Молодость в ретроспективе/Youth in Retrospect

      Ребристые для её удовольствия       Она покупает упаковку презервативов, когда встречает его.       — Знаешь, эти дерьмо, — говорит он, указывая подбородком на бледно-фиолетовую коробочку в её руке. — Ничего не чувствуешь.       Она слишком долго смотрит на него. Колокольчик над дверью весело звенит, когда в магазин вваливается шумная компания школьников.       — Прошу прощения? — отвечает она, её щёки розовеют.       Он вытягивает шею, чтобы посмотреть на остальных в очереди; женщина средних лет спорит с девушкой за кассой и с довольно язвительным выражением лица протягивает ей свою кредитную карту.       — Просто хочу быть честным, — отвечает он, пожимая плечами.       Она поджимает губы.       — Я не спрашивала твоего мнения, честного или нет.       Он фыркает.       — Ага, ты очевидно и мнение своего парня не спрашивала.       Она стискивает зубы.       — Перестань разговаривать со мной.       Он закатывает глаза и продолжает ждать своей очереди. Несколько минут проходят в неловком молчании. Она снова косится на кассу: женщина средних лет всё ещё спорит с кассиром, размахивая чеком с особым энтузиазмом.       — Это просто нелепо, — бормочет он себе под нос, постукивая по экрану своего серебристого iPhone. Гермиона демонстративно рассматривает картонный стенд жевательной резинки со вкусом "Чёрная вишня и Пина Колада". Она хмурится. Кому вообще такое может понравиться? — Чёрт, я же говорил Лестрейнджу не опаздывать... Господи, неужели у этих людей нет дел поважнее?       Она бросает взгляд на содержимое его корзины для покупок: одна упаковка клубничного греческого йогурта, два рулона ярко-синей малярной ленты, дорожная упаковка тампонов со средней впитываемостью и пакетик полусладкой шоколадной стружки для выпечки.       — Потому что это они виноваты, что в магазине не хватает персонала, — протягивает она раздражённо. — И для кого эти тампоны? Для тебя? Или для твоей девушки?       Он хмурится.       — Это было несмешно. Совсем.       — Я и не пыталась быть смешной.       — Что ж... Отлично. Потому что не вышло.       — М-да, ты уже это говорил, — отрезает она.       — Я думал, ты не хочешь, чтобы я с тобой разговаривал.       — Я и не хочу. Я просто хочу знать, есть ли девушка, которой я должна выразить свои соболезнования.       — Это угроза?       — Вряд ли. Но любой, кто встречается с тобой сколько-нибудь долго, заслуживает хотя бы поздравительную открытку, тебе не кажется?       Он усмехается, не утруждая себя ответом. Гермиона проверяет часы: спор у кассы перерос в перепалку на повышенных тонах, и рука кассирши яростно дёргается, замершая над тревожной кнопкой.       — У меня нет девушки, — наконец говорит он язвительным тоном. — Тампоны многофункциональны — они подходят для остановки кровотечения из носа, если ничего не сломано.       Её рот открывается.       — Часто случаются кровотечения из носа? — выдавливает она.       — Нет, — отвечает он с улыбкой. — Я владелец боксёрского зала. Мы проводим много, э-э, соревнований. Бывает... грязно.       Она моргает, машинально сжимая в руках упаковку презервативов. Она впервые замечает его внешний вид, скользя взглядом по неприлично обтягивающей белой футболке и длинным свободным чёрным спортивным шортам; у него есть татуировка на внутренней стороне левого предплечья, но она не может разобрать, что это. Подбородок покрыт щетиной, небрит — а кожа идеальна. Она видит грубую серебряную штангу в языке, когда он облизывает губы, наблюдая за ней с высокомерно приподнятой бровью. Он высокий, стройный, грациозный — он не очень похож на спортсмена, но, несмотря на это, она всё равно чувствует в нём что-то пугающее.       — Грязно, — повторяет она слабым голосом. — Верно. Хм. Это...       Её прерывает пронзительный вой пожарной сигнализации в магазине. Кассирша теперь размахивает маленьким перцовым баллончиком и кричит что-то невнятное, а женщина средних лет в спешке опрокинула напольную стойку с бутылочками Five Hour Energy, пытаясь уйти невредимой.       — Так, всё, с меня хватит. Пусть Лестрейндж сам покупает свой чёртов йогурт, — шипит он, отбрасывая свою корзину в сторону и обходя очередь, чтобы добраться до выхода. Останавливается рядом с Гермионой и выхватывает у неё из рук презервативы. — Серьёзно, не бери эти. Они как наждачка. Твой парень точно их ненавидит — просто слишком бесхребетный, чтобы сказать.       Он уходит, прежде чем она успевает сообщить ему, что на самом деле у неё нет парня.

