тут же обнимает его, прижимается щекой к макушке, словно может удержать. – И ты… ты выполнил все условия, Джейс. Спасибо. Джейс отрывисто кивает, зарываясь лицом в темные волосы. Реальность неумолимо идет фантомными трещинами, и вдруг он резко ощущает едкую волну злости. Это несправедливо. Несправедливо, потому что еще два месяца, целых два месяца, почему сейчас, почему так… – Все хорошо, – повторяет в очередной раз Виктор, расслабляясь в его руках. – Я тебя люблю, – сипло говорит Джейс так, будто это может что-то изменить. – А я тебя – больше, – Виктор устало прикрывает глаза. – Не уходи, хорошо? – Обещаю, – сдавленно клянется Джейс. Кивнув, Виктор сворачивается в его руках, укладывает руку на сердце, притирается лбом повыше ключицы. Джейс запрещает себе дрожать, но тело все равно подрагивает бесконтрольно, хотя Виктору это не мешает – он посапывает с хрипотцой, худая грудь мерно вздымается и опадает. Джейс считает его вдохи в обратном порядке от восьми тысяч семисот шестидесяти, по количеству часов, что изначально должны были быть отведены им. Почему-то ему кажется, что не успеет досчитать до нуля. Просыпается Джейс рывком, вскидывает голову, когда прямо в глаза попадает луч солнца сквозь все еще незашторенные окна. Первым, что его накрывает, становится страх – неужели не сдержал обещания, поддался сну, сморенный истощенным от горечи сознанием, что самовольно заставило его заснуть во время обратного отсчета, которым он, наоборот, пытался удержать себя в бодрствовании. Но самого страшного не случилось, Джейс понимает это сразу, потому что Виктор приподнимает подбородок, сонно щурится, глядя на него. Взгляд хоть и слегка плывет, но вполне осмысленный, с толикой столь свойственного Виктору утреннего недовольства, что обычно решалось чашкой кофе покрепче. Нельзя испытывать столько облегчения, сколько испытывает Джейс. Подавшись вперед, он целует Виктора в наморщенный лоб, тот в ответ прячет лицо у Джейса на груди — они так и лежат в обнимку, обвившись вокруг друг друга, словно кошки. — Ты колешься, — ворчливо сообщает Виктор, затем скребет Джейса по майке и приподнимается на локтях. — Могу я рассчитывать на завтрак? Джейс непонимающе моргает раз, другой. Виктор, который просит завтрак, несомненно вписывается в ряд изменений, но сейчас Джейсу уже боязно причислять его к хорошим или плохим. Но приготовить он не отказывается — как можно — и, оставив еще один поцелуй на щеке Виктора, сползает с кровати. — Составишь мне компанию? — спрашивает Джейс. Виктор думает недолго, затем качает головой. Глаза у него ясные, но задумчивые. — Полежу еще немного, если ты не против. — Не против, — Джейс поправляет ему одеяло, открывает окно, чтобы проветрить комнату. Утреннюю дозу лекарств он принесет Виктору позже, после еды, чтобы не раздражать и так работающий на износ желудок. Завтрак Джейс готовит с душой, даже насвистывает, чего не делал уже много месяцев, потому что этот день вполне попадает под категорию хороших, пусть он и только начался. Болезнь Виктора научила его, максималиста по жизни, радоваться самым крошечным мелочам. Такое маленькое событие, как просьба Виктора приготовить еду, становится в ряд микроскопических радостей, что Джейс ревностно собирает одну за другой, складывает в персональную коллекцию и сторожит зорко, словно дракон из старых маминых сказок. Мама обещала принести свежей вишни, на что Джейс очень рассчитывает, потому что тогда вполне может случиться еще один хороший день, в особенности если Виктора не будет тошнить от ядреного набора лекарств. Под руками греется сковорода; Джейс, подумав, решает приготовить оладьи, которые Виктор любит — любил раньше, до того, как выработал в себе индифферентность к еде. Займет больше времени, но Джейс дает его себе, зная, что Виктору понравится. Пусть он и ворчит, но ему в принципе нравится джейсова стряпня, несмотря