«Горчит, но тянет»

Чонгук проснулся рано. Слишком рано для своего графика. Будильник ещё не звонил, за окном только начинало сереть. Он уставился в потолок, чувствуя, как внутри него скребётся нечто назойливое, жгучее, настырное. Поцелуй. Он снова всплыл в памяти, будто записан был на повтор. В голове крутилась одна и та же сцена: рука на его футболке, тёплое дыхание, губы, требовательные, смелые. Никакой мягкости, никакой нерешительности. Только захват и будто вызов. И то, как он не оттолкнул, как не вырвался. А поддался. На пару секунд — но поддался. — Чёрт, — прошептал он и закрыл лицо ладонями. — Ну что за хрень... Он ворочался в постели ещё с полчаса, но сон больше не возвращался. Поэтому встал, оделся молча, не включая музыку, и вышел — раньше, чем нужно. Пускай. Хоть уйдёт в работу с головой, вытеснит это всё. Кондитерская встретила его тихим шелестом кондиционеров и мягким светом ламп. Чимин ещё не пришёл. На кухне слышался шум — Тэхён уже был там. Что, опять первый? Конечно. Нервы железные. Чонгук поднялся в кабинет. Сел, открыл ноутбук. Сделал вид, что работает. Но пальцы зависли над клавиатурой. Голова была там, внизу, в кухне. С ним. С тем, кто вёл себя, будто ничего не случилось. В какой-то момент он встал резко, спустился вниз. Без стука вошёл на кухню. Тэхён был у плиты, в белом кителе с закатанными рукавами, аккуратно вымешивал что-то в глубокой миске. — Доброе утро, — сказал он спокойно, даже не обернувшись. — У тебя всегда так? — Чонгук прислонился к косяку. — В смысле? — Поцелуешь человека, а потом — как ни в чём не бывало? Тэхён повернулся. Взгляд у него был спокойный, но прямой. — А ты предпочитаешь паниковать? — спросил он и вытер руки о полотенце. — Ничего страшного не случилось. Или ты хочешь, чтобы я на колени встал и покаялся? — Я хочу, чтобы ты понял: такие вещи не делаются просто так. — Я понял. — Он подошёл ближе. — Но ты тоже пойми: я не играю. Не лезу, если не чувствую, что есть отклик. Ты не оттолкнул, Чонгук. Ты стоял, и тебе это понравилось. Чонгук молчал. Лицо его было жёстким, губы поджаты. Но глаза... в глазах метался страх. — Оставь это. Нам нужно просто работать. — Тогда работай. А я пойду готовить своё пирожное дня. И Тэхён отвернулся. Вернулся к своей миске. Как будто и вправду ничего не случилось. А Чонгук остался стоять. С обрывками дыхания. С пульсом в горле. И с ненавистным осознанием: он хотел ещё. Чонгук закрыл за собой дверь кабинета, будто отрезая себя от всего, что было внизу. От его уверенности, наглого поцелуя, от запаха сливочного крема и корицы. Он прошёл к столу, резко отодвинул стул, сел. Выдохнул и вцепился пальцами в край стола. "Больше никаких служебных романов," — звучало у него в голове, как мантра, старая, избитая, но до сих пор горькая. — "Никаких." Он потер лицо руками и сел глубже в кресло. Сердце било по рёбрам, как воробей по стеклу. Он злился — на Тэхёна, на себя, на всё это, что не просил, не звал, а оно — пришло. Опять. И как назло — напоминание. Старое. Уже вроде бы зажившее. Год назад. Намджун был спокойным, собранным, умел делать идеальные ганаши и держал кухню в порядке. Они познакомились в сезон тыквенных тартов — тогда всё как-то началось просто. Медленно, без вспышек. Намджун задерживался после смены, мыл за него чашки, иногда приносил кофе. Чонгук почувствовал, что в нём тепло. Словно можно расслабиться. Они встречались тихо. Никто не знал. Намджун переодевался у него дома, иногда оставался ночевать. В какой-то момент всё стало казаться… возможным. Безопасным. Но однажды, вернувшись домой пораньше, Чонгук застал их. В своей квартире. В своей постели. Эту девушку он знал — она каждый день заходила за лавандовыми эклерами. Он даже помнил, как однажды шутил, что у неё зависимость. Он не знал, что у неё есть зависимость и похуже — к чужим мужчинам. Он тогда не закатил скандал. Просто молча вышел. А на следующий день выдал расчёт. После этого — тишина. Холод. Работа. И правило, которое он вырезал себе в кровь: "Больше никаких отношений на работе. Никаких кондитеров, никаких улыбок через витрину, никаких случайных прикосновений под столом." Никого близко. Никого — в сердце. Он сжал челюсть, отодвинул ноутбук, закрыл глаза и сжал кулаки. А перед глазами — губы. Его губы. Его руки. Его голос: «Почему ты такой колючий?» Потому что обжигался. Потому что теперь носит шипы, а не кожу. Чонгук откинулся в кресле и тихо выдохнул: — Тэхён, ты не знаешь, во что лезешь... Он — не мальчик. Он — босс. Чонгук встал из кресла. Резко, словно сдернул с себя последние остатки слабости. Воспоминания отступили, оставив за собой только горечь во рту и сдавленную челюсть. Он подошёл к зеркалу у шкафа, поправил белую рубашку, провёл рукой по волосам. — Всё. С меня хватит. Он посмотрел себе в глаза. Холодно. Спокойно. По крайней мере — внешне. — Я не мальчик. Я — начальник, — тихо сказал он сам себе, как будто это была клятва. Больше не будет мягкости, взгляда в сторону кухни, не будет выжидания, дрожи в груди и непрошеных мыслей про Тэхёна. Он поставит границы. Он будет строг. Сухой. Принципиальный. Плевать, как тот улыбается. Плевать, как ловко он работает с кремом. И особенно — плевать, как он целуется. Чонгук глубоко вдохнул и сжал руки в кулаки. — Он сотрудник. Один из. И если начнёт что-то не по правилам — уберу. Хочешь пирожные без согласования? Вон дверь. Он снова посмотрел на себя. Лицо — каменное. Чувства — замурованы. Он вышел из кабинета и спустился вниз, в зал. Медленно, чётко, шаг за шагом. С сегодняшнего дня всё будет по-другому. Он вышел в зал, гулко стуча каблуками по деревянному полу. Чимин стоял у витрины, аккуратно выкладывая свежие круассаны — румяные, тёплые, пахнущие сливочным маслом и ванилью. Рядом уже стояли пирожные от Тэхёна, притягивавшие взгляды даже через стекло. — Чимин, — голос Чонгука прозвучал жёстко, с металлическими нотками. — Что за вид у тебя сегодня? Чимин поднял глаза. На нём была чёрная рубашка навыпуск, немного закатанные рукава, светлые широкие брюки. Обычно. Стильно. По-чимински. — Что? — он вскинул брови. — Я всегда так выгляжу. — С завтрашнего дня хочу видеть на тебе униформу. Никаких вольностей, — Чонгук смотрел на него так, будто тот преступил черту. — Угу... — Чимин медленно выпрямился, поставил последний круассан, затем повернулся. — Кто тебя укусил, а? — Не разговаривай со мной в таком тоне. Я твой начальник. А не друг. Наступила тишина. Напряжённая, с привкусом чего-то невозвратного. Чимин несколько секунд просто смотрел на него. В глазах — удивление, непонимание, а потом — лёгкая, почти театральная усмешка. — Ах, мы уже теперь не друзья? — протянул он. — Ну хорошо. Господин босс. Всё будет как в уставе. Он повернулся обратно к витрине, явно обидевшись, но не давая себе сорваться. Чонгук стоял неподвижно. Внутри всё скрежетало. Но маска была идеальной. Он сделал первый шаг к роли, которую сам себе назначил. Тэхён уже держал в руках поднос с эклерами — свежими, покрытыми тонким глянцем шоколадной глазури. Он собирался выйти, как вдруг замер у двери, услышав голос Чонгука. — …я твой начальник, а не друг. Голос был холодный. Отточенный. Не тот, что звучал недавно вечером, срываясь на злость и желание. Тэхён прижался плечом к дверному косяку и остался в тени. Слушал. Голос Чимина прозвучал острее обычного — с надрывной усмешкой: — Ах, мы уже теперь не друзья? Ну хорошо. Господин босс. Повисла тишина. Тэхён ухмыльнулся про себя. Психует. Но ничего. Пройдёт. Всё пройдёт. Он выпрямился, лицо вернул в своё привычное, чуть задумчивое, чуть расслабленное выражение. Как будто вообще не стоял там и не слышал ничего. Вышел в зал с лёгкой походкой, будто только что не слушал чужую ссору. Поставил поднос на свободный край витрины. — Ещё партия, — коротко бросил, не глядя на Чонгука, но зная, что тот смотрит. Чимин, чуть сжав губы, молча забрал поднос и поставил его на витрину. Чонгук стоял у витрины, напряжённый, сдержанный, с глазами, в которых клубилось всё, что он хотел вытолкнуть из себя. А Тэхён снова сделал вид, что ничего не было. Только уголок губ чуть дрогнул. Он знал — до конца дня всё ещё может пойти не так. Или слишком так. День шёл неспешно. Клиенты приходили и уходили, унося с собой сладкое, и оставляя после себя тишину. На кухне что-то жарилось, месилось, пеклось — всё, как всегда. А Чонгук сидел у себя в кабинете, уставившись в пустой экран ноутбука. Дверь распахнулась без стука — резко, уверенно, по-юнгиевски. Юнги вошёл, плюхнулся в кресло