Faithful way

・Вся жизнь перед глазами・

***

01.06.2002

16:10

     Сломанная площадка, покосившийся забор, оберегающий чужие клумбы декоративных цветов. Ветхие лавочки, разбитые урны и рассыпанные крошки на асфальтовой дорожке, изрисованной мелками. Классики, Нолики, Улитки. Непропорциональные животные и люди, состоящие из кривых неровных линий — сплошные каракули.    Яблоня с кислыми плодами, двухколёсный велик с проткнутой шиной. Футбольный мяч и детские игрушки — ведёрки да лопатки, оставленные в спешке у песочницы. Старая горка, цепная качель, обрамлённая покрышками, неровно вбитыми в землю. Турники, покосившиеся влево, с небрежно наброшенными настенными коврами, что недавно были выбиты от пыли. Бельевая верёвка, на которой сушится одежда: простыни, наволочки и несколько рубашек.    Деревянный балкончик, выцветший до блёкло-синего, хранил хлам, что жалко выбросить. Другие окна по соседству тускло отбрасывали блики, создавая неровную мозаику из рам и балконных решёток. Эти повидавшие многоэтажки давно пустили свои корни в землю, как старые деревья, они, обжившись, стали частью этого места. Вдали стояли ржавые гаражи, чьи металлические бока были покрыты граффити. Они выглядели заброшенными, отданными на растерзание детям.    На небольших участках, поросших густой травой, робко цвели хрупкие ромашки. Их бутоны едва пробивали наружу лепестки, а листья вяли под безжалостными лучами солнца. Что обжигали своим светом, плавя пластик и раскаляя металл. Здесь пахло нагретым асфальтом и свежескошенной травой, чем-то навязшим, забытым. Здесь пахло уютом, детским теплом, именно им, таким родным и нужным. Жвачки и наклейки, вкладыши да почтовые марки. Всё это — родимый двор потерянных улочек далёкого детства, где я вновь переживаю события, которые давно стёрлись из памяти.    *Я не уверен, мне снова четыре? Почему я здесь? Как давно это было…*    Не спеша шаркая ногами, я перепрыгиваю ямки и трещины на тротуаре. В них прорастают сорняки, пробивая себе пути, они тянулись к солнцу. За мною на верёвочке плетётся потрёпанный пластиковый бульдозер с жёлтым кузовом. Бренча за спиной, он, набитый камнями и булыжниками, покачивался из стороны в сторону. Его не так давно отдали нам соседи. У него треснул бок и местами протёрлась краска.    Гравий хрустит под его колёсами и под подошвами моих поношенных девчачьих сандалий. Они достались мне в наследство от мамы, которая носила их ещё в детстве, когда приезжала к бабушке на выходные. Босоножки давно потеряли свой первоначальный вид: ремешки растянулись, а подошва стёрлась до дыр. Мальчишки со двора смеются, дразнят меня, называя «девчонкой в туфельках», «красные башмачки» или что ещё похуже.    *Я… я не помню этого. Всё было не так! Моё беззаботное детство… Я запомнил его не таким. В ту пору я был сущим оптимистом, главным героем собственной истории. Тогда и трава была зеленее, и солнце светило ярче. Мои друзья, они… У меня были друзья! Я мог подружиться с любым!*

