Run wolf run

      Сынмин бежал. Со всех сил, прочь, не разбирая дороги. Он слышал погоню — тяжёлые шаги, ломкие ветви, дыхание, почти вровень с его собственным. Но оборачиваться было нельзя. Это конец, если замедлится хоть на секунду. Под ногами шуршала трава, трескались сухие ветки, боль стреляла в бока, но всё, о чём он мог думать — беги. Только беги. Он едва держался на ногах. Каждый шаг отзывался болью — в груди жгло, дыхание сбивалось в резкие всхлипы. Сынмин знал, что они близко. Чувствовал их запах — резкий, густой, альфа-запах. Слышал, как ломается под их тяжёлыми лапами хворост, как заливается в вой один из них — коротко, как приказ. Он не оборачивался. Не смел. Только вперёд, только вперёд. Лес казался чужим — в ветках путался взгляд, воздух был липким, тяжёлым, как перед грозой. Тело подрагивало от усталости, лапы — соскальзывали с мокрых корней. Один раз он почти упал, ударился грудью о землю, захрипел, но в ту же секунду вскочил — неважно как, просто бежать, пока не догнали. Он знал, что у него нет шансов. Один омега против нескольких альф — это смех. Это игра на выживание, где победителя не бывает. Только охотники и добыча. Ветви хлестали по морде, кровь солоновато щипала губы. А где-то за спиной уже слышался новый звук — низкое рычание, предвкушение. Они приближались. Один из них вырвался вперёд — он почувствовал это кожей. И всё, чего он хотел в этот момент — не быть найденным. Исчезнуть. Раствориться в траве, в земле, в воздухе. Но он был жив. А значит — должен бежать. Сынмин споткнулся и рухнул в гущу кустов. Рвано, со сдавленным всхлипом. Его лапы дрожали, дыхание вырывалось из груди с хрипами. Он чувствовал, как приближаются — теперь уже точно. Один из альф где-то слева, другой — прямо за ним. Кольцо сжимается. Он в западне. Но что-то внутри щёлкнуло. Древний, волчий инстинкт, вбитый в кости. Не убегай прямо — запутают, сомкнут. Сбей след. Думай, как дичь, но дыши, как охотник. Он рывком поднялся. Резко свернул в сторону, нырнул в низину между камней, где ветер дул иначе. Прокатился по склону, царапая брюхо о корни. Спрятал запах — как умел, как учили когда-то. Перебежал ручей, оставив на другом берегу кровь — может, сработает. Может, они клюнут. Он потерял счёт времени. Просто двигался — вслепую, на изломе. Пока не подогнулись лапы. Пока не взвыла рана на бедре — глубокая, хлещущая. Он упал под развесистое дерево, где пахло старой листвой и землёй, и, задыхаясь, вполз под корни, туда, где было темно и тесно. Свернулся, как щенок. Дрожащий, окровавленный, умирающе живой. «Тихо… может, пройдут мимо…» Он слышал их. Где-то рядом. Рычание, треск веток. Но уже не так близко. Запутались? Ушли? Он больше не мог думать. Тело ныло, веки слипались, в ушах шумело. Стало тихо. Слишком тихо. И в этой тишине Сынмин закрыл глаза. Потерял сознание.