на то, что мама нередко балует их своими кулинарными изысками. Он накрывает на стол, подумав, достает те самые «парадные» тарелки, которые в последний раз видели свет, когда Ксимена узнала о болезни Виктора, а сам Джейс вырвался на банкет. Жизнь научила его радоваться мелочам, а потому, вкусный завтрак с любимым человеком вполне пойдет за достойный повод. Джейс моет руки, зачем-то приглаживает волосы. Ощущение в груди чем-то схоже с их первым с Виктором свиданием, когда Джейс десять раз перевязал шейный платок, чтобы в итоге Виктор взял дело в свои руки, перемерил пять разных пиджаков, чтобы от смущения вспотеть и скинуть его, вылил на себя слишком много парфюма, чтобы Виктор при встрече смешно чихнул и озадаченно огляделся в поисках того, на что у него могла бы быть аллергия. Он проходит по коридору, сворачивает в спальню и замирает в дверях. Виктор спит, повернувшись к нему спиной, свернувшись калачиком — столь редкое явление, потому что эта поза ему труднодоступна из-за спины и колена, что он не может толком подтянуть к груди. Джейс позволяет себе полюбоваться исподтишка, гладит одним взглядом выступающие шейные позвонки под кромкой в беспорядке разметавшихся по подушке темных волос, на удобно устроенную раскрытую ладонь, которую так хочется прижать к губам. Он бы оставил Виктора спать, но завтрак остывает на столе, поэтому Джейс бесшумно проходит в комнату, садится на край кровати. Мягко трогает Виктора за плечо. — Виктор, просыпайся, завтрак готов. Я сделал оладьи, твои любимые. Виктор не отвечает, даже пальцами не дергает, и Джейс прячет улыбку. И надо было ему так долго провозиться на кухне, чтобы Виктор так крепко уснул — хотя в этом нет ничего удивительного, потому что спит Виктор много, компенсируя быстро расходуемые ресурсы организма. Джейс зовёт снова, на этот раз надавливает на плечо чуть сильнее, старается не заострять внимания на костях, что отчетливо прощупываются под кожей. — Виктор, ну же. Просыпайся. Он трясет еще сильнее, не находя ответа. Рука каменеет; Джейс глубоко вздыхает, перегибается через плечо Виктора, чтобы заглянуть в лицо сверху вниз, поймать спокойное, расслабленное выражение. — Виктор, вставай, — повторяет Джейс упрямо. Виктор не отвечает, не отзывается. Длинные темные ресницы не трепещут, как всегда бывало, когда он просыпался, брови не складываются недовольно на переносице, стоило вырвать его из царства сна. — Виктор. Запоздало Джейс понимает, что в спальне слишком тихо. Что нет того самого шелеста дыхания Виктора, что преследовало их призраком на протяжении последних шести месяцев. Что Виктор тихий, спокойный, и слишком неподвижный. Джейс все трясет его за плечо, налегая грудью на повернутую к нему спину, потому что он уверен, что это все не по-настоящему, что Виктор сейчас проснется, улыбнется довольно и широко, погладит его по перепуганному лицу, смеясь. Джейс, ты что, всерьез решил, что я умер? Даже поспать как следует нельзя в этом доме. Джейс заглядывает в неподвижное лицо, проводит кончиками пальцев по высоким скулам, по сомкнутым векам, продолжая звать Виктора. Виктора, чья худая грудная клетка уже не поднимается и не опускается в неровном ритме, чьи губы уже не улыбаются, а рука не отмахивается от прикосновений Джейса. Голос срывается. Джейс ложится на неподвижное тело человека, которого любил — любит — больше самой жизни, и выдыхает прерывисто, потому что его колотит дрожью. Он гладит Виктора по рукам, плечам, груди, линии челюсти. Виктор не шевелится, хотя уже должен был бы, он всегда ворчал, когда Джейс налегал на него всем весом, беззлобно жалуясь на то, что Джейс тяжелый, от него жарко, и вообще — Уткнувшись лбом в предплечье Виктора, Джейс сжимает челюсти так, что попавшая между зубами внутренняя сторона щеки лопается и кровоточит, наполняя рот металлическим вкусом крови. На секунду понимает: вот что