*Тогда почему ты один?*

   *Я не один, у меня есть друзья.*

*В таком случае. Где они?*

   *Я. Не знаю…*

*Идиот! Ты не помнишь.*

   *Нет! Этого не было!*

*А если было? Откуда тебе знать?*

   *…*    Прихрамывая, я медленно доковылял до крыльца, шмыгая носом и сживая губы в нить. Разбитые в кровь ладони саднили, их не спас подорожник, как и синяк на локте, что расцвёл синевой.    Упал — скажу прабабушке, на деле толкнули. Да так, что прокатился руками по асфальту, а когда попытался встать, ударили дважды, от чего и появился синяк. Но сказать об этом прабабушке я не мог. Она всегда твердила: «Настоящие мужчины не жалуются, они не плачут». А я плакал. Плакал от боли и бессилия. Тёр кулаками глаза, пытаясь сдержать слёзы, но те текли по моим покрасневшим щекам, не собираясь останавливаться. Обидчики смеялись надо мной, и их издевательское хихиканье разносилось по двору. Они с ухмылками смотрели на меня и крутили пальцем у виска, делая вид, что случайно, когда рядом были прохожие. Зато больше не били. «Сам виноват», — говорили они, переворачивая и пиная мой старый бульдозер, полный камней. Я потом долго собирал эти камушки обратно в кузов, давясь соплями и проглатывая обиды.    Подъезд встречал меня радушно затхлым запахом старых газет, пыли и кошачьей мочи. Свет из лестничного окна еле пробивался сквозь пыльные стёкла, создавая мутную атмосферу.  Меж прутьев батареи воткнута забытая варежка, а на неровно выкрашенной трубе висели старые тряпки, их края потрепались со времени. Давно остывшие бычки, что крошились, рассыпаясь табаком, и смятые листовки, запиханные меж труб. На полу валялись фантики, бумажки и пустые бутылки, некоторые из них были разбиты. Их осколки разлетелись по помещению, поблескивая в углах, где виднелись пятна плесени.    Внезапно я почувствовал, как что-то шевельнулось сбоку. Это была картонная коробка, рядом с которой стоял пластиковый контейнер, наполовину полный не чистой водой.   Подойдя чуть ближе и заглянув во внутрь, я вижу, как на пелёнках и журналах лежит беременная кошка. Её живот тяжело вздымался и опускался, а передние лапы были согнуты. Большие янтарные глаза смотрели на меня с грустью и настороженностью. Я опустился на корточки, игрушечный грузовик на верёвочке шумно покрутился вперёд, испугав животное.   Она вздрогнула, но не убежала, а лишь плотнее прижалась к коробке. Зашипев и оскалившись на меня, продолжила неровно сопеть, впившись когтями в тряпки.    Я замер, наблюдая за ней. Шерсть её на удивление была чистой, хоть и местами свалявшейся. Аккуратно подстриженные когти и чистые уши выдавали домашнюю кошку. Бедное животное, она напугана и обижена на людей, что так поступили с ней. Медленно, почти трепетно я сунул руку в коробку, чтобы погладить её по направлению шерсти. Однако так настороженно, прищурившись, с опаской смотрела на мою протянутую ладонь. С недоверием прижав к голове уши, она предупреждающе ударила лапой по воздуху, не давая приблизиться. Несчастная мамаша, она выглядит породистой, прирученной. Но, похоже, хозяева избавились от неё, как только узнали, что та беременна. Благо хоть коробку дали с пелёнками, да и миску с водой.    Решив оставить её в покое, я поднялся на ноги. Кошка не дрогнула, осталась сидеть в своём картонном убежище.         На следующий день на её месте я нашёл новорождённого слепого котёнка. Он беспомощно дрожал, пытаясь ползти, но его лапки были настолько слабыми, что каждое движение заканчивалось падением несоразмерно крупной головы. Он беспомощно пища, его жалобные всхлипы разрывали тишину подъезда. Котёнок пищал, звал маму но та не как не отзывалась на жалобные мяуканья.  Ей было плевать на своего ребёнка. Он ей не нужен.    Вскоре он исчез вместе с коробкой. Возможно, его кто-то забрал, по крайней мере, я надеюсь на это. Надеюсь на то что он сумел найти себе новый дом и любящего хозяина. Который сможет дать ему заботу и тепло, в которых он так отчаянно нуждался.    Коробка, карандаши… Нет, фломастеры. А ещё кнопка, ромашки, пластыри. Мёртвая птица без крыльев и стопка ботинок случайных очевидцев. Бумажки, бумажки, пара сандаль. Листовки, таблетки, румяный асфальт. Лестница, уходящая вверх, а на ней шипит дворняга, грязная и дикая. Она столь свободная, отчаянная и безликая, что я, сорвавшись с места, бросился ей вслед.