***

      Удлинённые XL с лубрикантом для контроля оргазма       Она считает, что её свидание с Эваном Розье не было полной катастрофой — по крайней мере ему удалось достаточно долго не смотреть на вырез её платья, чтобы заплатить за ужин. Последний футболист, с которым её свёл Гарри, даже не смог правильно произнести её имя.       Она морщится от этого воспоминания.       Грёбаный Виктор.       — Не хочешь выпить? — спрашивает Эван, когда они стоят у входа в ресторан.       Она переминается с ноги на ногу и покусывает нижнюю губу, тщетно пытаясь сформулировать вежливый отказ от его ухаживаний — она отчасти надеется, что её, мягко говоря, странное поведение действительно может помочь ей в этом деле. Но он, по-видимому, невосприимчив к её уникальной неловкости, потому что его красивые голубые глаза сверкают откровенно-греховным обещанием в тусклом жёлтом свете уличного фонаря и его невероятно широкие плечи непринуждённо опущены, как будто он совершенно уверен, что она не откажет ему, и всё, что она может внезапно вспомнить, — это то, что она выпила три бокала шардоне до того, как подали основное блюдо, и теперь в голове у неё странно пусто.       — У меня завтра рано утром лекция, — она нерешительно уклоняется от ответа.       Он обнимает её за талию мускулистой рукой и ведёт по улице за угол. Она дважды спотыкается на высоких каблуках — он посмеивается над её неуклюжестью и притягивает её к себе. Она хочет отстраниться, но ей холодно, а он довольно тёплый, поэтому она просто... не отстраняется.       — Да ладно тебе, Гермиона, — уговаривает он, останавливаясь перед высокой зелёной дверью. На ней нет ни вывески, ни окна, если уж на то пошло, и краска облупилась. Над погнутой латунной дверной ручкой грубо нарисован череп. Он кажется знакомым. — По стаканчику, да? Будет весело.       Она колеблется. Гарри часто говорил, что ей нужно немного расслабиться, — в конце концов, это была его идея, не так ли?       — Ну...       Эван подмигивает, опуская руки на её бёдра.       — По стаканчику, — говорит он, вероятно, полагая, что это звучит как глубокое, соблазнительное мурлыканье.       Она слабо улыбается и кивает. Она же не обязана идти с ним домой.       — По стаканчику, — соглашается она, следуя за ним внутрь.       Внутри паб такой же тёмный и мрачный, как она и опасалась: стены из старинного красного кирпича, штукатурка отслаивается и края крошатся, и все барные стулья с высокими спинками шаткие, из сучковатой древесины, длинные ножки прикручены к полу. Несколько молодых людей собрались вокруг чёрно-белой доски для дартса в глубине зала, пока старая песня Journey звучит из дребезжащих, устаревших динамиков. Бар покрыт пятнами от пролитого алкоголя, а три полупустые бутылки виски стоят в ближайшем к дартсу углу. Она не сразу замечает бармена.       — Это Комната, — говорит Эван, ведя её дальше в узкое помещение. — На самом деле бар открыт не для всех — э-э, место принадлежит моему другу — хотя обычно он приходит поздно. Давай, возьмём тебе что-нибудь выпить, чтобы ты могла со всеми познакомиться.       Три часа спустя одна порция алкоголя превратилась в шесть, и она с трудом может вспомнить точно, почему не планировала спать с Эваном. Он такой красивый. И сильный. В её честь он выиграл три игры в дартс, а также соревнование по армрестлингу с кем-то по имени Мальсибер. Он также любезно познакомил её с двумя её новыми лучшими друзьями, Эдмондом и Абраксасом, которые, правда, гораздо веселее Гарри и Рона и ещё гораздо менее назойливые.       — Ты веришь в родственные души? — бормочет она, облокотившись на грудь Эдмонда; Абраксас нежно похлопывает её по спине, его серые глаза остекленели, и он делает глоток из своего полного стакана виски. Он оживляется, когда слышит первые аккорды песни Майкла Джексона.       — Ага, — отвечает Эдмонд, стуча кулаком по стойке. — Абраксас, мы с Абраксасом родственные души, были ими со школы, а теперь... теперь появилась ты, и мы втроём можем стать родственными душами, но, возможно, не теми самыми родственными душами, потому что, знаешь, у тебя есть сиськи, хотя они очень даже ничего — я имею в виду, очень даже ничего, напомни мне поздравить Розье, — мы скорее... джентльмены для джентльменов, если ты понимаешь, о чём я...       Абраксас стонет, утыкаясь головой в плечо Гермионы; прямо позади них она слышит, как Эван и Мальсибер пьяно дерутся у стопки гимнастических матов. Она ненадолго задумывается о том, откуда взялись эти маты — они ведь наверняка неуместны в пабе?       — Детка, — говорит Абраксас, взмахивая рукой, — она же не предлагала нам себя, боже. Просто... помолчи. Все вы. "Триллер" начинается.       Гермиона фыркает со смешком и тут же икает. Во рту у неё вкус, будто она облизала цех пивоварни Гиннесс, и где-то в глубине сознания она понимает, что обычно ей это не нравится. Это то, что она пила?       — Что такого особенного в "Триллере"? — спрашивает она, зевая в изумрудно-зелёный кашемировый джемпер Эдмонда.       Он заставляет её замолчать.       — Не провоцируй его. Эту хрень он боготворит. Даже танец выучил, — мрачно говорит он ей.       — Это не просто песня, Миона, — это образ жизни, — добавляет Абраксас.       — А. Тогда ладно, — она проводит пальцами по волосам Абраксаса, изучая шелковистые светлые пряди с чем-то вроде благоговения. — Подожди — танец? Серьёзно?       Эдмонд проводит рукой по барной стойке и случайно опрокидывает пустую бутылку из-под виски. Она падает на пол. Никто не обращает на это внимания.       — Да, до того, как мы познакомились с Томом, мы жили в одной комнате в Итоне, и он каждый вечер включал клип, — говорит он приятным голосом. — Мы ещё не были вме... вместе, поэтому я всегда пытался уговорить его снять футболку, когда он тренировался... Боже, он так хорошо выглядел, весь потный и...       — Эй! — шипит Абраксас. — Ты портишь припев.       — Боже упаси, — монотонно и мутно отвечает Эдмонд. — Только не припев, вот ужас-то.       Гермиона хихикает и прикрывает рот рукой.       — А куртка у него тоже есть? — спрашивает она, поглядывая на Эвана, который теперь держит Мальсибера в довольно впечатляющем захвате. А он неплохо держится. Ей определённо стоит трахнуться с ним. Она на секунду задумывается, какие презервативы ему могут понравиться больше всего — тот ужасный, грубый и совсем не привлекательный незнакомец так настаивал, что она использует не те презервативы, но она всё равно их купила, в основном чтобы позлить его, хотя, возможно, ей стоило прислушаться...       — Дважды в месяц отдаёт её в химчистку, — фыркает Эдмонд.       Она не может вспомнить, о чём они говорят, и послушно решает сменить тему.       — Да. Э-э. У тебя, случайно, нет инсайдерской информации о предпочтениях Эвана в отношении презервативов? — спрашивает она, втайне довольная тем, как хорошо сформулировала свой вопрос. Может, она и пьяна, но в здравом уме. В основном.       Внезапно музыка стихает. Абраксас давится глотком виски. Эдмонд глазеет на неё с беспомощным, хотя и испуганным восхищением. Она смутно различает, как Эван и Мальсибер валят друг друга на пол, и один из них — она правда не может сказать, кто именно, — торжествующе рычит. Может, кто-то победил?       — Эм... — пытается Эдмонд.       — Милая... — начинает Абраксас.       — Да, чёрт возьми! Получи, ты, паршивый пижон! — кричит Эван, вскакивая на ноги и пиная Мальсибера в поясницу каблуком ботинка. Гермиона замечает, что они оба сняли куртки; на их левых предплечьях видны одинаковые чёрные татуировки, размытые в её нынешнем состоянии. Как странно. Видела ли она их раньше? — Подожди, пока я расскажу Тому, что наконец-то...       Входная дверь распахивается с громким скрипом петель.       В паб входит невероятно знакомый мужчина.       