***

      Очнулся он в темноте. Тяжело, будто пробирался сквозь вязкую воду. Сначала пришло осознание тела: ломота в мышцах, пульсирующая боль в бедре и… давление. Что-то тугое, жесткое сковывало руки. Он дернулся, но понял — они связаны. Шершавые верёвки врезались в запястья. Веки поднимались с трудом. В нос ударил запах дерева, дыма и крови — своей. Комната была тусклой: единственный источник света — слабый огонёк в камине где-то в углу. Каменные стены, обугленные доски, старая лавка. Дверь — приоткрыта. Он не один. Шорох — кто-то двинулся сбоку. Сынмин затаил дыхание, инстинктивно сжав кулаки. Волчий инстинкт кричал: не доверяй. И они чувствовали это. Их запах — альфы. Несколько. Но не те, что гнались. Иные. Сдержанные. Осторожные. — Он проснулся, — раздался чей-то звонкий голос. — Не рыпается? — другой, более дерзкий, почти насмешливый. — Пока нет. Смотрит. Думает. — Думает, не сожрём ли мы его, — усмехнулся третий, где-то ближе к двери. Сынмин приподнялся, тяжело дыша. Не рычал, не выл. Просто смотрел. Он был ранен, связан, окружён незнакомыми альфами. Но жив. Это уже было чудом. — Кто вы? — выдавил он хрипло. Небольшая пауза. Как будто решали, говорить ли. — Мы нашли тебя в лесу. Ты был почти при смерти. Нам пришлось тебя связать, — сказал с рыжеватым отливом волос и резким взглядом. — Не знал, как ты отреагируешь, если очнёшься в панике. Да и враг ты нам или друг, тоже не знали. Сынмин молчал. Он чувствовал: да, волки, да, альфы. Их запахи несли напряжённость, но не агрессию. Присматривались. Ждали. И он — тоже. — Меня зовут Чан, — наконец сказал тот, кто был у двери. — А тебя как звать? Сынмин смотрел в глаза. Словно решал, говорить или нет. Молчал. А потом — почти выдохом: — Сынмин. — Ну что, Сынмин, — Чан опустился на корточки перед ним, глядя прямо в глаза. — Каким ветром тебя занесло на нашу территорию? Почему был ранен? И не вздумай мне врать. Я это сразу пойму. Голос его был спокойным, но за ним чувствовалась сила — не угроза, но предупреждение. Остальные альфы остались на расстоянии, не вмешиваясь. Все ждали. Сынмин чуть дёрнулся — не от страха, скорее от слабости. Он поднял на Чана глаза, потускневшие, воспалённые. Несколько мгновений молчал. Он мог солгать. Сказать, что наткнулся на бродячих волков. Что потерял память. Что был охотником сам. Но язык не повернулся. Слишком устал. — Меня подставили, — просто сказал он. — Обвинили в убийстве альфы. Старшего. Охотника. Его нашли мёртвым — всё выглядело так, будто это я. Запах, следы, даже кровь. Всё было слишком чисто. Слишком логично. Чан не перебивал. Слушал внимательно, с лёгким прищуром. — Я знал, что мне не поверят, — продолжил Сынмин. — Я… омега. Один. Без семьи, без стаи. Легко сломать, удобно подчинить. Они хотели сделать из меня инкубатора. Я слышал их разговоры. Договорённости. Кому и когда меня передать. Сколько помётов я должен дать, прежде чем стану бесполезным. Его голос задрожал, но он продолжал, упрямо, сжав руки в кулаки. — Друг помог мне сбежать. Он не должен был, его теперь ищут вместе со мной. Мы разошлись у границы леса. А потом… — он выдохнул. — Потом они вышли на след. Гнали до самого заката. Один из них успел ранить. Я бы не добежал. Если бы не вы… Наступила тишина. Глубокая, густая, как в ожидании чего-то большего. — Ты уверен, что за тобой не шли? — тихо спросил Чан, и в комнате напряглись сразу несколько тел. Сынмин медленно кивнул. — Я запутал след. Перешёл через ручей, перебросил кровь на другой берег. Спрятался под деревом, подавил запах. Это сработало. Пока. Чан медленно выпрямился. Повернулся к остальным, не говоря ни слова, и сделал короткий кивок. — Минхо, ты с Джисоном — проверьте периметр. Хёнджин, останься снаружи, будешь на подстраховке. И найди Феликса с Чонином — они уже должны были вернуться. Пусть присмотрят за нашим гостем. А мы с Чанбином проверим, не начались ли поиски. И только потом снова посмотрел на Сынмина. Уже иначе. Не как на угрозу — как на вопрос, который стоит изучить. — У тебя остались хоть какие-то зацепки? Кто мог подставить? Зачем именно ты? Сынмин закрыл глаза. Слова, такие простые, вывели из равновесия. Он слишком долго бежал, слишком долго молчал. И теперь — впервые — кто-то спрашивал почему, а не просто куда он должен лечь. — Один из старших. Советник. Он… давно наблюдал за мной. Слишком пристально. А потом я отказался. Не подчинился. Думаю, это и стало точкой. — Тогда тебе лучше пока остаться здесь, — сказал Чан. — У нас не принято выбрасывать раненых волков на улицу. Но пойми: ты под наблюдением. Один неверный шаг — и… — Я понял, — перебил Сынмин глухо. Он не просил о помощи. Но теперь он знал — у него есть хотя бы ночь. Ночь, чтобы выжить. Как только все альфы вышли, в комнате стало ощутимо тише — но не надолго. У двери появилось два человека. Один высокий с напряжённой осанкой и спокойными глазами, следящими за каждым движением Сынмина. Рядом, чуть ближе к нему, опустился на пол светловолосый бета. Улыбка была лёгкой, почти детской, но за ней ощущалась чуткость. — Ну что, — протянул он, доставая из складной сумки тряпку и миску с водой. — Похоже, тебе досталось. Не волнуйся, Минхо обработал как надо, но я проверю — на всякий случай. Он всегда всё делает с таким серьёзным лицом, будто клеит сломанную кость, даже если просто ранка от когтя. Забавно, правда? Сынмин не ответил. Лежал, приподнявшись на локтях, смотрел настороженно, но не агрессивно. — Я — Феликс, кстати. Бета. Не кусаюсь, честно. Разве что по особым дням. — Он подмигнул, потом тихо хмыкнул, понимая, что шутка не очень уместна. — Прости. Это я так… разряжаю обстановку. Он окунул тряпку в воду, отжал и осторожно приложил к ране на бедре Сынмина. Тот дернулся, чуть зарычал — не всерьёз, скорее инстинктивно. — Знаю, больно. Но если не промыть — загноится. А мы же не хотим, чтобы ты умер от какой-то глупой инфекции, верно? Сынмин посмотрел на него исподлобья, не отвечая. Молчание между ними было плотным, но не враждебным. Где-то в углу Чонин продолжал стоять, не двигаясь. Его взгляд был почти безэмоционален, но в нём сквозила настороженность — такая, какую сохраняют только те, кто видел слишком многое. — Чонин, — внезапно сказал Феликс, не отрываясь от бинтовки, — может, ты хоть скажешь что-нибудь? А то он подумает, что ты сейчас бросишься на него и вытащишь сердце. Чонин не ответил. Только медленно перевёл взгляд на Сынмина. Несколько секунд — глаза в глаза. — Я наблюдаю, — наконец сказал он глухо. — Ну да, ты у нас мастер наблюдать, — пробормотал Феликс и, чуть повернувшись к Сынмину, добавил уже мягче: — Не обращай внимания. Он просто считает, что слова — лишние. — Я все слышу, — спокойно сказал Чонин. — Отлично, значит, уши не закладывает от моих голосовых потоков, — ухмыльнулся Феликс. Сынмин внезапно выдохнул сквозь нос — почти улыбка. Почти. Феликс это заметил и одобрительно кивнул: — Вот! Уже лучше. Я знал, что ты не совсем колючка. Знаешь, тут безопасно. Ну, насколько это вообще возможно в наших реалиях. Мы не большая стая. Наши альфы хорошо постарались для отвоевания территории, но все равно бывают стычки. Сынмин молчал. Но в его взгляде уже не было острого страха — только усталость. Бдительность. И робкая, ещё не оформившаяся надежда. Он посмотрел в сторону Чонина. Тот всё ещё стоял в тени. Не приближался и не угрожал.