***

14.08.2008

18:57

   Я бегу по лестнице, но не наверх, а вниз. Бетонные ступени сменяют друг друга, и я перепрыгиваю пролёт, держась за перила. Вскрытый щиток, забитый мусоропровод, напичканный отходами, завёрнутыми в полиэтилен. Разрисованные стены, разбитые батареи и мелкий мусор. Алюминиевые бутылки, скомканные листовки и окурки, разбросанные по грязному полу. В моих руках охапка маркеров вперемешку с цветными карандашами. Их яркие упаковки контрастируют с тусклым освещением, которое едва пробивается сквозь грязные стёкла.    На пятом этаже старого дома я останавливаюсь перед тёмной, почти чёрной деревянной дверью. Её поверхность была усеяна шрамами облупившегося лака, а также выцветшими наклейками, приклеенными не выше медной ручки. Рядом с ней валялась пустая картонная коробка из-под какого-то устройства — возможно, телевизора или компьютера. Постучавшись, я от нетерпения и предвкушения перекатываюсь с ноги на ногу.    За дверью раздались тихие размеренные шаги, кто-то медленно идёт по коридору. На мгновение всё стихло, а затем тишину пустого пролёта нарушил едва уловимый щелчок открывающейся щеколды. Дверь со скрипом приотворилась, и на пороге возникла молодая девушка с кожей цвета тёплого шоколада. Её окрашенные в голубой локоны были заплетены в мелкие косички и вились чёлкой у лица. Она была одета в спортивные штаны и майку, поверх которых был накинут белый пушистый халат, что плавно развевался при каждом её движении. Безымянная соседка мягко улыбнулась, и в её взгляде мелькнуло сияниепонимания. Возможно, она знала меня лучше, чем я знаю себя сам.     Девушка отступила в сторону, безмолвно приглашая меня войти. Я проскользнул, шагнул внутрь, и дверь за мной закрылась, негромко ударившись о пролёт. Как только я переступил порог, она, продолжая улыбаться, обняла меня, через чур по-матерински и пригласила пройти дальше за ней.     Я быстро разулся, оставив ботинки в прихожей, и шагнул вперёд. Её домашний котёнок с ярко выраженной гетерохромией, мурча, потёрся об мои штаны мордой. Своим пушистым хвостом он обвил мою голень и, наматывая круги меня вокруг, напрашивался на ласку. Я не смел ему отказать и, нагнувшись вниз, провёл рукою по спине, собрав ладонью белую шерсть.    Знакомая мне девушка, чьё имя я не помню, завернула в свою комнату, и я направился вслед за нею. Мы уселись на полу в окружении листов бумаги и принесённых мной разноцветных карандашей и фломастеров. Это не первая и не последняя наша с ней встреча, встреча с той, которой я бы хотел назвать мамой. Мы начали рисовать, и из её уст полилась история, превращаясь в увлекательный рассказ. Я слушаю её, вникая в каждое слово, зная, что забуду о том, что та рассказывала.    Она ждала меня, зная, что я приду. Мы с головой погружались в мир фантазий, придумывая невероятные приключения о других мирах и реальностях. Мои рисунки, кривые и неровные, полные детских ошибок, изображали существ с крыльями, острыми ушами и глазами, таящими тайны. Они были словно настоящими. Я рассказывал о них и о приключениях так, как будто каждую пережил лично и всё, что мне осталось, это ностальгировать о несуществующем прошлом. В этих рассказах я находил утешение, воспоминания о далёких мирах согревали моё сердце, когда реальность становилась слишком суровой.    Под вечер, когда город за окнами утонул в сумерках, я, попрощавшись, вышел из соседской квартиры. В подъезде было тихо, и я не спеша начал подниматься по лестнице наверх. Добравшись до своей двери, аккуратно поворачиваю ручку и бесшумно вхожу в квартиру. В коридоре моей родной комнатушке тускло горел одинокий фужер, а повидавшие обои пропахли старостью и пылью. Моя прабабушка, давно спавшая в своей комнате, нарушала тишину ровным, но громким храпом, который иногда прерывался сухим покашливанием и невнятными бормотаниями. Стараюсь не тревожить её покой, я, затаив дыхание, на цыпочках пробираюсь к своей постели.    Ступая на скрипучие половицы, я прохожу мимо маминой спальни, дверь в которой оказалась открыта. Я замер, не в силах отвести взгляд от её сгорбленной фигуры. Она лежала под одеялом и, свернувшись калачиком, прижимала плечи к телу. Свет от экрана телефона тускло освещал её, очерчивая хрупкий женский силуэт.  Мама лежала ко мне спиной, и я не мог разглядеть её лицо, но тихие, приглушённые всхлипывания пронзили сердце. Оно сжалось, больно кольнув рёбра изнутри. Мои глаза намокли, а нижняя губа, поджавшись, задрожала. Десятилетний я осторожно, боязливо подкрался к её спальному месту и тихонько забрался на постель. Матрас прогнулся под моим небольшим весом, однако мама на это никак не отреагировала.    Это моя вина. Мне было больно и почему-то стыдно. Я испытывал те же чувства, что и она. По сей день испытываю: едкую смесь отчаяния и безысходности, с мутным осадком в виде одиночества. Но не физического, а душевного. Я переживал, я любил свою маму. На моих глазах выступили слёзы. Я не знал, почему я плакал и почему мне было так больно. Но я обнял её со спины и шептал:  «Прости. Прости меня, мама». Не знаю, за что, но я извинялся и, рыдая сам, просил её не плакать.    *Мама, мамочка, прости! Прости меня! Мне тоже страшно и больно! Мама… Не плачь, иначе я заплачу тоже. Ты держись, не смотри, что я мал, я спасу нас обоих! Мама, не уходи, не бросай меня! Я ведь тебе нужен…? Мама, я исправлюсь, я стану лучше и сильнее. Я буду полезен и послушен, ты только возьми меня с собою. Мама! Мама, где ты? Почему ты оставила меня? Мама!!!*

