Трагичный треугольник, или раскаяние грешников

— Как так «ничейный вариант»? Так не бывает, Гриша! Одумайся! — кричали ему вслед обе копии, но их голоса уже таяли, растворяясь в темноте. Григорий открыл глаза. Он снова сидел на полу в коридоре, спиной к стене, напротив двери в спальню родителей. Голова гудела. «Убивать их сейчас — глупость. Полиция придёт завтра. Сразу начнут копать. Нет… рано». Он медленно поднялся. Руки дрожали. «Надо устроиться на работу. Съехать как можно скорее. Терпеть больше невозможно, но и садиться в тюрьму я не хочу». Размышления оборвал тяжёлый скрип двери. В проёме, пошатываясь, стоял отец. Глаза красные, лицо опухшее от выпивки. — Ты чё здесь расселся, ублюдок? — прохрипел Матвей. — Пошёл в свою комнату! Детский час давно кончился, мать твою. Григорий тихо ответил, не поднимая глаз: — Отец, ты опять перебрал. Ложись спать. Так будет лучше для тебя… Не успел он договорить. Кулак отца врезался ему в скулу. Голова дёрнулась, во рту сразу появился металлический привкус крови. — Ты чё, сука, меня жизни учить вздумал?! — заорал Матвей. — Если бы не менты, я бы тебя давно придушил! Ты должен мне ноги целовать за то, что я тебя до сих пор не закопал! Григорий медленно вытер кровь с губ. Слёзы сами покатились по щекам — не от боли, а от чего-то гораздо более глубокого. — Я благодарен тебе, отец… Правда, благодарен. Он шагнул вперёд и вдруг обнял Матвея. Тот на секунду опешил, но потом неловко похлопал сына по спине. — Ну-ну… не реви. Ты же мужик в конце концов. Григорий прижался ближе, почти шепча ему на ухо: — Настолько благодарен… что готов убить тебя. — Чё?.. Резкий, короткий удар ножом под рёбра. Матвей охнул, глаза расширились. Он попытался оттолкнуть сына, но Григорий уже наносил второй, третий, четвёртый удар — быстро, яростно, почти не целясь. Кровь хлынула горячей струёй, заливая обоим руки и грудь. Отец рухнул на колени, потом завалился на бок. Он ещё пытался прикрыться рукой, но это только вызвало у Григория дикий, истерический смех. — Страшно?! Страшно, да?! — кричал он, продолжая бить уже мёртвое тело. — Прощайся с жизнью, вонючий ублюдок! Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя и эту суку-мать! Я всех вас прикончу! Всех, кто меня ломал! Он не сразу заметил, что уже не бьёт, а буквально шинковал труп. Живот отца превратился в сплошное кровавое месиво. Тяжёлое дыхание. Тишина. И вдруг — сладкий, довольный голос Плута прямо в голове: — Ну ты молодец, Гриша… Я даже не ожидал, что ты так быстро решишься на папашу. Теперь мать? Она как раз просыпается. Григорий замер, глядя на свои окровавленные руки. — Заткнись… Я убийца. Меня теперь точно посадят. Всё кончено… В этот момент из спальни раздался сонный, раздражённый голос матери: — Кто там орёт и спать мешает, блядь?! Григорий резко повернул голову к двери. В руке всё ещё был зажат нож, с лезвия капала кровь