***

      Утром воздух в укрытии был холодным и плотным — как вода, в которую ныряешь после долгого бега. Сынмин проснулся не от боли — от тишины. И впервые за много дней она не была пугающей. Просто тишина. Живая. Скрипнула дверь, и в проёме показался Феликс — с подносом и усталым, но по-прежнему светлым выражением лица. — О, ты не спишь. — Он присел рядом, поставив поднос на пол. На нём была похлёбка, хлеб и термос с чем-то горячим. — Прости, у нас тут не гостиница, но я честно выторговал для тебя самую свежую еду. Даже без волос Хенджина. Почти. Сынмин поднялся, морщась от боли в боку. Но когда его пальцы коснулись бинтов, он понял — кто-то уже сменил их ночью. Тщательно, аккуратно. — Ты спал, как убитый, — пояснил Феликс, заметив его взгляд. — Даже не вздрогнул, когда Чанбин в три часа ночи проходил мимо с громким храпом. Не спрашивай, как он умудряется храпеть стоя. Сынмин чуть мотнул головой. Он не знал, кто такой Чанбин и знать особо не желал. Феликс протянул ему ложку, но не сразу заговорил. Только когда Сынмин сделал первый глоток, бета сел ближе, приглушил голос и тихо сказал: — Вчера к нам приходили. Из тех, кто ищет. Говорили, что патруль потерял след, но “предполагается, что беглец мог пересечь внешнюю границу”. С намёком, конечно. Очень вежливым, официальным. Даже слишком. Сынмин замер. Ложка в руке дрогнула. — Но Чан их послал, — добавил Феликс, не давая страху разрастись. — Прямо. Сказал, что никого не принимали. Что чужаков не было. А потом ещё с Минхо устроили сцену про какую-то «бешеную лису в сарае», чтобы отвлечь. Он усмехнулся. — Они не заметили. Или сделали вид, что поверили. Ушли. Пока. Сынмин опустил голову, сжав пальцы на миске так, будто та могла исчезнуть в любой момент. — Извините, что доставляю вам столько проблем. Я уйду как только станет лучше. Или могу уйти прям сейчас. Феликс снова улыбнулся — мягко, почти утешающе. — Никто тебя не гонит. Восстанавливайся сколько душе угодно. Сынмин опустил взгляд. В горле стоял ком. Говорить было трудно. — Спасибо, — выдавил он наконец, тихо, почти шёпотом. — Не за что, — отозвался Феликс так, будто это было совершенно обычное дело. Он ещё немного повозился с бинтами, проверил рану — она уже начала затягиваться. Встав, Феликс собрал вещи и добавил: — Если хочешь — можешь немного пройтись. Территория чистая, никто к тебе из чужаков без Чана не сунется. А если и сунется — зови. Или кидай чем-нибудь. Лучше в голову. Он уже почти вышел, но в дверях обернулся. — И, Сынмин… мы — не твоя стая. Но мы свои. Он подмигнул, и дверь за ним мягко закрылась. Через пару минут в проёме бесшумно появился Чонин. Не сказал ни слова. Просто встал у стены, скрестив руки на груди, будто охранял. Сынмин не пытался заговорить. Но ощущение — тонкое, едва уловимое — было: впервые за долгое время за его спиной кто-то стоял. Не против него. А рядом. Омега не спешил выходить. Прислушивался. Звуки были спокойными: глухие шаги по доскам, приглушённые голоса, кто-то смеялся — будто далеко, будто не к нему. Здесь всё было иным: пахло деревом, едой, металлом, потом — но не страхом. Не контролем. Сынмин медленно оделся в оставленную для него Феликсом одежду. Движения были ещё скованными — рана в боку всё же давала о себе знать. Но стоять он мог. И идти — тоже. Когда он вышел из комнаты, на него сразу обратили внимание. Не пристально, не враждебно — просто регистрировали. Омега. Новый. Раненый. Потенциальная угроза — или наоборот, нуждающийся в защите. Сынмин видел в этих взглядах всё. И ничего. Он знал, как быстро может меняться отношение. Феликс стоял у входа во внутренний дворик, ковырялся в коробке с запчастями. — О, вышел! — Он повернулся и махнул рукой, будто они давние приятели. — Там крыльцо скрипит, не пугайся. У нас тут всё немного… на честном слове. Сынмин только кивнул. Ни улыбки, ни слов — просто шагнул вперёд. Он прошёлся по коридору, чувствуя, как за спиной мягко тянется чей-то взгляд. Не Феликса. Кто-то ещё. Может, тот, кого он мельком увидел у лестницы — альфа с белёсой чёлкой, что-то жующий и явно не желающий показывать интерес, но всё равно косивший в его сторону. Прошёл мимо открытой двери: там, за столом, сидел другой альфа — с книгой и кружкой в руках. Поднял взгляд, встретился с ним глазами. Ничего не сказал. Только чуть склонил голову — не как приветствие, скорее как «я тебя вижу». Странно. Это было почти… уважительно? Сынмин вышел на воздух. Он сразу втянул холодный запах: влажная трава, костёр, чей-то кофе. Всё было чужое, но… не враждебное. Он сел на край крыльца, осторожно вытянув ногу. Поблизости никто не стоял. И всё же он знал — его не оставили без присмотра. Это было не недоверие. Это было правило. И почему-то оно не раздражало. Он всё ещё не чувствовал себя в безопасности. Но впервые за долгое время — не чувствовал угрозы. Он сидел на ступеньке крыльца, слушая, как где-то в глубине территории хлопает дверь, как шорохи жизни текут вокруг него, не требуя его участия. Было непривычно — тишина, в которой никто не приказывал, не принюхивался к его запаху, не сверялся с чьими-то ожиданиями. Просто тишина. Шаги он услышал сразу. Твёрдые, ровные, с какой-то ленивой, но уверенной тяжестью. Сынмин не обернулся, но напрягся. Инстинктами. Телом. — Ты встал, — сказал голос. Спокойный, хрипловатый, как будто слегка уставший. Сынмин медленно повернул голову. Перед ним стоял альфа — один из тех, кто был у его кровати в первый день. Тогда он стоял в тени, молчал. Но сейчас Сынмин мог рассмотреть его лицо чётче: высокие скулы, внимательные глаза, и пряди рыжевато-каштановых волос, небрежно собранные на затылке, будто тот не утруждал себя лишним уходом. От него пахло дымом и розмарином — странное сочетание, но не отталкивающее. — Минхо, — представился тот, хотя Сынмин имени не спрашивал. Он не ответил. Только снова опустил взгляд. — Я не кусаюсь, — продолжил Минхо, присаживаясь на ту же ступеньку, немного поодаль. — Чаще всего. Сынмин молча наблюдал за его профилем. Угрозы не чувствовалось, но он знал, как быстро альфы могут меняться. Особенно, когда чувствуют слабость. А сейчас он был слаб. Слишком. — Я просто хотел убедиться, что ты… не сбежал, — честно добавил Минхо, скрестив руки на груди. — У Феликса уже ставки, сколько ты выдержишь, прежде чем попробуешь выйти за границу. Он, правда, верит в тебя. Я пока — наблюдаю. Сынмин чуть заметно вздрогнул. — Я не собираюсь сбегать, — наконец хрипло выдавил он. Минхо кивнул. — Хорошо. Только помни: если уйдёшь — возвращаться будет сложнее. Не потому, что запретим. Просто внутри себя что-то сломаешь. И восстановить будет труднее, чем выйти отсюда с раной в боку. Они сидели молча. Потом Минхо поднялся и, не прощаясь, ушёл так же спокойно, как и пришёл. Сынмин остался на крыльце, долго глядя в землю. Его пальцы дрожали. Не от страха. Просто от усталости. И, может, от того, что кто-то говорил с ним, как с человеком, а не как с телом, в котором что-то нужно отложить, вырастить, подчинить. И впервые он позволил себе на миг подумать: а если тут можно остаться… хоть ненадолго? Он хотел просто пройтись. Размять затёкшие ноги, немного привести мысли в порядок. Дом стаи был большим, но не лабиринтом — пока он держался ближе к крылу, где ему выделили комнату, никто не возражал. Феликс даже сказал, что воздух помогает заживлению, особенно если «не нюхать слишком близко к прачечной, где Джисон хранит свои носки». Сынмин обогнул угол, как вдруг услышал голоса. Он замер. Не из страха — скорее из инстинкта. — Я просто не понимаю, зачем нам это, — говорил неизвестный негромко, но отчётливо. — Мы не знаем, кто он. Что, если он и правда кого-то убил? Или приведёт за собой тех, кто ищет его? Сынмин прижался спиной к стене, не двигаясь. — Ты не видел его глаза, когда он очнулся, — ответил другой голос. Знакомый. Чан. — Это не были глаза охотника. Это… кто-то, кто уже потерял слишком много. И, возможно, просто не выдержал бы ещё одну потерю. Повисла пауза. Потом снова неизвестный: — Мы не приют. Мы не тащим на себе чужие проблемы. — Нет, — мягко ответил Чан. — Но иногда проблемы сами приходят на нашу территорию. И если мы их не решаем, они решают нас. Хенджин, этот мальчик не похож на угрозу. Он похож на последнюю попытку спастись. — Или на хорошо сыгранную роль, — возразил Хенджин. — Тогда он заслуживает награду за свое мастерство, — усмехнулся Чан. — Но пока он слаб, ни к кому не лезет, не провоцирует, и старается не шуметь. Если он играет — это самая безвредная игра, какую я видел. Чану не ответили. Потом Сынмин услышал, как кто-то из них сделал шаг в сторону. — Ты за него ручаешься? — негромко спросил Хенджин. — Пока — нет. Но я даю ему шанс. И тебе советую то же самое. Шаги удалились. Сынмин остался стоять в тени, как будто от этих слов в его груди что-то сдвинулось. Он не знал, что чувствует. Лёгкое жжение — не гнев. Не обида. Что-то иное. Словно он увидел, как кто-то держит дверь открытой… не потому, что обязан, а потому, что можно. Шанс. Он не просил его. Но, может, если не предаст — его и правда не отберут. Он вернулся в комнату, будто по наитию — шаг за шагом, осторожно. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. В груди всё ещё гудел разговор, подслушанный совсем недавно. Не покидали слова Чана. «Последняя попытка спастись». Сынмин не знал, почему они зацепили. Может, потому что они звучали… честно. Без жалости. Без приказа. Он стоял так минуту, может две. Потом выдохнул и, не торопясь, подошёл к постели. Кровать была не заправлена. Простыня сбилась, одеяло скомкано. Он обычно не трогал это — Феликс иногда приводил комнату в порядок, или Чонин молча проходил, поправляя одеяло и уходя, не говоря ни слова. Это было… удобно. Но сейчас что-то внутри сдвинулось. Он аккуратно взял край простыни, натянул её. Пальцы дрожали чуть-чуть — не от слабости, а от непривычки. Потом расправил одеяло. Медленно. Аккуратно. Не для кого-то. Не чтобы отблагодарить. Просто потому, что захотел. Потом собрал чашку, что осталась на тумбочке после завтрака. Поставил рядом с дверью, чтобы отнести на кухню позже. Проверил, закрыто ли окно — прохладный ветер начинал подниматься. Когда он наконец сел обратно, в комнате было тихо. Но не глухо, не пусто — как раньше. Это была другая тишина. Спокойная. Как после грозы, когда земля ещё сырая, но дождя уже нет. Он сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. Я ещё здесь. Это не было победой. Но это было решением.