   *Мам, привет, это снова я. Я знаю, ты живешь хорошо: ходишь гулять, веселишься, встречаешься с друзьями, смотришь сериалы и фильмы. А Я ЖИВУ ПЛОХО, МАМ. Потому что ты оставила меня.

   Мне плохо, потому что меня никто не носил на руках, не пел колыбельные песни. Я никогда не знал вкуса маминого молока и не знаю, что такое материнская забота.

   Мам, скажи, ты хоть когда-нибудь вспоминала обо мне? Хоть когда-нибудь ты думала о том, как я? Что со мной? Наверное, нет!

   Но знаешь, ты не беспокойся. Ведь я тебя прощаю. Прощаю за всё. За мое одиночество, за мои ночные страхи, за то, что ты лишила меня своего запаха и ласки. За то, что я остался один на один в огромном мире. Теперь никому не нужный. Но я тебя прощаю, я прощаю... И она тоже…*

***

29.12.2010 

21:47

   — Было это давным-давно, в далёком королевстве Проппии, затерянном в глубинах средних веков, когда жили на свете отважные рыцари, прекрасные принцессы и ужасные огнедышащие драконы.     В замке короля Чарльза, расположенном на высоком холме и окружённом глубоким рвом, случилось горе: единственная дочь была украдена драконом. Что обитал далеко-далеко на севере в мрачной одинокой башне, в которой теперь и отныне томилась юная Хризеида, и она, как положено всем принцессам, конечно же, ждала. Ждала своего рыцаря, на всё согласного, благородного и чистого, что спасёт её, прекрасную, в чащу унесённую из плена твари кровожадной.    Многие пытались сразить дракона и заслужить себе этим славу, честь и благосклонность короля Чарльза, что пообещал полцарской казны тому, кто вернёт ему родную дочь.    И вот однажды явился наш отважный доблестный герой, он в доспехах и с мечом одолел ящера в равном бою. Не убил, благородно отпустил с наказом, что тот больше никогда не будет охотиться на разумных существ.    Ликовала Проппия, встречая рыцаря на белом коне с цветами и почестями за отвагу и подвиг, за спасение прекрасной Хризеиды. Что возжелала жениться на своём спасителе и, как подобает принцессе из сказки, отдать ему свою руку и сердце.    Счастье их длилось бесконечно. Но однажды отец Хризеиды пригласил благородного рыцаря на совместную охоту в густые леса Эрессии, где случилось беда. На короля напал разъярённый медведь, огромный и свирепый, он лишил правителя жизни. Наш герой ничего не сумел сделать.      Крестьянский люд решил, что кто-то должен ответить за смерть короля, и подозрение пало на отважного рыцаря, ведь он был последним, кто видел короля Чарльза живым.    Суд был быстр и жесток: рыцаря приговорили к казни и кинули в темницу.    *За что они так… Он его не убивал.*    Но принцесса, дочь убитого короля, потрясённая и опустошённая, не отвернулась от него, не потеряла надежду, ведь любила его, как никто другой не полюбил бы. Она верила в невиновность своего героя, так как знала, что он был благородным человеком и никогда бы не причинил вреда её отцу.    Вскоре милосердная Хризеида обнаружила, что рыцарь был болен, им овладел паразит. Он не мог ясно мыслить, он не мог короля спасти.    Узнав об этом, принцесса ринулась спасать своего возлюбленного из темницы, приказав охране отпустить невиновного. Найдя врача из соседнего королевства, она взмолила его принять лекарство. Тот, не колеблясь, выпил отвар из водорослей, что излечил его от ужасного паразита. С тех пор жил он отныне и во веки долго и счастливо. Конец. — Голос прабабушки был мягок и тих, когда губами шептала строки знакомой мне сказки. Она сидела рядом на краешке раскладного дивана, стоящего у стены маминой спальни. Сгорбившись по-старчески, сложила ноги вместе. Её опухшие, изрезанные морщинами руки бережно перелистывали страницы детской книжки.    *Та сказка… Сколько раз она перечитывала её мне. Удивительно что я не забыл о ней, запомнил почти каждую строчку. Тогда в детстве она казалась мне такой реалистичной, такой живой, непохожей ни на какие другие сказки. Герой в ней сам нуждался в спасении, и в конце концов он его получил.*    Прабабушка, пробормотав что-то невнятное, наклонилась вперёд. Крестик на её шее, выскользнув из-под ткани, повис на серебряной цепи. Своей родной мозолистой рукой она убирала наверх непослушные пряди моих вздыбленных волос. Старенькие пружины глухо издал жалобный скрип, нарушив тишину комнаты, освещённой мягким светом настенного ночника.    В этой маленькой квартире, где царил ночной покой, стрелки часов размеренно отсчитывали секунды. Их ритму вторили капли из крана на кухне, заглушая шум с улицы, доносящийся из-за приоткрытого окна. Я, закутанный в пуховое одеяло, прятался от знобящего ветра, что колыхал полупрозрачную тюль. Зарывшись носом в мягкую ткань, я невольно чихнул, сильнее прижав к груди потрёпанную временем плюшевую игрушку. Пережившая немало ребячества и множество стирок, она по-прежнему была мной любима. Посерев, исхудав и измучившись за одиннадцать лет искренней привязанности. Её глянцевые глаза-пуговки, когда-то чёрные и блестящие, помутнели, стали матовыми, оттого более живыми.    Перебирая пальцами ног, я тёр стопы друг об друга, не решаясь озвучить домыслы вслух. Я бегал по её худому силуэту, цепляясь за руки и грудь. На ней была нежная сорочка без рукавов, ночнушка с россыпью мелких голубых цветов. От неё пахло хозяйственным мылом и свежевыглаженным бельём, так уютно и тепло. Она улыбалась но без глаз, лишь уголки рта, очерчивали морщины. Однако я не рискнул поднять глаза выше чтобы, заглянуть в её лицо.    Я умел фильтровать свои слова через ожидания взрослых людей и малый опыт. Но любопытность и жестокость, свойственная всем подросткам, было мне присуще сполна. Только это и побуждало озвучить вопросы, ответ на которые я, увы, уже знал:    — Мама скоро вернётся? 