Виктор чувствовал, когда кашлял, когда сплевывал красную слюну в платок или в ту самую плевательницу. Плевательницу, что сейчас сиротливо стоит на комоде у кровати на расстоянии вытянутой руки того, кому она уже больше не понадобится. Джейс все гладит Виктора по рукам, но уже не зовёт. Внутри пусто и тихо-тихо, совсем как в их залитой солнцем спальне, и его вдруг разбирает злость. Почему сейчас, почему в такой прекрасный солнечный день, когда он бы с удовольствием вытащил Виктора если не на улицу, то хотя бы на балкон, накрыл бы колени пледом и сел рядом, глядя, как тот греется?.. Джейс сжимает в кулаке рубашку Виктора, не открывая глаз. Виктор не дышит. Джейс не дышит тоже. Сколько проходит времени, он не знает. Знает только, что на ватных ногах поднимает-таки себя с кровати, уходит в гостиную и, не выдержав, падает на диван. Трет лицо руками, уронив его в ладони, а под ребрами рушится с оглушительным треском что-то очень, очень для него важное. Убеждать себя в том, что происходящее нереально, уже не выходит. Виктор лежит в спальне, свернувшись уютно на своей стороне кровати, и он уже не дождется Джейса с завтраком в постель. Уже не улыбнется одними глазами в благодарность, как умеет только он, освещая золотыми глазами комнату не хуже весеннего солнца. Не поест принесенный мамой вишневый пирог и не послушает сказки, что мама читает негромким, вдумчивым голосом. Не поворчит на Джейса за излишнюю, по его мнению, заботу, не уткнется в свои записи. За окном синеет небо, посреди которого ярким пятном висит солнце. И ни единого облака, прямо как в тот день, когда они сидели в парке, ели эклеры и смотрели на вишню в цвету. Ноль. Джейс существует на автопилоте — он что-то делает, с кем-то разговаривает, кивает кому-то понимающе в ответ на сочувствие. Он подписывает бумаги, потому что у Виктора было завещание, он проветривает комнату и прибирается, снимает со стены их заметки и складывает аккуратными стопками. Он мягко отказывается от поддержки мамы, что спрашивает, не стоит ли ей временно перебраться к нему или ему к ней, чтобы не оставаться в одиночестве. Джейс хочет быть в одиночестве. Он перемещается по дому бесшумно, сам не зная почему. Может быть потому, что уже неделю спит на диване, не находя в себе сил не то что навести там порядок, а просто зайти в опустевшую комнату, потому что при виде так и оставленной у кровати миски у него сразу подступила горькая тошнота к горлу, и Джейс трусливо сбежал. Может быть потому, что он выдержал похороны с каменным лицом, не проронив ни слезинки, потому что слез не было. Не шли, не идут и сейчас, когда Джейс перекладывает вещи, носящие на себе отпечаток их владельца. Журналы, записи, приклеенные к стене в гостиной заметки, чертежи и детали, что Виктор крутил в руках в те дни, когда не выкручивал себе волосы с правой стороны, погруженный в размышления. Подумать только, как сильно мир может осиротеть без одного человека. Пилтовер не скорбит по Виктору, потому что лицом прогресса всегда был Джейс — именно его улыбка красуется на всех плакатах, на всех банкетах, на всех чертовых пресловутых презентациях хекстека, а Виктор оставался в его тени, как сильно бы Джейс ни старался, продвигая своего партнера в глазах общественности. На похоронах, где урну с прахом ставят в аккуратную мраморную ячейку, Джейс вспоминает шутки Виктора о том, что человеческий прах можно переработать в бриллианты. Совершенно не к месту губы сами собой растягиваются в кривую улыбку, и Джейс опускает голову, ловя на себе вопросительный взгляд матери. Он уверен в том, что весь Пилтовер явился бы на кладбище, срази самого Джейса безвременная кончина. На похоронах Виктора народу очень мало. Джейс кивает Мел, принимает сочувствие от профессора, даже находит в себе силы подбодрить беспрерывно плачущую Скай, что никак не может оторвать от глаз платок. За левым