На нём облегающие чёрные брюки и сшитая на заказ белая рубашка на пуговицах. Тонкий фиолетовый галстук в клетку свободно повязан вокруг шеи. Его волосы зачёсаны назад, открывая лицо, и ей кажется, что она видит очертания пачки сигарет, прижатой к его нагрудному карману. Он быстро оглядывает посетителей бара, словно составляя их каталог — она слегка вздрагивает от странности этой мысли — и задерживает взгляд на ней на несколько необъяснимо напряжённых мгновений. Он не обращает на неё внимания. Она не испытывает облегчения. Она не разочарована. Она, чёрт возьми, пьяна. Она не понимает, кто она такая. Во всём виноват Гарри.       — Расскажешь мне что, Розье? — наконец спрашивает незнакомец, поворачиваясь к Эвану.       Эван робко улыбается.       — Я приложил Мальсибера, сэр, — отвечает он. — Думаю, я мог бы и вырубить его, но...       — Ой, это всё херня, — вставляет Мальсибер с кислым выражением лица. — Я позволил тебе выиграть, чтобы тебе не надрали зад на глазах у твоей девушки...       — Отвали! Ты даже не увидел летящий в тебя локоть, и ты, чёрт возьми, это знаешь...       Мужчина из аптеки — Том, как она машинально отмечает про себя, но твердо решает не вдаваться в подробности — нетерпеливо выдыхает и проходит дальше в паб. Он останавливается рядом с ней, Эдмондом и Абраксасом. От него пахнет табаком и сандаловым деревом, и она вдруг серьёзно задумывается о том, что в состоянии алкогольного опьянения ей не хватает самоконтроля.       — Твоей девушки, Розье? — повторяет Том. Он пренебрежительно машет рукой в её сторону, и она сдерживается, чтобы не возразить, что она не является хоть кем-нибудь для Эвана — Том почему-то злится из-за этой возможности, а Эдмонд обхватывает её плечо, и это больше похоже на предупреждение. Это просто смехотворно. Честное слово. Что с ней не так? — Эта? Обычно твои вкусы гораздо менее... изысканные. Ты теперь настоящий мальчик, Пиноккио?       От насмешливого тона Тома Эван заливается странным розовым румянцем. Она морщится; может быть, именно поэтому она не планировала с ним спать. Она вынуждена признать, что он действительно кажется немного туповатым.       — Э-э, — говорит Эван, прочищая горло. Он бросает на неё взгляд, но она старательно избегает его. — Я имею в виду... да, это, полагаю, Гермиона.       Это не объяснение — это едва ли представление, — и Том смотрит на него с недоверием.       — Гермиона, — медленно произносит он, растягивая слоги её имени. Это звучит как ласка, нежная и успокаивающая. Нет, это звучит как грёбаный секс. Она понимает, что он смотрит на неё, в частности на её обнажённые бёдра. Она невероятно гордится тем, что утром побрила ноги. — Розье — тот парень, слишком бесхребетный, чтобы жаловаться на презервативы?       Мальсибер хохочет в углу, и Эван бьёт его кулаком в грудь. Тем временем Абраксас начинает трястись от того, что, как она может только предполагать, является беззвучным смехом. Она приходит к логичному выводу, что Эдмонд, вероятно, был бы в гораздо большем отчаянии, если бы это был припадок.       — Может быть, — слышит она свой голос. Она не уверена в том, что делает. Эван, конечно, не её парень, но Том выглядит таким оскорблённым — она не может понять, из-за неё или из-за Эвана, и это её беспокоит. — А может, я ему изменяю. Кто знает?       Абраксас падает со стула, его щёки становятся ярко-красными от недостатка кислорода. Эдмонд поджимает губы, вероятно, скрывая собственную ухмылку. Мальсибер больше не может стоять и падает на загадочную груду гимнастических матов. Эван, похоже, просто в замешательстве. А вот Том...       Том прищуривается и подходит ближе. Он напряжён. Он намного крупнее её, несмотря на худощавое телосложение; она чувствует, как по спине пробегает неожиданный трепет предвкушения.       — Нет, — говорит он, засовывая руку в карман брюк. Ей интересно, что он там ищет. — Я так не думаю. Скажи мне, принцесса, ты всё-таки купила эти презервативы?       Она хмурит брови. Мысли текут вяло. На периферии зрения мерцают огни за барной стойкой, и она отвлекается на то, как они превращаются в дрожащую линию густого тошнотворно-жёлтого цвета, когда она моргает.       — Да, — честно отвечает она. Она облизывает губы. "Гиннесс" всегда был таким кислым? — Я не знала, какие лучше, а ты ушёл, прежде чем я успела спросить.       Том улыбается ей, сверкая белоснежными зубами. На самом деле это опасная улыбка, довольно зловещая в полумраке паба, но она не отпугивает. Ей всё ещё хочется погладить его по лицу.       — Позволь мне это исправить, — бормочет он, доставая из заднего кармана чёрного кожаного бумажника квадратный пакетик из фольги и держа его между средним и указательным пальцами. Её желудок сжимается. Затем он наклоняется к ней, его горячее дыхание обжигает её ухо, и он засовывает презерватив в вырез её платья, который и без того был скандально глубоким. Она чувствует, как ребристые металлические края трутся о её кожу и грудь, и ей кажется, что она наконец-то поняла значение слова "эротика".       — Что? — шепчет она, не сводя глаз с чего-то расплывчатого. Стены... наклоняются. Нет, это пол. Она размахивает рукой в воздухе, ожидая нащупать стойку бара. Ничего не происходит. Комнаты вращаются? Такое бывает?       — Гермиона?       Мышцы в её животе вибрируют. Это очень тревожно. Ей нужно снова сесть. Когда она успела встать?       — Чёрт, её сейчас стошнит...       Она видит фиолетовый галстук в клетку. Это шёлк? Наверное, он очень мягкий. Ей стоит потрогать его, просто чтобы убедиться. Из него может получиться неплохая подушка, если она сможет уговорить его владельца отдать его ей.       — ...какого хрена вы, придурки, дали ей медицинский спирт?       Что-то зудящее застряло у неё в бюстгальтере. Она хочет поправить платье, может, приспустить его, чтобы устроиться поудобнее — лиф слишком тесный, нужно было надеть что-то другое, боже, почему она слушается Гарри — но потом она сглатывает, несколько раз подряд, и от этого движения её... трясёт?       — ...мы не виноваты, что она такая крошечная, Том, тебе-то какое дело...       Она так устала. Боже. У неё ужасно подкашиваются ноги.       — ...посмотри на неё, ты правда думаешь, что она создана для твоей дурацкой игры с выпивкой...       Она снова размахивает руками. Кажется, она не просила их так делать. Её запястье ударяется обо что-то твёрдое. О тело? О стену?       — ...клянусь грёбаным Христом, я запру вас обоих на этом чёртовом ринге с Грейбеком, если она не...       Она размышляет о том, насколько бесполезны её гланды. Она пытается хихикнуть. Что-то дымное, острое и ужасное пузырится у неё на языке. Это жидкость? Бар плывёт перед глазами. Ей приходится закрыть глаза. Нет. Нет. Так ещё хуже.       — ...грёбаная подружка Розье, а не твоя, может, отпустишь её...       Она расслабляется, прислонившись к чему-то — или к кому-то? Она не падает, и это прекрасно. Она устала. Ей тепло. Её волосы очень аккуратно собраны. Ей следовало бы сказать "спасибо".       — ...подпускаешь к ней этих идиотов, чёрт возьми, она даже не в себе...       Она трётся носом обо что-то. О рубашку? Чья-то рука неловко потирает ее поясницу. Она парит в облаке сандалового дерева. Это странно. У неё странное ощущение во рту.       — ...прямо сейчас ведёт себя как сумасшедшая, Том, может, ей просто нужно отоспаться...       Она устала. Она хочет спать. Но её желудок... сжимается?       — ...чёрт чёрт чёрт посмотри, какой белой она стала...       Из её горла вырывается жалобный стон.       — ...о боже, это как будто снова свадьба Яксли...       Ей кажется, что её внутренние органы перестраиваются. Она инстинктивно садится.       — ...быстро, отнеси её к чёртовой раковине...       Воздух сдвигается.       Она поворачивает корпус.       Она не понимает, где находится.       Она что, летит?       — ...не получится, чёрт, это будет так отвратительно...       Она видит фиолетовый галстук в клетку, чувствует вкус шоколада, сыра с плесенью, белого вина, палтуса в лимонно-масляном соусе, стаута, арахиса и виски, и всё это перемешивается, тает и застывает, и она не может... не может...       Её тошнит.       Она теряет сознание.