***

      Он услышал стук в дверь, когда день уже начал клониться к вечеру. Короткий, чёткий — не как у Феликса, который обычно стучал, как будто боялся сломать дверь, а потом кричал сквозь неё. Этот стук был… спокойным. — Сынмин, — раздался голос Чана. — Можно? Он встал и подошёл к двери. На секунду замешкался, потом открыл. Чан стоял на пороге с какой-то странной полуулыбкой — будто не был уверен, как к нему лучше обращаться: как к гостю или как к подчинённому. — Привет, — сказал он просто. — Ты выглядишь… чуть лучше, чем вчера. Это хорошо. Сынмин кивнул, молча. Ожидал вопросов, инструкций — чего угодно, но не то, что услышал дальше. — У нас тут… небольшая проблема. Джисон опять потерял ключ от кладовки. А там вода. Не хочешь прогуляться со мной до подсобки и помочь оттащить пару канистр? Сынмин нахмурился. — Я могу сам. Зачем мне ты? Чан усмехнулся. — Это ты мне поможешь, не наоборот. У меня спина после ночного патруля тянет, так что твоя помощь будет в самый раз. Только если, конечно, хочешь. Это не приказ. Это было странно. Неестественно. Никогда раньше никто не просил его «помочь». Только «выполняй» или «подчиняйся». Но Чан стоял спокойно, без давления в позе, без нависания. Просто… ждал ответа. Сынмин сжал пальцы, потом выдохнул: — Хорошо. Чан кивнул и отступил назад, давая ему пройти. Они пошли бок о бок, не торопясь. — Знаешь, — сказал Чан по дороге, — у нас тут всё держится на балансе. Никто никому не начальник, не официально. Есть роли, да. Есть ответственность. Но главное — чтобы каждый чувствовал себя… ну, частью чего-то. — А если не чувствует? — тихо спросил Сынмин. Чан пожал плечами. — Тогда мы даём время. И не требуем сразу стать «одним из нас». Это должно прийти само. Или не прийти. Но если ты останешься — знай, ты не обязан платить за это кровью, потом или потомством. Мы не те. Сынмин не ответил. Он просто шагал рядом. Дорога к подсобке была короткой, но ему показалось, что он прошёл чуть больше, чем пару метров. Может, он действительно мог не быть «инкубатором». Не быть мишенью. Не быть беглецом. Может, он мог просто быть Сынмином.

***

      Дни текли неспешно. Для Сынмина время словно разделилось на «до» и «после»: до ранения, до побега, до встречи с этой стаей — и теперь, когда он учился быть. Просто быть. Утро началось, как и многие до него: с мягкого стука в дверь и тихого «можно?». Без ожидания ответа. Феликс вошёл с подносом — пар от каши, кусочки фруктов, кружка с чаем, пахнущим медом и мятой. Всё, как всегда. Только вот глаза — сегодня смотрели чуть дольше. Словно что-то пытались разглядеть. — Ты выглядишь лучше, — сказал он, ставя поднос на стол. — Цвет кожи уже нормальный. И запах стал спокойнее. — Спасибо. Это, наверное, чай, — Сынмин попытался улыбнуться. Неуклюже, но Феликс заметил и сразу ответил — той же тёплой, мягкой кривой улыбкой, от которой в груди почему-то стало легче. — Может, и чай. А может, просто ты привыкаешь к нам. К себе. Он присел на край постели, привычно достал бинты и аккуратно развязал повязку на плече Сынмина. Движения — осторожные, нежные, как у человека, который знает, каково это — быть сломанным. — У тебя руки дрожат, — заметил Сынмин, едва слышно. Феликс замер. — Я просто… не люблю, когда ты так морщишься, — тихо ответил он, не поднимая взгляда. — Иногда хочется, чтобы ты позволил мне помочь больше, чем просто перекисью. Молчание между ними было тяжёлым, но не тягостным. Напротив — плотным, будто воздух стал гуще. — Знаешь, — сказал Феликс, накладывая свежую повязку, — с тобой не хочется торопиться. Не хочу быть ещё одним альфой, который чего-то от тебя требует. Мне нормально просто быть рядом. Но иногда… — он чуть хрипло выдохнул, — иногда я всё равно думаю, каково это — держать тебя за руку просто так. Без повода. Сынмин обернулся к нему — тихо, осторожно. Впервые он почувствовал, что в этой заботе была не только дружба. В голосе Феликса звучала неуверенность, даже страх — но за ней скрывалось нежное, медленное влечение. Феликс уже собирался отойти, но вдруг Сынмин чуть дотронулся до его локтя. — Мне не страшно рядом с тобой, — выдохнул он. — Совсем. И это был не ответ. Но это было разрешение. С тех пор Феликс стал приходить не только утром, но и вечером. Иногда — просто посидеть рядом. Иногда — молча читать на полу у кровати. Иногда — принести новое одеяло, потому что «это мягче». Сынмин ловил себя на том, что начал ждать его шагов, мягкого смеха, низкого голоса с акцентом, от которого становилось уютно. Иногда — слишком уютно. Опасно уютно. И однажды он понял: ему хочется, чтобы именно этот бета задержал его взгляд на чуть дольше. Чтобы именно его рука осталась на плече. Чтобы именно его тепло не уходило.