плечом у него стоит мама, чьи щеки блестят от слез, но мама держится стойко, даже подбадривает самого Джейса, который в этом совершенно не нуждается. Не сейчас. Потому что сейчас он просто опустошен до крайности, он не в состоянии ни говорить, ни функционировать, ни работать. С подачи Мел Совет оставляет его в покое — но это только вопрос времени перед тем, как эти толстосумы снова начнут давить сверху, требуя все новых разработок. Джейс не хочет видеть их лиц, не хочет представлять ничего нового, наоборот, его одолевает жгучее желание спрятать хекстек от всех, закрыть как проект, оставив наследием Виктора. Он долго смотрит на чертежи ночами, где черным по белому красуются надписи. Виктор и Джейс Талис. Звучит так, будто у них одна фамилия на двоих, и Джейсу от этого делается еще горше, потому что он все-таки законченный идиот. Он хотел сделать Виктору предложение, но все откладывал и откладывал, надеясь на лучшее, а в последние месяцы молчаливо готовясь к худшему. Надежда стала его злейшим врагом, и Джейс со злостью сминает чертежи, отшвыривает скомканную бумагу в угол. Весь смысл хекстека заключался в том, что это была мечта, разделенная на двоих. Какой в ней смысл, когда Джейс остался один? Он добирается до толстой, полных неровно вклеенных листов тетради Виктора поздним вечером, предчувствуя еще одну длинную, бессонную ночь. После похорон Джейс почти перестал спать, бесцельно сидя на диване, и сверлил глазами мелкую трещинку на стене, представляя, как она становится все шире, превращаясь в черную пропасть, что милосердно сомкнется на нем, поглотит и утащит в вечное темное ничто, где нет этой боли, которая беспрерывно тянет его под рёбра мясницкими крюками, и нет той тоски, которая гранитной плитой прибивает плечи к земле. Где нет ничего. Как говорил Виктор, полное небытие. Джейс невольно задумывается, как все сложилось бы, шагни он сквозь пролом в стене в ту роковую ночь. Когда он испытывал схожие ощущения, как сейчас — то же опустошение, безысходность замешанную на безнадежности, и полный, беспросветный мрак вместо светлого будущего, что он, полный юношеского максимализма, себе навоображал. Только сейчас Джейс полностью отдает себе отчет в том, что тогда он был идиотом. Идиотом он и остался, просто с той разницей, что сейчас он действительно осознает, что не может вообразить себе вообще никакое будущее. Он как опустевший дом, как их темная, уже начавшая пахнуть затхлостью спальня, где много дней уже он не открывал ни окна, ни занавески. Не поправлял Джейс и постели, где в скомканном одеяле еще можно угадать очертания тела Виктора, его уютно-свернутой позы. Он по-дурацки злится и на Виктора, и на себя, и на целый мир, потому что таким одиноким он себя не чувствовал никогда в жизни, и пусть Джейс гребанный эгоист, пусть его линчуют за это на базарной площади, но он злится. Потому что злость выносить легче, чем ту темную, глухую и всепоглощающую скорбь, что душит его вечерами. Потому что о смерти Виктора хочется трубить отовсюду, объявить этот день национальным трауром и заставить всех вывесить черные флаги и завесить окна в честь Виктора, который сделал так много для этого неблагодарного в сущности города, которому всегда и всего было мало. От гнетущей пустоты не спасает ничего. Джейс часами листает сухие, емкие записи Виктора, пока не натыкается в середине тетради на ряды строчек о его состоянии – он на полном серьезе делал заметки, описывая действия лекарств, их химический состав и комбинации, приводящие к одному или другому исходу. Некоторые комбинации обведены по несколько раз с пометками “повторить”, некоторые перечеркнуты. Рядом с записями находятся схематичные изображения дыхательного аппарата, что они так и не довели до ума, расчеты, сила подачи воздуха и там же – кузнечные мехи, что вдохновили Джейса на идею. Под схемами большими, жирно обведенными