***

      Двойной Экстаз XL с ультра-гладким лубрикантом       Она поправляет свои огромные солнцезащитные очки в черепаховой оправе и нажимает на сенсорную панель банкомата. Она терпеть не может носить с собой наличные, но ей очень хочется эклера, а в пекарне, расположенной через дорогу от её новой квартиры, не принимают кредитные карты. Это до нелепого старомодно — самодовольная надпись от руки "ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ" в витрине только разозлила её, когда она впервые её увидела, — но Гарри, чёртов предатель, как-то на выходных принёс коробку с маффинами и навсегда её погубил. Она без зазрения совести обвиняет его в том, что он лишил её достоинства перед лицом хорошего круассана. В любом случае, когда во всём виноват Гарри, её жизнь становится намного проще.       Банкомат издаёт звуковой сигнал и запрашивает PIN-код.       Она вводит цифры, возможно, с бóльшей силой, чем это необходимо.       — ...конечно, мистер Риддл, — слышит она нервное щебечущее бормотание пожилого мужчины, стоящего в нескольких футах от нее. — Я бы и мечтать не мог о...       — Вы могли, и вы мечтали, — резко перебивает кто-то знакомый.       Гермиона опускает голову и сердито смотрит на вращающиеся песочные часы на экране банкомата. Зачем она сказала, что ей нужен чек? Зачем она так себя подставила?       — Уверяю вас, мистер Риддл, что любые недопонимания со стороны моих коллег были исключительно результатом...       — ...канцелярской ошибки, да, как вы и сказали, — плавно заканчивает этот навязчивый, шелковистый голос.       Песочные часы замирают.       Она украдкой бросает взгляд влево.       У мужчины, с которым разговаривает Том, на челюсти огромный фиолетовый синяк, и он одет в дорогой двубортный костюм в тонкую полоску.       Она хмурится.       — ...полагаю, это всё, — говорит Том покровительственным тоном. — В основном я просто хотел обсудить с вами то, что обсуждалось во время предыдущего визита мистера Розье — он может быть таким непростительно прямолинейным, не так ли?       Принтер банкомата пищит.       Её сердцебиение учащается.       Она не может точно определить, взволнована она или встревожена. Это сводит с ума.       — ...для меня важно, чтобы мы ясно выражали свои мысли, понимаете, — продолжает Том. — Я человек слова; мне бы не хотелось, чтобы послание мистера Розье было... искажено при передаче.       — Конечно, конечно... — бормочет мужчина.       Банкомат выплёвывает её дебетовую карту.       Она хватает её, кладет в кошелек пачку наличных и быстро направляется к выходу.       — Гермиона? — зовёт Том. — Это ты?       Она замирает перед двойными дверями из матового стекла. Она оборачивается, снимает солнцезащитные очки и тут же натянуто улыбается — ведь для неё не так уж сложно смущаться в его присутствии, не так ли?       — Том, — отвечает она, волнуясь. — Какой... сюрприз.       Том неторопливо подходит к ней с непроницаемым выражением лица.       — Да, — говорит он, проводя языком по внутренней поверхности зубов и играя с круглым серебряным пирсингом в центре языка. — Давненько не виделись. Неужели всё ещё плохо?       На самом деле прошло не "давненько", а всего два дня. Ей страстно хочется поспорить с ним на этот счёт, но она решает, что это будет контрпродуктивно для её главной цели — сбежать как можно быстрее.       — Нет, сейчас всё в порядке, — отвечает она, чувствуя нарастающее беспокойство. — Но... я немного тороплюсь...       — Это хорошо. Эдмонд и Абраксас очень переживали, — перебивает он. — Ты, похоже, их... тотемное животное. Что бы это ни значило.       Она чувствует непрошеное раздражение — он такой снисходительный.       — Это связано с сексом, — сухо говорит она. На самом деле она не хочет, чтобы он понял, серьёзно она или нет. — Невероятно извращённо. Эван даже снял это на видео. Тебе бы это не понравилось.       Его пирсинг на языке постукивает по зубам, словно осуждая её.       — Значит, ты воспользовалась презервативом, который я тебе дал? — спрашивает он, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди.       — Понятия не имею, какое это имеет отношение к твоим делам.       Он ухмыляется и указывает подбородком куда-то за её спину.       — Зато мои дела — это он, принцесса, и мне нравится знать, чем — и с кем — он занимается, когда меня нет рядом, чтобы проконтролировать.       Озадаченная, она оглядывает банк. Её глаза расширяются, когда она видит Эвана, стоящего у закрытого окна кассы и бесстыдно флиртующего с высокой длинноногой блондинкой в крошечном розовом платье. Гермиона склоняет голову набок. Неужели никто не объяснил Тому, что Эван на самом деле не её парень? Должно быть, у Эдмонда и Абраксаса была причина солгать, но...       — Эван такой дружелюбный, не правда ли? — решительно мурлычет она. — Его характер так хорошо дополняет мой — ты же знаешь, я могу быть довольно замкнутой.       — О, я знаю, — мрачно говорит Том.       — Нам хорошо вместе, вот к чему я клоню, — продолжает она, делая вид, что машет Эвану; блондинка тем временем проводит руками по его рубашке и играет с пряжкой ремня. Гермиона продолжает: — Во всех смыслах.       Том усмехается.       — Ага, поэтому он тебе изменяет.       — У нас свободные отношения.       — Нет, принцесса, это называется изменой.       — Просто тебе не хватает зрелости, чтобы исследовать эмоционально обогащающие возможности полиамории...       — Это ужасно сложное слово для обозначения измены.       — Ты придурок.       — А ты всё отрицаешь.       — По крайней мере, я не пристаю с разговорами к совершенно невинным незнакомцам, когда стою в очереди в аптеке.       — Меня оскорбил твой выбор презервативов.       — Что ж, меня оскорбил твой непрошеный комментарий о моей жизни.       — Если ты видишь, что совершается преступление, и не заявляешь об этом, становишься ли ты соучастником этого преступления?       — Это что, социальная реклама? Ещё скажешь мне, чтобы я пристегивалась?       — Разве ты не делаешь это регулярно?       — Может, мне нравится жить на грани.       — Может, ты свернёшь себе шею по дороге домой.       — А может, и нет.       — Мне ещё и напомнить тебе о безопасном сексе? Или Розье отговорил тебя от этого? Он хитрый ублюдок.       — Ты был одним из тех, кто выступал за воздержание и неодобрительно раздавал бесплатные презервативы в студенческом медицинском центре по воскресеньям, не так ли?       — Ты не смешная, принцесса.       — А я не шучу.       Он хмыкает.       — Думаю, Розье скоро найдёт применение этому презервативу.       — Молодец. Я рад, что он пользуется врождённой гибкостью наших свободных отношений.       — Действительно. Эта девушка... не отличается утончённостью.       — Не нужно так морщиться — я уверена, что она очень милая.       — Не в моём вкусе.       — Ну, конечно, не в твоём. Палке в твоей заднице, должно быть, трудно соответствовать.       Он не отвечает.       Она рискует бросить на него взгляд.       Его губы подёргиваются, и ей приходится сдержать лёгкую счастливую улыбку, когда она понимает, что он наслаждается обществом с ней. У неё не сложилось впечатления, что он много смеётся; он скорее из тех, кто насмехается, подтрунивает или жестоко хихикает над чужими неудачами. От этой мысли ей почему-то становится грустно.       — О, смотри, — заявляет он, — они собираются трахаться. На публике. Кто-нибудь, сделайте ставки на то, сколько времени им понадобится, чтобы их арестовали.       — Кто-нибудь?       — Только не я, — протягивает он. — Я очень законопослушный.       — Да, уверена в этом. Вот почему ты угрожал тому бедняге с синяком на лице. Потому что ты такой законопослушный.       Он на мгновение замолкает.       — Ты слышала? — спрашивает он с наигранной беспечностью.       Она прикусывает губу и поворачивается, чтобы посмотреть на Эвана и блондинку. Они довольно страстно целуются, прислонившись к столу кредитного специалиста; на белой пластиковой табличке на клавиатуре компьютера аккуратными печатными буквами написано "Ушли на обед".       — Как думаешь, люди могут разевать рот, как питоны? — размышляет она, игнорируя вопрос Тома. Она не знает, чем он зарабатывает на жизнь, — и не хочет об этом думать, — но догадывается, что он занимается не только владением и управлением боксёрским залом.       Он медленно выпрямляется, подходит к ней вплотную и демонстративно кладёт руку ей на плечо. Она не вздрагивает, но это почти незаметно.       — Что ж, если у них не получится, Розье точно будет разочарован.       — Он как будто хочет съесть её лицо.       — Кстати, о еде...       — Ты собираешься сказать что-то неприличное?       — Эдмонд и Абраксас просят, чтобы их тотемное животное составило им компанию за бранчем. Это неприлично?       — Я же сказала, что это связано с сексом, не так ли?       — Ты идёшь на бранч или нет?       — Это двойное свидание?       — У тебя есть парень.       — Ты дал мне презерватив.       — Чтобы ты могла использовать его со своим парнем.       — Кстати говоря...       — Ты собираешься сказать что-то неприличное, принцесса?       Она фыркает от смеха, прежде чем успевает сдержаться.       Он крепче сжимает её плечо.

***

      Спиральные Ультратонкие XXL со спермицидной смазкой       На Томе нет майки.       Он стоит посреди одного из боксёрских рингов в своём спортзале, мягкие чёрные спортивные штаны низко сидят на бёдрах, и на нём нет грёбаной майки.       У Гермионы пересыхает во рту.       Её ногти впиваются в страницы учебника по химии.       Она чувствует, как в глубине души зарождается нехарактерный для неё приступ истерики.       На нём нет майки. Зачем он так с ней поступает? За что её наказывают?       — Эм, — говорит она, не в силах отвести взгляд.       — Миона? — спрашивает Эдмонд с едва заметным беспокойством. — Ты сказала, что тебе нужно позаниматься. Мне было велено — довольно строго, должен заметить, — проследить, чтобы ты это сделала, чтобы потом мы могли пойти в Pottery Barn. Абраксас без ума от декоративных подушек, и, думаю, он доверяет твоему вкусу... на что ты уставилась?       У Тома очень аккуратно подстриженная линия тёмных жёстких волос, спускающихся ниже пупка. Ей хочется лизнуть их. У него плоский живот, с сухими мышцами; грудь шире, чем она ожидала, соски тёмно-розовые и затвердевшие от прохлады кондиционера. Ей кажется, что он вспотел. На шее у него висит тонкий чёрный шнурок, а между ключицами — золотое кольцо с овальным кулоном из оникса. Его кожа бледная, почти безупречная, если не считать воскового розового шрама, тянущегося горизонтально от одного ребра к другому. Она задаётся вопросом, кто причинил ему боль; она задаётся вопросом, является ли короткая вспышка ярости, которую она испытывает при мысли о том, что кто-то посмел причинить ему боль, ранним признаком безумия или нет. Скорее всего, да. Ей просто не везёт в таких вещах.       — Что? — запоздало выпаливает она.       Эдмонд выглядит возмущённым.       — Чёрт возьми, — стонет он, откидываясь на спинку стула. — Том? Серьёзно? Ты не могла просто быть счастлива с этим чёртовым Розье?       — Я никогда не была с Розье, — автоматически возражает она. Она замолкает. — Подожди, почему это имеет значение? О чём ты говоришь? Что не так с Томом?       Он властно приподнимает бровь.       Она прищуривается.       Он барабанит пальцами по твёрдой пластиковой поверхности стола.       — Ты заключил пари с Абраксасом, не так ли? — проницательно спрашивает она. — Вот почему ты не поправил Тома, когда он предположил, что мы с Эваном были вместе.       Он сдувается.       — Ты можешь подождать с сексом с ним? Еще две недели? Я должен буду позволить Абраксасу носить эту куртку на публике, если он выиграет, — жалобно скулит он. — И он всегда выигрывает, Миона, ты хоть представляешь, сколько примирительных минетов я сделал только за последние полгода? Представляешь? Нет, не представляешь. Ты не понимаешь. На кону моя гордость.       