   *Нет.*

   — Она, приедет на Новый Год? 

   *Нет.*

   — Она вообще приедет?

   *Нет. Грубый маленький Лололошка. Мама не вернётся, она не приедет на Новый год, не позвонит, не напишет. Ей плевать на тебя. Ты ей не нужен.*

   — …     Мой голос, пропитанный болью и гневом, звучал резко и глухо, дрожа от несправедливости. Накопленная годами обида вытекла наружу гнойным отитом. В тот вечер она ничего не ответила. А на следующий день и в последующие вечера она прекратила читать мне сказки на ночь.

***

11.02.2013

22:21

   На улице давно стемнело, и с неба падает снег. Он кружится на ветру, оседая на промёрзлую землю, покрытую тонким слоем инея. Укрывая ровным пластом почву меж стволов деревьев, что склонили головы, прогнувшись под тяжестью сугробов. Ветки сосен и елей слегка потрескивали от холода, создавая мелодичный аккомпанемент к тихому шёпоту падающего снега. Хвойный лес пустил свои корни на небольшой возвышенности, обрываясь у выступа. Внизу, у обрыва, виднелась проезжая, заснеженная дорога. Вдали, за горизонтом, неразборчивые силуэты тонули, скрываясь за пеленой снегопада. Туман был плотным и вязким, как молоко, а в его густых клубах терялись очертания домов и многоэтажек. Что своими горящими окнами напоминали маяки, маленькие островки тепла и уюта.    Рука в руку, плечом к плечу. Сидя на краю уступа, мы свесили ноги вниз и, запрокинув головы, смотрели на небо. Сплошное тёмное полотно, усеянное блёклыми огоньками — звёздами. Казалось, они были так близко, что можно было дотянуться рукой. Невзначай положить звёздочку в карман и, оберегая, унести с собой.    Шапка-ушанка сползала мне на глаза, и я, не глядя, поправлял её свободной рукой. Мой излюбленный шарф, нежно обвивающий шею, был не в силах защитить от пронизывающего ветра. Я чувствовал, как холод пробирается под воротник, но она своей ладонью грела мою холодную руку.    Её имя ускользало из памяти. Однако я запомнил её глаза — глубокие карие омуты с золотистыми искрами вместо бликов. Её смуглую кожу, что казалась ещё темнее на фоне белоснежного снега. Короткая стрижка с непослушными кудрями, что постоянно выбивались из причёски. Щёки её пылали румянцем, розовея на морозе, а снежинки, оседая на ресницах, таяли на них.    Не знаю, как так получилось, но в какой-то момент наши лица оказались слишком близко. Наши пальцы сцепились в замок, а наши глаза — в немом притяжении, не в силах было отвести. Секунда — и её горячее дыхание опалило мои сухие, израненные губы. Тем самым обжигая своим контрастом, нежным, затяжным прикосновением. Мой первый поцелуй, ничего не значащий, случайный и неловкий. Мне так стыдно и одновременно так тепло.