буквами значится: Закончить обязательно – слова подчеркиваются несколькими резкими линиями, по которым Джейс проводит кончиками пальцев. Виктор хотел оставить после себя такое наследие, которое вошло бы в историю, но хекстек навсегда связан будет в мыслях людей с именем Джейса – и Виктор подарил ему это, ступив в тень, пусть его вклад был ничуть не меньше, а временами даже больше. Виктор являл собой внимательность к деталям и усидчивость, которых самому Джейсу не хватало; он умел цепко всматриваться в любые расчеты и виртуозно находить недочеты там, где подхваченный приступом творческого вдохновения Джейс уже готов был сразу бежать в кузницу или за деталями, чтобы начинать сборку. Виктор олицетворял собой то, чего Джейс не находил в самом себе. Найдя друг друга, притершись характерами, как бы это ни было трудно, они обрели спокойную уверенность каждый по-своему. И вот теперь эта уверенность обрушилась на его разбитое сердце, погребая его под обломками, что с каждым днем наваливались все сильнее. Все говорили, что время лечит, но Джейс не мог себе представить, сколько его может понадобиться, чтобы кровоточащая пустота в душе закрылась. Не мог он представить и того, на сколько хватит его самого. В лабораторию он тоже приходит на автопилоте, бесцельно бродя по городу и вдыхая пахнущий озоном весенний воздух. Облака наконец-то сгущаются, солнце, что так бесстыже светило все эти полные горечи дни, скрывается за ними, и где-то вдалеке доносятся раскаты грома. Никем не замеченный, Джейс поднимается по лестнице, открывает дверь. Руки у него уже не дрожат, потому что после опустошения не остается сил и на это – он толкает створки и делает шаг будто бы в бездну. Но пол встречает его спокойной надежностью, и скорбная надежда Джейса провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, раздробить себя на атомы, в конце-концов, исчезает так же быстро, как появляется. Воздух в лаборатории спертый, поверхности покрыты тонким слоем пыли. Возле табурета Виктора стоит забытая кружка с чаем, что успел высохнуть и прикипеть к белым стенкам почти черной накипью. Джейс смотрит на опустевший табурет Виктора, не мигая. Ему вдруг мерещится перемежаемый постукиванием трости звук неровных шагов, и накрывает фантомной уверенностью в том, что Виктор сейчас распахнет двери, прошествует на свое законное место и устало вытянет ноги, в который раз сетуя на бесконечные лестницы. Остов дыхательного аппарата в углу красноречиво намекает, что этого не случится. Джейс вспоминает любимую теорию Виктора о том, что существует бесконечное количество временных ветвей и пространственных вероятностей. Следуя этой теории, существует вероятность, что где-то в параллельном мире им удалось собрать-таки этот аппарат и спасти Виктора. Но в этой временной ветке Джейс опоздал. Не спас и не укрыл, хотя, казалось бы, какое может быть спасение от неизбежной смерти? Несколько лет назад Джейс балансировал на краю пустоты, совершив выбор окончить жизнь, пресловутый выбор, которого у Виктора не было. А Виктор хотел жить, и Джейс хотел жить вместе с ним. Сейчас он не хочет уже ничего. Смахнув ладонью пыль с каркаса дыхательного аппарата, Джейс вспоминает подчеркнутую строку в записях Виктора. Закончить обязательно. Даже перед лицом неизбежного тот пытался помочь людям, оставить после себя что-то, что изменит мир к лучшему, хотя бы малую его часть. Закатав рукава, Джейс воссоздает перед глазами схемы и расчеты – спасибо фотографической памяти – и берется за работу. Это его долг перед Виктором, закончить устройство. Вкупе с исследованиями воздействия лекарств, Виктор руками Джейса сможет помочь. Пусть и с другой стороны. Он сидит за работой без перерывов на еду и сон, которому поддается только в крайнем случае, спускается в кузницу несколько раз, и везде его преследует фантомный образ Виктора, что иногда