Она поднимает брошенный механический карандаш и вертит в руках съёмный ластик.              — Я думала, тебе нравится делать минет — бог свидетель, я не раз заставала вас за этим занятием. Но... это спорный вопрос. Я не собираюсь трахнуть Тома. Куртка может пока остаться в образном шкафу подольше.       — О, ты собираешься его трахнуть. Ты, по сути, только что это сделала, одним своим взглядом, и если бы я не был таким непредубеждённым, мне бы сейчас было чертовски некомфортно.       Она краснеет и пинает его под столом по лодыжке.       — Я не нравлюсь ему в этом смысле. Это не имеет значения.       У него отвисает челюсть.       — Ты... ты ведь не серьёзно, да? — недоверчиво мямлит он. — Он практически пометил тебя, как территорию... я имею в виду, чёрт возьми, он вчера вечером угостил тебя замороженным йогуртом. Он позволил тебе добавить посыпку в его ванильно-шоколадный рожок, и я не имею в виду ничего непристойного. Я имею в виду, что он буквально позволил тебе добавить посыпку в его мороженое.       — Она ему нравится, — говорит она, защищаясь.       Эдмонд моргает, а потом ещё раз моргает.       — Нет, — медленно произносит он, как будто разговаривает с маленьким ребёнком. — Ему нравишься ты.       — Ты ошибаешься, — настаивает она. — Мы не... всё не так. Мы препираемся. Мы говорим о книгах. Он всегда даёт мне презервативы, чтобы посмеяться надо мной, потому что знает, что я не... опытная. Думаю, мы друзья, но не более того.       На его лице написано недоверие.       — У Тома нет друзей.       Она водит карандашом по искривлённому серебристому корешку своего блокнота на спирали.       — Кроме того, он преступник, — продолжает она, как будто он ничего не сказал. — Мои родители — дантисты, Эдмонд, я не могу встречаться с преступником.       — Но он же не преступник.       Она бросает на него сердитый взгляд.       — Он хранит в багажнике своей машины картонную коробку, полную паспортов.       — И что? Он коллекционер.       — Он сказал, что ему нравится носить чёрное, потому что это единственный цвет, который хорошо маскирует пятна крови.       — Он боксёр. Он бьёт парней ради забавы. Разве он не рассказывал тебе о тампонах?       — Эдмонд.       Он разочарованно вздыхает.       — Хорошо. Но он не преступник, Миона, — говорит он. Он ждёт. Уголки его губ приподнимаются. — Преступников ловят.       Она опускает подбородок, чтобы скрыть ответную улыбку. Затем она поднимает взгляд и снова смотрит на Тома сквозь ресницы.       Их взгляды встречаются.       Он ухмыляется.       И её сердце... замирает.       — Ты ведь не собираешься ждать две недели, не так ли? — угрюмо спрашивает Эдмонд. — Чёрт возьми.

***

      Ультратонкие Magnum BareSkin без латекса       Дождь льёт как из ведра — он обжигает её обнажённую кожу, пока она бежит по улице, продрогшая и замёрзшая, а рука Тома скользит по её руке, когда он почти затаскивает её в крытую нишу у входа в небольшой независимый кинотеатр. На фонарном столбе позади них слабо колышется потрёпанный бумажный плакат, рекламирующий специальный дневной сеанс фильма "Вторжение девушек-пчёл" .       — Чёрт, — бормочет он, встряхивая головой. На кончиках его волос остаётся вода.       — Ну, ситуация быстро накалилась, — замечает она, стуча зубами. На ней белый сарафан без рукавов длиной до колен, с квадратным вырезом, низким и отделанным кружевом; сквозь тонкую, промокшую от дождя ткань виден бордовый шёлковый бюстгальтер пуш-ап, который она с оптимизмом надела в то утро. Его взгляд то и дело падает на её грудь. Она борется с желанием скрестить руки на груди. Она хочет, чтобы он смотрел. Она не хочет, чтобы он смотрел. Она... чёрт возьми. Ей кажется, что она вот-вот сорвётся в бесконечное, ужасающее падение, и она не знает, что её ждёт, когда она наконец достигнет земли.       Не помогает и то, — с иронией думает она, — что его собственная одежда облегает, как вторая кожа, каждый изгиб, каждый рельеф и восхитительные выпуклости его почти неестественно идеального тела; потертые дизайнерские джинсы обтягивают длинные стройные ноги и узкие бедра, серая хлопковая футболка облегает живот, обнажая четко очерченные линии таза и полоску простой черной резинки, которая, как она может только предполагать, принадлежит его нижнему белью. Она смотрит ему в лицо. Его взгляд устремлен на неё. Она с удивлением замечает, что его губы пухлые и влажные, алого цвета...       Она сглатывает.       Она пытается сосредоточиться на звуке дождя, барабанящего по асфальту.       Но у неё не особо получается.       — Гермиона, — говорит он, и его тон... другой. Более мягкий. Нет. Более жёсткий. Она не может точно сказать. Он всегда был такой загадкой.       — Надеюсь, ты не забронировал столик, — бормочет она, накручивая на палец лямку своего сарафана. — Я имею в виду, в ресторане. Мы никак не успеем вовремя, а я знаю, как ты раздражаешься, когда люди опаздывают — на самом деле я такая же, у нас это общее — не то чтобы у нас было что-то общее. Потому что у нас ничего общего нет. Ты... высокий. И, ну, немного старше, и... спортивный. А я, например, спотыкаюсь, выходя из душа, я довольно неуклюжая...       Он закрывает ей рот рукой.       Она знает, что его кожа должна быть ледяной — холодной как лёд и влажной, — но она чувствует мозоли у основания его пальцев, чувствует, как они царапают её губы, и это ощущение шокирует, оно такое интимное и обжигающее в худшем смысле этого слова, это жгучее, нелогичное жжение, которое не может быть нормальным, нет, она не может этого допустить...       — Гермиона, — снова говорит он, делая шаг к ней.       Она выдыхает в его ладонь, и та дрожит.       — Да? — спрашивает она приглушённым голосом.       Он убирает руку. Она не скучает по ней. Не скучает.       — Розье никогда не был твоим парнем.       Её ресницы густые и тяжёлые, слипшиеся от дождя; она моргает и чувствует, как они щекочут глаза.              — Нет, — признаётся она.       Он делает второй шаг. Она замечает блеск его пирсинга в языке, когда он открывает рот, замирает, колеблется, протягивает руку и касается её обнажённого плеча. По её рукам пробегают мурашки — его большой палец нежно проводит по ложбинке между ключицами. Ей кажется, что он следует за каплями дождя.       — В тот вечер в баре тебя стошнило на меня.       Ещё один шаг.       Он проводит большим пальцем по её груди, останавливаясь, когда достигает округлых холмиков.       У неё сжимается сердце.       — Да.       Его палец продолжает движение.       Её соски напрягаются.       — Ты испортила мой галстук.       Её трусики промокли от дождя и от неё самой, и пошлый дразнящий шорох кружева о внутреннюю поверхность бёдер возбуждает.       — Да.       Ещё один шаг.       Теперь он невероятно близко.       Джинсовая ткань его брюк грубо трётся о её лодыжки.       — Ты не воспользовалась ни одним из презервативов, которые я тебе дал.       Другая его рука оказывается под безнадежно мокрым спутанным клубком её волос, на затылке; он сжимает его всего один раз, и она, ахнув, выгибает спину.       — Нет.       Последний шаг.       Его тело притягивается к ней, как магнит, все его изгибы соответствуют всем её изгибам...       — Сейчас я тебя поцелую.       Она двигает бёдрами в поисках трения.       — Да.       Он опускает голову.       — Я трахну тебя позже.       Его член упирается в пространство между её бёдер.       Она поджимает пальцы на ногах.       — Да.       Его дыхание обжигает её кожу.       — Сначала я тебя вылижу.       — Да.       Её губы приоткрываются, задевая его губы, а рука на её шее опускается ниже, касаясь позвоночника.       — Я заставлю тебя кончить от моих пальцев, языка и члена.       Она тяжело дышит ему в рот, её грудь прижата к его груди, а тело странно напряжено, мышцы натянуты, а нервные окончания трепещут, но она не знает, чего хочет, что ей нужно, потому что никогда ещё не было ничего подобного, никогда ещё она не была такой осознанной, внимательной и живой...       — Да.       Он нарочито медленно двигает бёдрами, и его напряжённый член пульсирует у неё на животе.       — Я собираюсь вылизать тебя всю.       Она вздрагивает.       — Да.       Его рука опускается на её ягодицы, сжимает их, массирует, а тонкий палец скользит в ложбинку, двигаясь вверх, вниз, внутрь.       — Я буду пробовать тебя здесь.       В животе у неё всё сжимается.       — Да.       Другая его рука скользит по её груди, пощипывая соски через влажный шёлк бюстгальтера.       — И здесь тоже.       Он высовывает язык и дразняще проводит им по её нижней губе.       — Да.       Рука, лежащая на её заднице, опускается ещё ниже, скользя под юбкой к передней части её тела, и ладонь со шлепком прижимается к её промежности.       — И здесь.       Она резко вдыхает. Три его пальца изгибаются над промежностью её трусиков, потирая клитор. Без предупреждения он проводит ими вниз, слегка раздвигая, и она хнычет.       — Да...       Внезапно двери театра распахиваются, и в крытую галерею вваливается большая толпа, состоящая в основном из молодых людей, которые возбуждённо переговариваются. Напряжение между ней и Томом, кажется, спадает, и он, отступив на шаг, снова протягивает руку и хватает её за талию.       — ... чёртова классика, вот что это...       — ... преступление, что такие фильмы больше не снимают...       — ... плюс ещё эти пчелиные матки — идеальная метафора для охотниц за деньгами, ага...       — ...хотя до "Порочных губ" им далеко...       — ...пусть хоть каждый день меня выматывают, мне не жалко...       Толпа расходится, зонтики раскрываются, а нейлоновые дождевики застёгиваются на молнию. На них с Томом бросают несколько странных взглядов, но никто не пытается с ними заговорить, за что она благодарна — она всё ещё в шоке, всё ещё дрожит, всё ещё не до конца уверена, что сможет удержаться на ногах, если Том её отпустит...       — Ты сказал, что собираешься меня поцеловать, — напоминает она ему, сжимая его плечи.       На его лице отражается удивление, а затем он медленно и нежно улыбается и опускает подбородок, касаясь её лица своим носом.       — Так и есть, — соглашается он, серьёзно кивая.       Ей приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.       — Мне также очень любопытно узнать, действительно ли те презервативы, которые ты мне дал, такие фантастические, как ты намекал, — продолжает она.       — Полагаю, я мог бы выделить несколько часов на их проверку.       — Это может занять больше нескольких часов — ты дал мне довольно много.       — Ты всегда такая требовательная?       — С другой стороны... может, это и не займёт больше нескольких часов.       — Сейчас ты попросишь меня измерить его.       — Вообще-то у меня есть рулетка.       — Я так понимаю, на случай чрезвычайных ситуаций.       — Нет, это было нужно Абраксасу. Он очень трепетно относится к своим декоративным подушкам.       — Я не хочу обсуждать Малфоя.       — Мы могли бы обсудить презервативы.       — Презервативы я тоже не хочу обсуждать.       — И кто теперь требовательный?       — Всё ещё ты, принцесса.       — Это спорный вопрос.       — Это не так.       — Это так.       — Тебя немного сложно поцеловать, когда ты не затыкаешься.       — Звучит как вызов.       — И всё же ты продолжаешь говорить.       — Мне нравится тебя раздражать.       — Так вот почему ты постоянно посыпаешь мою еду?       — Ты говорил, что тебе нравится...       Он бросается вперёд.       Она издаёт тихий возглас удивления, когда он прижимается губами к её губам.       Её губы покалывает и пульс учащается и кости тают...       Она смеётся во время их первого поцелуя.       Она беспомощна.       Она счастлива.       