***

15.04.2019

10:09

   А теперь же мне холодно. На улице тает снег, превращаясь в грязные лужи под старыми, но ещё не изношенными лакированными туфлями. Яркое солнце не грело, заливая всё вокруг, а прохладный воздух наполнен щебетанием певчих птиц и стрекотом надоедливых сверчков. Моя лёгкая ветровка едва справляется с пронизывающими потоками ветра. Её белизна контрастирует с чёрной рубашкой и прадедушкиными брюками того же цвета.     Я стою погружённый в тишину, окружённый незнакомыми людьми и надгробиями. Каждая такая плита — молчаливый свидетель ушедших жизней, хранящий истории тех, кто больше никогда не вернётся. Они навсегда остались здесь, среди вечного покоя, в тени этих безучастных камней.    Это место не кажется заброшенным и забытым, словно само отвернулось от живых, нет, оно ухожено и чисто. Было видно — о нём заботятся. Газон аккуратно пострижен, а дорожки, хоть и заросшие травой, были выметены от грязи и пыли. Могильные плиты пусть и были не в лучшем виде, всё ровно протёрты от пыли, проявляя лики умерших. Мёртвые, как и это кладбище, не знают, что такое надежда, только горе утрат. И всё же здесь меж покосившихся ограждений и пустующих скамей цвели девственные ирисы.    Кладбище раскинулось вдали обжитых городов у окраины на пустой равнине. Его присутствие кажется чужеродным. Воздух здесь тяжёлый и влажный, пропитанный запахом рыхлой земли. Он ощущается живым организмом, но его жизнь — это лишь медленное умирание, отражающее состояние нашедших тут свой последний приют.    Люди приходят сюда редко, их шаги звучат глухо и неуверенно, как будто боятся потревожить покой ушедших. Однако они всё же приходят, уходят, и так до тех пор, пока сами не окажутся в земле. Некоторые приносят и оставляют тут цветы, игрушки и конфеты в яркой обёртке, которые скоро растащут вороны. Но эти дары на серых могилах выглядят жалко и неуместно. На кой они теперь мёртвым?    Шёпот молитв звучит глухо, и тихий плач растворяется в тишине. Дальние родственники собрались проститься с членом семьи, но их присутствие кажется лишь формальностью. Большинство стоят погружённые в свои мысли, на их лицах читается не столь боль от потери, сколько усталость и безразличие. И только знобивший шелест ветра нарушал этот вечный траур, который здесь царил.    Стоя у её могилы, я ощущаю пустоту в сердце. Слёзы давно закончились, и я чувствую себя эгоистом, неспособным выразить всю свою скорбь. В моих руках — букет её любимых цветов и упаковка с молочным печеньем. Которое прабабушка в последнее время так часто ела, запивая чёрным чаем. Это не просто способ оставить частичку себя, это моя личная жалкая попытка продолжить заботиться об усопшей, даже когда её уже нет.    Я стою в стороне от гостей, молча, не плача и не вертя головой, пристально смотрю на одну точку. Этой точкой было её лицо — молодое, с едва заметными морщинками. На этом фото ей лет тридцать. Она в кудрявых и в бусах, смотрит прямо в объектив, будто знает, что кто-то смотрит на неё через годы. Я не застал её такой: юной, полной сил, беззаботной и счастливой. Жаль, что фотография старая, чёрно-белая, пожелтевшая от времени, она не может передать всей её красоты. Мне так хотелось бы встретить её такую, из прошлого, лишь для того, чтобы сказать ей «спасибо». И хоть она и не поймёт за что, но, возможно, почувствует искренность.    Тут в голове невольно всплывают воспоминания, что, увы, больше не вызывают у меня слёз. Её смерть.     *Нет, нет, нет. Я не хочу это вспоминать…*    Она погибла не так давно, тихо скончалась в своей постели. Я знал, что это рано или поздно случится, и её уход не стал для меня неожиданностью, но боль всё равно пронзила сердце.    