одобрительно кивает, а иногда показывает пальцем на доску, и Джейс исправляет ошибки, прекрасно зная, что Виктора здесь нет, но он все еще помогает, созданный его воспаленным сознанием. Джейс намеренно не использует в работе хекстек, пересчитывает почти все заново, полагаясь на эквивалент небольшого мотора, что они разработали несколькими годами ранее. Он знает, что Виктор хотел бы, чтобы нечто столь важное могло вместить в себя и хекстек, их самое большое детище, но не может себя заставить. Когда моторчик оживает в руках, фантомный Виктор у стола дарит ему такую же фантомную улыбку. – Ты сделал это, Джейс, – говорят тонкие губы. Джейс вытирает с лица грязь ладонью, больше размазывая ее, и запускает механизм. Аппарат отзывается низким гудением, миниатюрные мехи качают воздух, подавая его через прикрепленные трубки. Это устройство сможет дышать за человека, пусть не полностью, но в будущем – в будущем, возможно. Теперь же работа Джейса закончена. Он тяжело выдыхает, откидывается на спинку стула. Опустошение в груди никуда не девается, как и черная, давящая скорбь, но ему становится самую малость легче. Джейс не давал Виктору обещания довести дыхательный аппарат до ума, но ему это удается, и фантомный Виктор доволен им, он укладывает ладони Джейсу на плечи, а подбородок на макушку. Подавив желание погладить его руки, Джейс напоминает себе, что Виктора здесь нет. Что Виктор умер месяц с лишним назад, и скоро ровно год, как он объявил ту-самую-новость. Рывком встав так, что стул заваливается назад, Джейс подходит к дивану, в углу которого все также лежит аккуратно свернутое одеяло. Он осторожно расправляет его, прижимает к лицу. Запах Виктора, что пропитал ткань, никуда не делся, он ощутим так четко, будто это руки самого Виктора осторожно касаются носа и щек. За окном громыхает очередная гроза, тугие струи дождя монотонно бьют в стекло. Джейс оборачивает одеяло вокруг плеч, вдыхая родной запах, и медленно ложится на бок, подтягивает ноги. Неосознанно копирует последнюю позу Виктора, ту, в которой нашел его, и возносит короткую просьбу-мольбу. Джанна, если ты есть, забери меня тоже. Забери, пожалуйста, потому что я больше так не могу. По окнам стекают холодные капли дождя, и у Джейса по щекам текут такие же капли, впитываясь в синюю, теплую ткань. Все записи Виктора касательно болезни вкупе с дыхательным аппаратом оказываются у его лечащего врача на следующий день. Завидев устройство, врач хватается за сердце. – Мистер Талис, это же революционная технология! С ней нам удасться спасти столько жизней, вы не представляете… – его лицо резко омрачается, плечи опускаются под весом слов. – Но у клиники нет средств, чтобы выкупить патент, – с грустью заканчивает он. Джейс качает головой. – Никаких средств не нужно. Принесите нужные бумаги, я все подпишу, – и под шок в глазах врача добавляет. – Мне нужно только одно: чтобы все знали, что разработка принадлежала Виктору. И дарственную клинике оформите тоже от него. Врач смотрит на него долгим, пронизанным сочувствием взглядом, но Джейсу не нужно сочувствие, ему хочется домой, в безопасность, где он снова может не скрывать того, что скорбь выедает ему все потроха. Это последний пункт в небольшом-то в принципе списке дел, что он составил себе. Бумаги на столе оказываются быстрее, чем ожидалось – врач спешит так, будто боится, что Джейс передумает, но тот не глядя ставит несколько подписей и прощается под заверения, что “аппарат Виктора” перевернет подход к лечению легочных заболеваний. Уже дома, промокнув насквозь из-за ливня, что идет уже несколько дней кряду, Джейс открывает шкафчик в ванной, осматривает пузырьки с таблетками. Он не трогал их, как не трогал и вещи самого Виктора, оставив все так, как есть. Зубная щетка все также стоит рядом с его, шампунь с экстрактом жасмина ютится на полке в душе. Зачем трогать что-либо, если