***

      Сынмин проснулся от странного ощущения — не боли, не страха, а чего-то… плотного. Как будто кто-то сидел рядом. И правда — в полутьме комнаты силуэт Чана. Он не спал, смотрел в сторону окна, пальцы сцеплены в замок. — Прости, — хрипло прошептал Сынмин, садясь. — Я разбудил тебя? — Ты часто шепчешь во сне, — отозвался Чан, не глядя на него. — Звал кого-то. Сынмин опустил голову. Сердце забилось быстрее — от смущения, от стыда. — Я… не помню. — Это не важно, — наконец Чан посмотрел на него. Тепло. По-взрослому, как будто видел его насквозь. — Важно, что ты теперь здесь. И никто больше не причинит тебе вреда. Сынмин не знал, что ответить. Это прозвучало не как обещание — как клятва. В голосе Чана не было эмоций, но от его слов хотелось дышать ровнее. — Ты не обязан нам доверять сразу. Но я хочу, чтобы ты знал: я слежу за безопасностью всех, кто под моей защитой. И ты — теперь один из них. Он хотел уйти, но вдруг остановился у двери. — Сынмин. — Да? — Твой запах стал мягче. Это хорошо. Значит, ты начинаешь чувствовать себя в безопасности. Мы не хотим отнимать твою волю. Мы просто хотим, чтобы ты знал: у тебя есть выбор. Пауза. — И ты можешь остаться. Слово “остаться” звучало особенно. Как будто имело больше слоёв. С тех пор Чан не стал навязчивее. Он по-прежнему командовал, по-прежнему молча появлялся в нужный момент. Но — теперь он замечал Сынмина чаще. Если Сынмин выходил поздно —кто-то уже ждал его у порога. Если ему нужна была тёплая вода — она уже была. Если он задыхался от тревоги — рядом был Чан. Молча. Но был. И однажды, когда Сынмин остался один на кухне, в дверях появился Чан. — Слышал, ты начал тренировки с Чонином? — спросил он, наливая себе воды. — Да. Он сказал, мне нужно восстановить контроль. Над телом, над инстинктами. — Хорошо сказал. Чан облокотился о стол. Смотрел не строго — внимательно. — Но помни: контроль — это не то, что тебе должен навязать кто-то другой. Он внутри. Он выпрямился, проходя мимо. И, чуть замедлив шаг, коснулся пальцами плеча Сынмина. — Если тебе нужно будет вернуть его — я помогу. Всегда. Это был не просто жест. Это был намёк. На готовность быть рядом не как альфа-глава, а как альфа, который видит больше, чем просто статус или рану. Как тот, кто выбирает тебя.

***

      Солнце клонилось к закату, и золотой свет мягко лился в окна кухни. Сынмин сидел за столом, обхватив руками кружку с чем-то горячим и пряным. В доме было тихо — редкость. Чонин с Джисоном ушли на патруль, Чан и Чанбин возились с оружием в сарае, а Феликс устроился с книгой на подоконнике и, кажется, уже спал. Сынмин почти не заметил, как Минхо вошёл. Он двигался бесшумно. Сев напротив, альфа не сказал ни слова. Просто смотрел. — Что? — тихо спросил Сынмин, отводя взгляд. — Ты стал другим, — ответил Минхо просто, как будто говорил о погоде. Сынмин молчал. Он знал. Он и сам это чувствовал. В себе, в своих реакциях, в том, как больше не просыпался от каждого скрипа в коридоре. — Раньше ты сжимал пальцы на кружке, как будто мог её раздавить, — продолжил альфа. — Сейчас просто держишь. Это лучше. Пауза. Сынмин поднял на него глаза — и замер. Минхо смотрел на него иначе. Не с подозрением, не с сочувствием. С вниманием. С каким-то тихим, выжидающим теплом. Это было… непривычно. Сынмин резко опустил взгляд. Сердце глухо отозвалось в груди. Минхо не сделал ничего особенного. Ни прикосновения, ни резких слов. Только этот взгляд. Глубокий, спокойный — но он всё чувствовал кожей. — Я ещё не знаю, кто я среди вас, — тихо сказал он. — Не знаю, есть ли для меня место, кроме кровати в углу. — Ты — не угол, — отозвался Минхо. — Ты — уже часть. Просто пока ещё не понял, насколько. Он встал, прошёл мимо и… задержался. Сынмин ощутил, как рядом остановилось тепло. Почти коснулось. Не до конца. Лишь дыхание. — Ты хорошо пахнешь, — сказал Минхо почти шепотом. — Тихо. Сладко. Как луна ночью. Такая, на которую хочется смотреть, а не выть на неё. И ушёл. Сынмин остался на кухне. Сердце билось часто. Слишком часто. Он провёл ладонью по кружке — пальцы дрожали. И понял: что-то началось. Что-то, что пугало и тянуло одновременно. Что-то, что не хотелось отталкивать.

***

      Сынмин заметил это не сразу. Но потом — начал улавливать. Хёнджин смотрел на него. Не постоянно. Не навязчиво. Но взгляд цеплялся к нему в моменты, когда он думал, что никто не смотрит. Когда он зевал за книгой, когда вытягивал руку к кружке, когда спотыкался в дверях. И это был непростой интерес. Взгляд Хёнджина был — как кисть художника: водил мягко, точно, будто запоминал каждую черту. Он не говорил — просто смотрел. Это начинало раздражать. — Что? — однажды резко бросил Сынмин, не выдержав, когда поймал очередной такой взгляд в коридоре. Хёнджин откинул прядь волос, приподняв бровь. И вместо обычной дерзости, ответил спокойно: — Ты красиво двигаешься. Не как омега, которого учили быть тише травы. А как тот, кто выживал. Плечи напряжены, подбородок упрямый. Интересно наблюдать. Сынмин замер. — Я — не предмет для наблюдений. — Не говорю, что ты предмет, — Хёнджин приблизился, в его голосе мелькнула тень улыбки. — Но ты — произведение. Не каждый день встречаешь тех, кто разорван на части, но всё ещё сияет. Он прошёл мимо, слегка задев его плечо. Не толкнул. Не задел случайно. Коснулся — намеренно. И это ощущение — легкое, обжигающее — осталось с Сынмином до вечера. Позже, когда все уже разбрелись по комнатам, Хёнджин нашёл его в общей комнате. Там было темно, только свет от камина рисовал тени на стенах. Сынмин сидел, завернувшись в одеяло, глядя на огонь. — Ты не спишь, потому что боишься снов? — спросил Хёнджин, не садясь, просто стоя у стены, силуэтом в полутьме. — Потому что не хочу снова проснуться с ощущением, что я всё ещё чужой, — выдохнул Сынмин. Тишина. А потом мягкие шаги. Хёнджин сел рядом, не вторгаясь в пространство, но рядом. Достаточно, чтобы чувствовалось тепло его тела. — Иногда, чтобы почувствовать себя своим, нужно просто дать кому-то возможность увидеть тебя по-настоящему. Даже если это страшно. Даже если кажется, что не стоит. Он посмотрел на него. Серьёзно. Глубоко. Без игры. — Я не обещаю, что пойму всё. Но я уже вижу, что ты — больше, чем боишься себе позволить быть. И это красиво. Сынмин не ответил. Не смог. Грудь сдавило. А внутри — будто проросло что-то мягкое, тянущееся к свету. Он не знал, что чувствует. Только знал: хочет, чтобы Хёнджин остался. И тот остался. До самой зари.