Когда под утро, собираясь на подработку, я заглянул её проведать, и увидел бездыханное тело. От такого вида я не смог сдержать слёз: они текли по моим щекам ручьями, смешиваясь с болью, отчаянием и чувством вины. Она была болезненно худой, холодно, уже мёртвой. С бледной как мел кожей, местами синеватой, с ярко выраженными лопнувшими сосудами. Её стеклянные глаза были приоткрыты, а рот разинут, словно она хотела что-то сказать, но не успела.    На полу у подножья её кровати валялись пустые бутылки и коробки из-под лекарств и недопитая чашка с чаем. В её маленькой затхлой комнатке пахло сыростью и разложением, смешанным с запахом мочи. Тело обмякло, мышцы расслабились, и мочевой пузырь опорожнился. Мерзко, противно и до дрожи в коленях больно, от чего я невольно отвернулся, не сумев сдержать приступ тошноты.    Я долго ничего не делал, не звонил в скорую, ни в морг. Я просто стоял и смотрел на её труп, не в силах пошевелиться. Позже крематор и патологоанатомы сообщили, что причиной её смерти стала пневмония. Без шансов. Я бы не спас её, даже если бы в тот день не спал всю ночь.    Она умерла так, как и хотела — у себя дома, в окружении любимых вещей и воспоминаний. Её похоронили рядом с покойным мужем, в том самом свадебном платье, которое они так бережно хранили. Всё было именно так, как она и просила: мраморная плита, скромное, но изящное гробовое ложе из ели.    — Я знаю, она никогда меня не любила. Тем не менее взрастила и воспитала, как смогла. Её забота была скорее долгом, моральным принципом, нежели искренним проявлением чувств.    Она часто смотрела на меня с сожалением, ей было жаль меня. Однако только сейчас я начал понимать, что это не было актом милосердия. Скорее, терзание совести, вызванное разочарованием в собственной дочери и осознанием, что непутёвая внучка не справилась с ответственностью материнства.     *Нет это неправда! Я не был её грузом! Она воспитала меня не из жалости или чувства вины. Она любила меня! Она любила… Я ведь помню что да… Это не правда…*    И это правда, но я не в силах их винить. Моя мама сама была ребёнком, когда родила меня, а прабабушка дала мне всё самое необходимое. Всё, хоть и не от чистого сердца. Иногда мне даже казалось, что она просто пыталась заполнить пустоту в своей жизни, заботясь об осиротевшем мне.    Нет, у меня была семья: мать, отец, дедушка и бабушка. Все живы и здоровы. Всё как положено, вот только я им был не нужен. И прабабушке я на деле тоже был не нужен, но она, в отличие от них, взвалила на себя ответственность за меня. Она готовила для меня, стирала мои вещи, читала мне книги, которые я уже давно перерос. Её голос, руки, её присутствие были для меня всем.    И я благодарен ей за всё — за её усилия, страдания, за то, что она была рядом, пусть и без любви. Мне и без неё неплохо было... — Погруженный в раздумья, я невольно ощутил холодный взгляд наблюдающего за мною человека. Он словно состоял из тумана, на который накинули чёрный плащ, более напоминающий пуховик. Его лица не было видно, и я не был уверен, что таковое у него есть. Из тени капюшона с белым мехом на меня смотрели два холодных, безжизненных огонька — звёзды, заменившие ему глаза. Эти немигающие, пронзительные светила, казалось, видели всё, но оставались безучастными. Они не судили, не комментировали, а лишь молчаливо наблюдали.    *Ты… Опять ты! Зачем ты здесь? Что тебе нужно от меня? Убирайся вон из моих воспоминаний!*    *Холодный взгляд Смотрящего выражает сочувствие.*    Вспоминается, как в детстве я дал ему имя — Смотрящий. Ведь он существует лишь для того, чтобы следить. Чтобы смотреть. Но стоило мне встретиться с ним взглядом, и он тут же растворился в тумане, оставив после себя лишь неразборчивый шёпот.