весь дом пропитан незримыми следами, присутствием Виктора, что впиталось в стены, оставило отпечаток на всем, что они сделали вместе. Без Виктора Джейс чувствует так, будто у него вырезали что-то жизненно важное, вставили вместо этого кое-как работающий механизм и отпустили восвояси. Мокрые волосы липнут к лицу; Джейс пятерней зачесывает их назад, фоном замечая, что по нему плачет цирюльня, но собственный внешний вид, уже растерявший последние остатки лоска, его совершенно не волнует. Не волнует и промокшая одежда, что неприятно облепляет тело, но негромкий, почти робкий стук в дверь почему-то заставляет пошатнуться, бросаясь к замку. На пороге мама стряхивает капли дождя с зонта, несмело улыбается. – Я знаю, что ты был занят на работе, сынок, но решила проведать, – вручив ему зонт, мама снимает тонкое пальто, вешает его на спинку стула, когда по привычке сразу проходит на кухню. Джейс следует за ней на том же автоматизме, порывается поставить чайник, но мама мягко, но уверенно усаживает его за стол. На ее лице прибавляется новых морщинок, движения чуть более скованные, как будто Ксимену беспокоит что-то, и она старается лишний раз не тревожить больное место. Наука не может доказать существование этого, но Джейс почти уверен, что оно называется душа. Мама садится напротив, складывает руки на столе. От участия в ее глазах Джейсу на миг становится не по себе, и сразу следом он чувствует острый укол совести – мама искренне переживает за него, осунувшегося и потерявшего себя. Что с этим делать, Джейс не знает. Ксимена пробует его разговорить на отвлеченные темы, спрашивает про работу, но безуспешно – Джейс не находит сил отвечать не односложно, и их диалог становится все более односторонним. Заметив это, Ксимена тянется через стол, накрывает его запястье ладонью. Джейс опускает глаза, замечает выпирающие под кожей косточки, узловатые, начавшие выделяться суставы, едва заметную россыпь пигментных пятнышек. – Я тоже по нему скучаю, сынок, – мягко говорит мама, и ее слова падают в сосущую пустоту у него в груди. Джейс бы и рад отмахнуться, но фантом Виктора снова появляется перед глазами; он вспоминает, как они втроем сидели за этим столом, уплетая мамину выпечку, и как пах крепкий кофе, который Виктор и Ксимена пили с одинаковым удовольствием. Этот кофе так и покоится в одном из шкафчиков, Джейс его не трогал все это время, но сейчас он поднимается на ноги, достает жестяную банку и протягивает маме. – Возьми. Это любимый кофе Виктора, я помню, что он и тебе нравится. На секунду глаза Ксимены наполняются слезами, быстро и мгновенно, пусть она тут же смаргивает их. Прячет банку в сумку, благодарно кивает. – Да, хороший кофе. Крепкий, к десерту самое то. Джейс видит, что мама хочет поговорить совершенно не про кофе и не про погоду, на которую у нее определенно крутит суставы. У нее в глазах застывает что-то, что Джейс уже видел на похоронах Виктора, когда он стоял истуканом, вперив невидящий взгляд в одну точку. Мама ждала, что он сделает хоть что-то, чтобы выплеснуть свое горе – разобьет в кровь кулаки, колотя стену, согнется от раздирающих грудь рыданий, сорвет голосовые связки в протяжном, полном боли крике. Хоть что-то. Джейс не делает ничего. У него нет слез, крика или желания колотить стены. У него внутри пусто и тихо-тихо. Так тихо, что даже маме не удается достучаться до него, вывести на эмоции, заставить вскрыть этот нарыв и выпустить скорбь наружу. Если о своей любви Джейсу хотелось трезвонить на весь мир, то скорбь свою он носит, замыкая на себе, как цепь электродов. Каждая мысль о Викторе, каждое воспоминание – разряд. Мама не задерживается надолго, видя, как Джейс не расположен к беседе. Но объятия ее крепкие, надежные, закрывающие от всего мира, и Джейс позволяет себе спрятаться в маминых руках на несколько мгновений, как в детстве, даром, что он