***

      Сынмин изначально опасался Чанбина. Тот был из тех альф, которые легко занимают собой всё пространство — шумный, сильный, с резкими движениями и низким голосом. В доме он всегда чем-то гремел: то железом, то смехом, то тяжёлым шагом. И всегда — близко. Слишком близко. — Ты вечно шарахаешься, как кот от ведра, — однажды заметил Чанбин, когда Сынмин отпрянул от него у лестницы. — Расслабься. Я не кусаюсь. Ну… если только не попросишь. Он усмехнулся, но в голосе не было насмешки. Скорее — игривая попытка разрядить напряжение. Сынмин не ответил, но взгляд всё же задержался на альфе. Его широкие плечи, крепкие руки, зачесанные назад волосы, заляпанные сажей от кузни. Он был весь — как стихия, как гром — но в этом было что-то притягательное. Защитное. На следующий день Сынмин оступился во дворе — неудачно, на том же самом месте, где часто оставалась грязь от тренировок. Он попытался встать сам, но боль в бедре — та самая старая, ещё после ранения — резко вспыхнула. Рядом оказался Чанбин. — Чего ты пыжишься, омега? — проворчал он, уже подхватывая Сынмина на руки так, будто тот и правда почти ничего не весил. — Сказал же — не геройствуй. Ты теперь не сам по себе. — Я могу сам, — прошипел Сынмин, но обмяк. — Знаю, — спокойно ответил Чанбин. — Но не надо. Не при мне. Он отнёс его внутрь, на руки налетела пыль с одежды, запах железа и мыла. Сынмин не ожидал, что в этих крепких объятиях окажется так спокойно. Как будто всё внутри на секунду успокоилось. Позже он увидел, как Чанбин копается в саду. Да, в саду. Этот громила, оказывается, сам выращивал пряные травы и чистил грядки от сорняков. Сынмин остановился у окна, наблюдая. Альфа бережно перебирал листья, что-то насвистывал себе под нос. И вдруг обернулся — прямо к нему. — Ты выглядишь, как котёнок, которого бросили под дождём, — громко сказал он. — Иди сюда. Поможешь. Сынмин вышел, не понимая, зачем. Они сели на землю, руки пачкались в тёплой, пахнущей летом земле. Чанбин объяснял, как срывать листья, какие стебли не трогать. Близко. Терпеливо. И когда случайно коснулся пальцев Сынмина, не отдёрнул руку. Наоборот — положил поверх ладони свою. Тяжёлую. Надёжную. — Ты всё ещё смотришь, будто боишься, что тебя завтра выгонят, — сказал он, не глядя. — Мы тебя не выгоним. Даже если будешь на грядке всё вытаскивать с корнями. Сынмин засмеялся — коротко, впервые за долгое время по-настоящему. И Чанбин посмотрел на него так, как не смотрят просто на соседа по дому. И в этом взгляде было слишком много. Тепла. Тревоги. И чего-то более глубокого. Позже, в комнате, Сынмин всё ещё чувствовал пальцы Чанбина на своей коже. И понял: он больше не боится его. Он тянется.

***

      Сынмин часто не замечал, как Джисон оказывается рядом именно в те моменты, когда это особенно нужно. Он не лечил раны, не подносил чай, не говорил «ты не один». Но он приходил, когда в доме становилось душно. Когда все были заняты, а Сынмин оставался с книгой, которую не читал, или с мыслями, от которых хотелось сбежать. — Эй, птенчик, — голос за спиной, насмешливый, — ты собираешься тут вырасти корни или просто тренируешь умение сидеть с покерфейсом? Сынмин закатил глаза, но губы дрогнули. Это был почти ритуал. — А ты собираешься когда-нибудь не лезть не в своё дело? — Нет, — без тени извинений, Джисон сел рядом и протянул яблоко. — Потому что если бы не я, ты бы уже слился с мебелью. А так у тебя есть хоть немного веселья. Он хохотал громко, как будто в мире не было зла. И именно это вызывало сначала раздражение, а потом — странное тепло. Джисон не давил, не жалел. Он принимал Сынмина таким, как есть, но при этом вытягивал наружу — живого, настоящего. — Ты когда-нибудь бывал на границе? — спросил однажды Сынмин, когда они вместе лежали на траве за домом, глядя в небо. — Был. Один раз. Убежал обратно, как только понял, что там скучно, — хмыкнул Джисон. — Тут интереснее. Особенно с тех пор, как ты появился. — Почему? — Ты меня смущаешь, — сказал Джисон так, будто говорил о погоде. — В хорошем смысле. Ты вроде тихий, а я всё время хочу, чтобы ты смеялся. И не хочу, чтобы тебе было больно. Сынмин медленно повернул голову. Джисон смотрел в небо, но уголки его губ дрожали от чего-то — нервного, неуверенного. — Ты… шутишь? — Разве что наполовину, — он повернулся, взгляд поймал взгляд. — Я не самый серьёзный альфа. Не такой, как Минхо. Или Чан. Или Хёнджин с его поэтическими замашками. Я… просто я. Но рядом с тобой я не хочу быть кем-то другим. Сынмин вдруг осознал, что лежит слишком близко. Что плечи соприкасаются. Что запах Джисона — травяной, солнечный, лёгкий — приятен. Не как от друга. Как от кого-то, рядом с кем хочется остаться. Он не ответил. Но и не отодвинулся. Позже, когда наступила ночь, Сынмин вспомнил, как Джисон заснул рядом на крыше, положив голову на сложенные руки, при этом едва заметно касаясь его плеча. Это было тепло. Это было просто. И почему-то — волнующе.

***

      Он замечал это по мелочам. По тому, как Чонин всегда вставал у двери, молча наблюдая. Как приносил одеяло, когда в комнате становилось прохладно — и ничего не говорил. Как однажды вернул ему браслет, который Сынмин не заметил, что потерял. Просто положил на стол и кивнул. Ни слова. Ни объяснения. Только действия. Поначалу Сынмин считал его пугающим. Чонин был высоким, с резкими чертами, почти не улыбался. Его запах был сдержанный, едва уловимый, но в нём было что-то глубокое, как старая сосна или ночной воздух. Непривычное, но притягательное. Однажды вечером, когда остальные разошлись, он остался с ним в комнате. Сидел на подоконнике, с книгой в руках — читал, но ничего не понимал. Чонин сидел на полу, перебирая оружие, ни разу не взглянув в его сторону. — Почему ты так мало разговариваешь? — все же решил задать интересующий вопрос Сынмин. Альфа не ответил сразу. Поставил нож обратно в ножны, повернулся медленно. — Зачем говорить, если можно показать действиями? И всё. Такая простая причина. Чонин молча подошёл и, не спрашивая, лёгким жестом поправил ворот его рубашки. Пальцы были тёплыми, движение — уверенным, почти интимным, но сдержанным. — Ты не должен бояться нас, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Здесь никто не причинит тебе зла. Пока ты с нами — ты наш. Ты — наш. Сынмин почувствовал, как по коже пробежал ток. Не грубый, не хищный — ровный, защищающий. Он не знал, что ответить. Но когда Чонин снова опустился на пол и продолжил свою работу, он так и не отвёл взгляда.