***

      Удлинённые ультранатуральные с шелковистой текстурой       Рука Тома тепло и успокаивающе лежит на спинке её стула. Она ковыряет вилкой неравномерно подрумяненный гребешок, не испытывая особого голода, и смотрит на противоположный конец стола.       — Всё не так уж плохо, — утешает она.       Эдмонд бросает на неё равнодушный взгляд.       — Он нашёл единственный в Лондоне чёртов ресторан, где можно забронировать место для караоке, — отвечает он, отодвигая тарелку с ньокки с чернилами кальмара и наливая себе полный стакан водки. — И ты думаешь, что это не так уж плохо.       Том кашляет, ударяя себя кулаком в грудь, а она вонзает локоть ему под рёбра.       — Сцена маленькая, — пытается сказать она и тут же морщится. — Не так много места для... танцев. Если тебя это беспокоит.       Эдмонд жалобно мяукает.       — Он может приспособиться, — говорит он, опрокидывая рюмку водки. — Танец. Я видел, как он это делал. Там есть шимми, боже, это всё твоя вина, Миона, если бы ты ещё неделю не вылезала из штанов...       Она спокойно делает глоток шампанского.       — Ты ведёшь себя нелепо. Я поговорила с ним перед тем, как он пошёл...       — На самом деле нет, — перебивает Эдмонд. — Спроси Тома. Том видел куртку. Это точная копия. Я даже не могу притворяться, что люди могут подумать, будто это совпадение, — она сшита на заказ.       Том хмыкает.       — Да, — говорит он. — Это... ну, ты увидишь. Малфой ничего не делает наполовину.       Она вздыхает.       — Просто... заткнитесь. Оба. Он скоро начнёт, эта девушка а-ля Шанайя Твейн только что закончила свой концерт.       Эдмонд в отчаянии стонет.       — Я не подпущу его к своей заднице как минимум месяц...       Том давится своим бурбоном.       — ...катись ты к чёрту, Риддл, ничего бы этого не случилось, если бы ты хоть немного контролировал себя...       Гермиона потирает виски́.       — ...чертовски красивый крысиный ублюдок, грёбаная шлюха...       Свет начинает тускнеть.       — ...о, не смотри на меня так, Томми, Миона рассказала мне, какой у тебя похабный язык в спальне...       Бархатные шторы раздвигаются.       Абраксас выходит на сцену с микрофоном в руке и опускается на одно колено.       В ресторане становится тихо.       Эдмонд ошарашенно смотрит.       — Ну, это... ну.

***

      Моногамные отношения и противозачаточные таблетки       — Ты знала? — спрашивает Том, скрещивая лодыжки и откидываясь на довольно шаткую стопку картонных коробок для переезда.       — Что Абраксас собирается сделать предложение? Да, я помогала ему всё спланировать, — отвечает она, убирая выбившуюся прядь волос за ухо и хмурясь, глядя на лист с пустыми белыми этикетками. — Я уже отметила, где лежат полотенца?       — Мальсибер их забрал. Но что ты имеешь в виду, говоря, что ты помогла ему спланировать это?       Она фыркает, сверяясь с аккуратно напечатанным списком, приклеенным скотчем к холодильнику.       — Я хотела, чтобы все постельное бельё было в одном месте. Теперь всё в беспорядке.       — Я попрошу Яксли разобраться с этим. Он все равно хотел посмотреть новый дом.       — Ты же знаешь, мне не нравится, когда твои... э-э... сотрудники делают что-то за меня. Я сама могу разобраться со своими вещами.       — Ты что, снова собирался назвать их миньонами?       — Нет. Конечно, нет. Это было один раз...       — Ц-ц-ц. Хватит менять тему. Это ты спланировала предложение в стиле "Триллер"? Я должен был догадаться, что Малфой недостаточно умён для всего этого.       — На самом деле это была его идея — мне просто нужно было убедиться, что он выиграет пари.       — Пари?       — Да, после той первой ночи — когда я испортила твой галстук — они поспорили, когда мы с тобой...       — Консумируем наши отношения?       — Я собиралась сказать "трахнемся", но... да. По сути. Ты выбросил мой стационарный миксер?       Он неспешно обходит кухонный островок, засунув руки в карманы брюк.       — Я купил тебе новый, — отвечает он, подходя к ней сзади и обнимая за талию. — Он бирюзовый. С фартуком смотрится лучше.       — Это Абраксас тебе сказал?       Он опускает подбородок ей на макушку.       — Он вьёт гнездо.       — Это не его дом.       — О, правда? А я-то думал, что он почти переехал к нам.       — Ты ревнуешь?       — Я не ревную, принцесса.       — Ты ревновал к Эвану.       Он прижимается к её шее влажным, жадным поцелуем.       — Розье — слабоумный. Я не ревновал — я знал, что выиграю.       Она поворачивается в его объятиях и упирается ладонями ему в грудь; кольцо, которое он всегда носит на шее, оказывается прямо перед её глазами. Теперь она знает историю этого кольца, точно знает, что оно символизирует и почему он никогда его не снимает. Она проводит пальцами по его контуру, постукивает по трещинам в ониксе и мягко улыбается.       — Ты знал, да?       — Конечно, — протягивает он. — Мои методы соблазнения были безотказными.       — Твои методы соблазнения заключались в том, что ты с разной степенью враждебности бросал в меня презервативы, а потом надеялся, что я попрошу тебя о практической демонстрации.       — И это сработало. Очевидно.       — А ещё была эта штука с посыпкой — это было очаровательно.       — Я бы хотел, чтобы ты не упоминала об этом так часто. Мне нужно поддерживать свою репутацию.       Она притягивает его к себе для медленного и нежного поцелуя, а затем отстраняется.       — Что это? Ты что, съел что-то с... кокосом? Или с отбеливателем?       Он закатывает глаза и, порывшись в заднем кармане, с театральным жестом достаёт полупустую упаковку жевательной резинки.       — Лестрейндж заставил меня пойти на чёртову дегустацию тортов, — объясняет он. — Последний кусочек был чертовски отвратительным — какой-то шоколадный бисквит с консервированным лимонным курдом. В машине у него была только эта жвачка. На самом деле она не такая и плохая — довольно... тропическая. С изюминкой. Не с отбеливателем.       Она берёт жвачку.       Она читает этикетку.       Она строит преувеличенно-недовольную гримасу.       Она вспоминает тот день, когда познакомилась с ним, вспоминает корзину для покупок, полную клубничного йогурта, малярной ленты и тампонов — она помнит, как злилась, была заинтригована и смущена, помнит, как огрызалась, дразнила его и думала, что из принципа купит дюжину коробок этих ужасных грёбаных презервативов, просто чтобы показать свою точку зрения...       Она смеётся.       Она задаётся вопросом, не любила ли она его уже тогда.       "Чёрная вишня и Пина Колада"?