давно перерос ее. Похлопывая его по спине, Ксимена вполголоса говорит ему: – Что бы ни случилось, я очень тебя люблю, сынок. Люблю и горжусь. – Я тоже тебя люблю, мам, – дыхание встает поперек горла неприятно и резко. Искренняя забота матери колет под сердцем, ведь она тоже скорбит и тоже переживает, но пустота проглатывает этот укол, возвращая безопасную, отрешенную безысходность. Так легче, думается Джейсу. Он не сидит у плиты с именем Виктора, не приносит цветы в колумбарий. Не хочет думать о том, что тело любимого человека – живое, дышащее, трепетное тело – превратилось в горсть праха, что покоится в хранилище. Зачем, когда есть их дом, где каждый уголок пропитан воспоминаниями так, что впору его превратить в альков памяти. Ночи Джейс проводит без сна, перебирает бумаги бесцельно. Он не может больше работать, не хочет есть, не хочет выходить из комнаты. Пустота из груди перебирается в комнаты, занимает свободное место, разрастается медленно, но неумолимо. Джейс вспоминает, как они с Виктором следили за созвездиями через огромный телескоп в астрономической башне Академии, и пробирается туда в один из вечеров. Смерть Виктора ничего не изменила – телескоп все так же стоит на месте, уперевшись огромной линзой в чернильное, усыпанное звездами небо, и Джейс невольно вспоминает спину Виктора, на которой рисовал из родинок свои собственные, только ему знакомые созвездия. Заглядывает в телескоп, рассматривая небесные тела, гиганты из газа и твердой материи. Может, Виктор теперь обитает там? Запертый в хрупком теле, разумом он из раза в раз пытался объять необъятное, заглянуть в самые потаенные уголки вселенной. Подойдя к ограждению на самом краю башни, Джейс смотрит вниз. Перегибается через тонкие перила и морщится от ветра, что сразу выбивает на глазах слезы. Вспоминается та самая ночь в разрушенной взрывом квартире, где он устроил себе нелегальную лабораторию. Ночь, когда безысходность точно так же подтолкнула его к краю. Кривая усмешка вытягивает губы, Джейс качает головой. Знал бы он тогда, что такое настоящая безысходность. Ограждение держится на простом засове, даже без замка – студентам настрого воспрещается находиться в башне без надзора преподавателей, а купол должен закрываться в непогоду, потому под дулом телескопа открывается узкий проход в никуда. Под ногами переливается огнями Пилтовер, жадный, тщеславный и прожорливый город, которому Виктор руками Джейса оставил последний подарок. Джейс смотрит на яркие точки внизу и понимает, что ему уже нечего дать этому городу. У него не осталось ничего. В прошлый раз было так же. Он не планировал заранее, не заботился проникновенными письмами, полными объяснений и распоряжений – просто подошел, встав на краю, подставил лицо порывам ветра. В прошлый раз ему помешали, мягкий голос вырвал из наваждения, заставил пошатнуться, отчего Джейс едва не упал. Сейчас мешать некому – башня пуста, и компанию ему составляет лишь круглый диск Луны, которую они с Виктором изучали, толкаясь плечами у телескопа. Смотрит ли Виктор на него сейчас? Стал бы он вмешиваться, зная, что у Джейса в душе лишь непроглядный, беспросветный мрак? Джейс не знает. На всякий случай оглядывается, ищет бестелесный фантом Виктора, плод его измученного сознания, что поддерживал его в долгие дни работы над дыхательным аппаратом, но вокруг ни души – только он, свист ветра в проеме купола и бескрайнее, звездное небо. Становясь на край, Джейс понимает, что он и так уже потерял больше жизни, когда Виктора не стало. Порыв ветра толкает в грудь, бьет по лицу. Джейс долго смотрит под ноги, на переливчатые золотые огни, что так похожи цветом на родные глаза, зажмуривается на пару долгих мгновений. Звездное небо наверху играет холодным, ровным светом. На миг позволяет совести горько кольнуть под ребра, подумав: Прости, мама. Я больше так не могу. И делает шаг.