***

      Он не сразу понял, когда именно всё изменилось. Когда перестал чувствовать страх, а вместо него появилось что-то иное — тяжёлое, тёплое и пугающее не меньше, чем угроза. Это была забота. Настоящая. Тихая. Не ради выгоды. Без ожидания чего-то взамен. Он сидел один, в комнате, которую делил с Феликсом и Джисоном, у окна. За стеклом стелился утренний туман, и всё было тихо — настолько, что он слышал собственное дыхание. В груди — не боль, не тревога, а… перепутанный клубок. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд оставляли следы. Феликс с его мягким голосом и нескончаемыми вопросами. Чонин, молчаливый, как камень, но всегда стоящий поблизости, если вдруг накатывало. Джисон, который будто смеялся даже глазами и заставлял дышать легче. Минхо, чьё присутствие ощущалось, как будто кто-то осторожно читает твою душу. Хёнджин, что легко прикасался, но в этих касаниях не было нажима — только спокойствие. Чанбин, теплый и резкий, который при встрече всегда смотрел чуть дольше, чем нужно. И Чан — как последний барьер. Как дом. Как безопасность. Как можно было выбрать кого-то одного, когда каждый из них давал ему что-то, чего раньше не было? Он прижал пальцы к вискам. Ему хотелось ясности. Но вместо этого — чувства, мысли, запахи, жесты — всё сливалось. И он сам уже не знал, что исходит от него, а что — от них. Где его желания, а где — их энергия. Где благодарность, а где… это другое. Сынмин тяжело выдохнул. Он боялся. Не их — себя. Боялся, что всё это — иллюзия. Что стоит шагнуть ближе — и всё исчезнет. Или, наоборот, окажется слишком настоящим. Боялся привязаться. Боялся надеяться. И страшнее всего — хотел. Свежий воздух — да, ему был нужен свежий воздух. Так он думал когда углублялся в лес. Он продолжал идти, даже когда разум подсказывал: назад. Пора. Но было поздно. Хруст ветки — и время словно замедлилось. В животе всё сжалось. Запах… знакомый. Невыносимо знакомый. Гниль. Ярость. Привкус крови. Волки из его деревни. — Смотрите-ка, — проговорил один из них, выходя из тени. — Маленький беглец всё ещё дышит. Сынмин отступил на шаг, споткнулся. — Вы не должны быть здесь, — прохрипел он. — Это не ваша территория. — А ты? — второй ухмыльнулся. — Ты-то на какой живёшь, а? Он развернулся и бросился бежать. Сердце билось в ушах. Корни цеплялись за ноги. Он слышал, как они приближаются. Один слева. Один справа. Третий — прямо за спиной. Он не успевал. Первый удар пришёл сбоку. Он вскрикнул, упал, прокатившись по земле. Кора вспорола ладонь, кровь выступила на пальцах. Второй волк прыгнул сверху — когти впились в плечо. Боль — острая, белая, как вспышка. Он закричал. Пытался вырваться. Брыкался, как мог. — Бежать снова хочешь, да? — рычал кто-то в ухо. — Зря. Мы вернём тебя. Омеги вроде тебя нужны не на свободе. Сынмин задыхался. Он чувствовал, как разрывается ткань на боку. Как под кожей рвётся мясо. Один из волков прижал его мордой к земле. Он больше не боролся. Не мог. “Зачем я вышел? Зачем я подумал, что могу жить нормально? Что это — мне?” Слёзы текли из глаз, смешиваясь с грязью. “Я не хочу умирать.” И вдруг… Взрыв. Рёв. Воздух задрожал от мощного удара. Сынмина резко отбросило, как тряпичную куклу. Один из нападавших отлетел в сторону с хрустом. Второй с воем рванулся прочь. На поляне стоял волк. Чёрный. Массивный. Страшный. Чонин. Он пришёл. Рыча, он врезался в последнего из врагов, опрокинув его на землю, и зубами вонзился в горло. Всё было быстро. Грязно. Ужасно. Сынмин лежал, не в силах подняться. Плечо жгло огнём. Кровь сочилась из боковой раны, одежда прилипала к телу. Он дрожал. Чонин подошёл. Его дыхание было хриплым. Он тяжело ступал, снова и снова проверяя запахи, взглядом выискивая угрозу. Но опасности больше не было. Он вернулся к Сынмину. Осторожно. Сдержанно. — Я… — Сынмин попытался заговорить, но голос сорвался. Он с трудом поднял голову, взгляд затуманился. — Прости… Чонин уже принимал человеческий облик. Его глаза горели, волосы спутаны, грудь вздымалась от усилий. Он опустился рядом. — Тшш, — он коснулся Сынмина, бережно, как будто боялся сломать. — Не сейчас. Я тебя унесу. Ты в порядке. Просто держись. Но Сынмин уже не слышал. Мир вокруг начал гаснуть. Он успел только прошептать: — Я просто хотел немного прогуляться… И провалился в темноту.