   *Смерть не имеет к вам никакого отношения, Лололошка. Пока вы живы, смерти ещё нет. Когда смерть наступит, вас уже не будет.*

***

27.11.2025

???

   Я не помню, как падал, и не помню боли от падения, но я помню эту всё поедающую пустоту, почти живую. Перед моими глазами пролетела вся моя жизнь от рождения до смерти. У меня было стойкое ощущение, словно я во сне. И этот сон длительностью двадцать семь лет протяжно шёл своим чередом, а на деле протекал за пару мгновений. Как и моя жизнь медленно и скоротечно промелькнула вспышкой воспоминаний. А после оглушающего писка в ушах я, как будто отрёкшись от мира, мгновенной вспышкой исчез из шахты лифта. Так что от меня остались лишь искры.     Теперь я находился где-то за пределом, а чего конкретного я уже не знал. Сплошная пустота. Меня отгружала тьма плотная и вязкая, подобно нефти, а за ней пришёл свет, яркий, ослепительно холодный. Он поглотил меня и вскоре я слышал шум, белый шум, как в материнском утробе, а за ним тихий свист, мелодичный, убаюкивающий. Но я ничего не видел, ничего не слышал и не чувствовал. У меня как будто не было тела, у меня не было всего того, что оно довело. Поэтому я не знаю, чем я видел свет. Чем слышал шум и чем ощущал давления вокруг, однако я всё же ощущал. Я ощущал, как прохожу сквозь сотни вариантов событий и временных линий. Как моё сознание и мой разум, подобно капле бензина в море, расходились кругами, растворяясь в вечном и бескрайнем океане.     Свет полностью принял меня, и я оказался здесь, в месте, где не было места времени. Это сплошное белое пространство без направлений и горизонта, в котором я не мог двигаться. Однако стоило моим глазам привыкнуть, как белизна, рассеялась, проявляя очертания местных достопримечательностей.          Передо мною обнажилось искусственное солнце из жёлтых кристаллов в трёхмерной шестигранной клетке, что освящало могилы. Ряды саркофагов, среди которых я оказался. Некоторые из них были заполнены чёрным туманом, но все они были пусты.     Всё это было ненастоящим, воссоздано искусственным. Я никогда здесь не был, но у меня складывалось стойкое ощущение, что здесь я не в первый раз. Однако помнит всё это не мой разум, а что-то иное, то, что не бьётся, но пульсирует искрой в мой груди. Оно и рисует этот образ, далеко не чётко и точно не таким, какой он был. Словно я во сне, глубоком, реалистичном, но не до конца таковым.         От ощущений моё внимание отвлеклось на высокую пирамиду, возвышавшуюся над могилами как центральный объект. Она стояла ровно под артефактом, который метал разряды молний мерцая тускло-жёлтым светом. Пирамида была выстроена из массивных каменных блоков, идеально подогнанных друг к другу. В этом месте не было теней, отчего казалось, будто она парит, не прикасаясь к земле.     Там, у самого входа, стоял человек. Человек в белом плаще, чья фигура была очерчена тёмным входом в катакомбы гробницы. Его плащ развевался на ветру, хотя я не чувствовал ни малейшего дуновения. Лицо незнакомца было скрыто капюшоном, и я не мог разглядеть его черты. Он стоял ко мне спиной, неподвижно глядя вверх, словно загипнотизированный светом артефакта.     Кто он? Это и есть смерть? Или это всего лишь её предвестник?     *Мелодичный свист Незрячего не скрывает предвкушение* — Мелодия, знакомая каждому. Её напевали матери, убаюкивая перед сном ещё не рождённое чадо. Незримый и безликий, он обжигал вечность своим рокотом. Естественно аномальное явление, имя которого — Незрячий. Воплощение самого пространства, вечного и неизменного. Противоположность самого времени во всей своей плоскости.     В его мелодичном свисте таилась загадка бытия: что есть время, если оно лишь тень, скользящая по поверхности вечности? И что есть пространство, если оно не ограничено ни формой, ни границами, ни даже сознанием? Его голос, одноголосный Смотрящему, — ответ на все вопросы. Но в то же время вопрос без ответа, ибо сущность Бога непостижима человеку.     — Ну, здравствуй, очередной Лололошка.

***