***

      Он проснулся в тишине. В комнате было полумрачно: шторы задёрнуты, воздух прохладен, пахло лекарственными мазями и свежими бинтами. Тело отзывалось глухой болью — особенно бок и плечо. Каждое движение будто напоминало о том, как близко он был к смерти. На прикроватной тумбочке стояла миска с едой, но аппетита не было. Гораздо сильнее давила… пустота. Не физическая. Эмоциональная. Чонин не приходил. Ни разу. Феликс рассказывал, что Чонин сам отнёс его обратно. Что был в панике. Что не отходил от него в первые часы, пока кровь всё ещё пропитывала простыни. А потом… исчез. И с тех пор будто испарился. Он даже не смотрел в его сторону, когда Сынмин пару раз выходил на веранду. Уходил. Прятался. Избегал. Как будто Сынмин сделал что-то не так. Как будто быть жертвой — это позор. Это злило. Это ранило. Однажды Хёнджин, поймав его взгляд, резко заявил: — Знаешь, он всё ещё сидит в сарае для инструментов. Третий час. Не ест, не пьёт. Только точит кинжал, который даже ему не нужен. — Зачем ты мне это говоришь? — устало спросил Сынмин. Хёнджин пожал плечами: — Потому что он не простит себе это нападение. А ты ему этого не простишь молчанием. Он ушёл, оставив за собой лёгкий шлейф аромата пряного дерева и фраз, попавших в самую суть. И Сынмин пошёл. Он нашёл Чонина за домом. Сидящего на корточках, спиной к стене. Кинжал был воткнут в землю, руки сжаты в кулаки. Сынмин долго смотрел, не зная, что сказать. Не зная, хватит ли смелости. Но потом заговорил — тихо, но твёрдо: — Почему ты избегаешь меня? Чонин дёрнулся. Медленно повернулся, взгляд потемнел от напряжения. — Я… не должен был тебя отпустить одного. Я знал, что в лесу может быть опасно. Это моя вина. Сынмин подошёл ближе. — Это не твоя вина, Чонин. — Омега пострадал на моей территории, — процедил тот, отворачиваясь. — Я альфа. Я должен был… — Я — не просто “омега”, — перебил Сынмин, в голосе дрогнула злость. — Я человек. И я вышел сам. Я сделал выбор. Как и ты — когда пришёл за мной. Чонин замер. Потом прошептал: — Я думал, что опоздал. — Но ты не опоздал. Я жив. Потому что ты пришёл. Они молчали. Воздух между ними был натянут, как струна. Сынмин сделал шаг ближе. — Если кто и винит тебя… то только ты сам. Он протянул руку. Касание было едва ощутимым — пальцы к пальцам. И в этот момент Чонин поднял взгляд. Их глаза встретились. И было в этом взгляде что-то такое — наконец сорванное, наконец обнажённое. Не просто страх. Не просто вина. Чувство. Глубокое. Дикое. Неожиданное. Сынмин успел только прошептать: — Я не хочу, чтобы ты уходил. И тогда Чонин наклонился. Поцелуй был неуверенным, будто украденным — но не поспешным. Тёплым. Медленным. Раненным. Живым. Сынмин чуть дрогнул, но не отстранился. Наоборот — положил ладонь на грудь Чонина, чувствуя, как бьётся его сердце. Так сильно. Так искренне. Так, как будто он всё это время молчал именно ради этого момента. Когда они отстранились, Сынмин остался близко. Губы всё ещё горели, дыхание сбивалось. Чонин прошептал: — Прости, что молчал. Сынмин кивнул. — А ты прости, что заставил искать меня снова. Он всё ещё чувствовал вкус Чонина на губах.Тёплый, нежный, немного солоноватый — будто это было не прикосновение, а обещание. Не яркое, не пылающее, а едва-едва касающееся, как тихий дождь на иссохшую землю. Чонин отстранился первым. Его взгляд был взволнованным, даже испуганным, но не из-за самого поцелуя. Он будто понял что-то раньше, чем Сынмин. — Прости… — прошептал он и сделал шаг назад. — Не надо, — хрипло ответил Сынмин, подняв на него глаза. — Всё хорошо. Но было что-то странное. Жар. Он охнул, прижав ладонь к животу. Он не упал — ещё нет — но в ногах предательски подкашивалось. Ладони вспотели, сердце билось, как у зверя, загнанного в угол. Он знал это чувство. Слишком хорошо знал. Ему рассказывали. Говорили, что это будет больно, неловко, унизительно. Что омега становится слабым, безвольным, зависимым. Но вот оно — пришло. Сынмин вцепился в дверной косяк, тяжело дыша. Чонин был рядом мгновенно. — Что? Сынмин? Что с тобой? — Это… — он сглотнул, чувствуя, как от его кожи усиливается его запах Сладковатый, мягкий, чуть горьковатый в конце. Он хотел спрятаться, исчезнуть, закричать. Но вместо этого — он принял это. Он — омега. Его тело говорит. Его душа отвечает. И он… не один. Он медленно повернулся к Чонину, цепляясь за него глазами. — Позови остальных… — выдохнул он. — Что? — Позови их… всех. Он с трудом прошёл в общую комнату, опустился на подушки, прикрыв лицо ладонями. Он дрожал. Ему было страшно. Он чувствовал, как тело постепенно начинает плавиться в жаре. Но это было не то, чего он так боялся всю жизнь. Это был сигнал. Зов. Жизнь. И он не хотел проживать её один. Первым пришёл Феликс. Без слов, просто опустился рядом, укутал его одеялом, коснулся плеча. Потом — Минхо. Хмурый, молчаливый, но неуходящий. Он встал чуть в стороне, как будто охраняя их всех. За ним — Хёнджин, Джисон, Чанбин. Они не задавали вопросов. Только смотрели. И, наконец, вошёл Чан. Он осмотрел всех, задержал взгляд на Сынмине — и кивнул. — С тобой всё в порядке. Мы здесь. Мы останемся. Сынмин медленно выпрямился. Его голос был тихим, но чистым: — Я не хочу быть один этой ночью. Он посмотрел на каждого по очереди. — Не как омега. Как… просто я. Сынмин. Ваш. — Ты не должен просить, — отозвался Джисон. — Мы всё равно остались бы. И все остались. Они не касались. Не приближались, если он не звал. Но они были рядом. Взглядом. Дыханием. Присутствием. Он знал: это не конец. Это начало. И впервые, с того самого дня, как он сбежал из своей деревни, из клетки, из чужой жизни — он чувствовал: он дома.

***

      Ночь текла в тишине. Сынмин лежал на широком матрасе, разложенном прямо на полу. Его тело пылало — от жара, от волнения, от страха, который медленно растворялся в присутствии других. Они не ушли. Никто. Феликс сидел по одну сторону, держа его ладонь в своих тёплых пальцах. Он что-то нашёптывал — неразборчивое, успокаивающее, мягкое. Его голос действовал, как одеяло, укрывающее обнажённую душу. По другую сторону лежал Чонин, вытянувшись вдоль, но не касаясь. Он дышал медленно и глубоко, стараясь держать себя в руках — не из-за страсти, а потому что знал, как легко сейчас всё может нарушиться. Он охранял не тело Сынмина, а его границы. Чан сидел у стены, наблюдая. Как всегда. Но в его взгляде не было строгости — только тихая готовность в любой момент вмешаться, если нужно. Его взгляд пересекся с Сынминым — и тот увидел в нём силу, которая не давит, а поддерживает. Минхо молчал. Лёжа ближе к ногам, он просто смотрел на огонь в камине. Но каждый раз, когда Сынмин вздрагивал от жара или боли, Минхо кидал взгляд — короткий, но внимательный. Как будто его тело ловило все колебания омеги. Хёнджин подошёл позднее всех. Он сел у изголовья, накидывая тонкое покрывало на плечи Сынмина, и остался. Не сказал ни слова. Просто провёл пальцами по волосам, нежно, как будто спрашивая разрешение — и получив его, продолжал. Ровно, ритмично, успокаивающе. Чанбин сидел ближе к двери, чуть в стороне. Он держал наготове тёплую воду и лекарства. Его пальцы были заняты, но взгляд — всегда на Сынмине. Он не приближался, пока тот не посмотрел на него и не кивнул. Тогда Чанбин подошёл, укрыл потеплее, сменил повязку, прошептал: — Всё хорошо. Мы рядом. И, наконец, Джисон. Он принёс подушку, сладкий чай, шепнул сквозь полуулыбку: — Ты не один, понял? Если захочешь, я спою. Очень тихо и очень фальшиво. Сынмин усмехнулся сквозь жар. — Не надо… пока. Они были рядом. Не трогали. Не требовали. Просто были. Его дыхание стало ровнее. Голова склонилась на плечо Феликса, рука легла на грудь Чонину. Кто-то сжал его лодыжку — Минхо. Кто-то накинул одеяло — Хёнджин. Кто-то просто сидел у стены и наблюдал — Чан. Стая. Впервые Сынмин не чувствовал страха, когда тело было таким уязвимым. Впервые он не чувствовал себя добычей. Он чувствовал — семью. Течка всё ещё пульсировала под кожей, в запахе, в жаре. Но теперь — это не было проклятием. Это было напоминанием: он жив. Он чувствует. Он любит. И он не выбирает кого-то одного. Он выбирает их всех.