напротив и, закинув ногу на ногу, заявил: — Ну что, круассанчик, давай выкладывай. Чимин уже успел пожаловаться. Что с тобой не так? Чонгук даже не вздрогнул. Только поднял на него уставший взгляд и выдохнул: — Юнги, скажи мне, почему мне не везёт? — С чего ты взял, что тебе не везёт? — Этот новенький. Он меня поцеловал. — Так он тебе нравится, — отрезал Юнги, как будто обсуждают выбор сорта кофе. — Не неси чушь, Юнги. — Да какая чушь, Чонгук, у тебя на лбу написано, что он тебе нравится. Ты же ему, небось, ответил? Врезал? Нет. Оттолкнул? Нет. Вот и всё. Чонгук опустил взгляд. Он правда не оттолкнул. Не остановил. Не закричал. Он позволил. Ответил. — Ну и чего ты психуешь? — спросил Юнги, уже мягче. Чонгук сжал кулаки. — Я не хочу… Я не хочу повторений. Не хочу, как с Намджуном. Юнги на мгновение замолчал. Потом шумно выдохнул и прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. — Намджун твой был прохиндей и проходимец. Я тебе с самого начала это говорил. А у этого… У него на лице написано — добрый, честный. Он искренний, блин. Видно же по нему. Он приоткрыл один глаз и покосился на Чонгука. — У тебя, походу, уже глаза замазало сливочным кремом. Чонгук тихо фыркнул, почти усмехнулся — на секунду. Но потом снова вернулся к своему обычному угрюмому виду. Юнги это видел, но не стал давить. Он просто поднялся и, проходя мимо, похлопал Чонгука по плечу. — Только ты не передави себя сам, босс. Не все пирожные одинаково с сюрпризом. Юнги, не торопясь, спустился вниз. В зале было спокойно — поздний обеденный час, когда поток клиентов уже схлынул. За прилавком стоял Чимин, накидывая на витрину свежие булочки с кремом, те самые, что утром принёс Тэхён. Юнги подошёл ближе, ткнул пальцем в новенькие пирожные, украшенные розовым кремом и засахаренной клубникой. — Чиминчик, булочка моя, — сказал он, глядя с ленцой, — давай-ка мне вот этих новеньких. Штуки три. За счёт заведения. Босс угощает. Чимин приподнял бровь, но только усмехнулся. — Он что, с ума сошёл, да? — пробормотал он, пока аккуратно перекладывал пирожные в коробку. — Да не, просто влюбляется, — невозмутимо бросил Юнги, осматривая зал. — В кого? — насторожился Чимин, не отрываясь от упаковки. — Да неважно, — хмыкнул Юнги. — Главное, что теперь нам перепадают сладости. Чимин захлопнул коробку, красиво завязал ленту и протянул ему: — С тебя кофе вечером. И новостей. — С меня — пирожные. А сплетни сам узнаешь, — Юнги подмигнул и ушёл, оставляя за собой лёгкий запах табака и уверенности. Он прошёл мимо кухни, мимо витрины, вышел через боковую дверь, будто ничего особенного и не произошло. А в коробке — три пирожных от Тэхёна. С нежным кремом, ягодами и внезапной сладостью, от которой Чонгук до сих пор не может прийти в себя. Кондитерская давно закрыта. В зале погашен свет, только мягкое освещение из кухни и кабинета создаёт уютную полутень. Чонгук, решив, что все уже разошлись, сидел в своём кабинете, задумчиво глядя на папки с накладными. Он снял очки, потёр переносицу, встал, чтобы подойти к окну, когда вдруг дверь за его спиной приоткрылась с характерным скрипом. — Я думал, ты ушёл, — сказал он, не оборачиваясь. Тэхён вошёл медленно, но уверенно. Закрыл за собой дверь. Его голос прозвучал спокойно, почти тихо: — Нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить, — Чонгук отрывисто бросил, по-прежнему глядя в окно. — Я начальник, ты подчинённый. Всё. Разговор окончен. Он хотел, чтобы это прозвучало холодно и безапелляционно, но голос дрогнул. Едва-едва. Он почувствовал это сам. Тэхён подошёл ближе. Осторожно. Спокойно. Чонгук не оборачивался, но ощущал его за спиной — его тепло, его дыхание. Слишком близко. — Хочешь всё испортить вот этим? — тихо сказал Тэхён. — Сделать вид, что ничего не было? — Ничего и не было, — отрезал Чонгук. — Но ты не оттолкнул меня, — уже мягче, почти с улыбкой. — А сейчас даже не уходишь. Чонгук сжал ладони в кулаки, но не шевельнулся. Тихён осторожно коснулся его плеча. — Посмотри на меня. — Не хочу, — прошептал Чонгук, и в этом звучала не злость, а страх. Тихён, не говоря больше ни слова, медленно обошёл его спереди, заглянул в глаза. Его взгляд был тёплым, прямым, искренним. — Я не знаю, что с этим делать, — тихо сказал он. — Но меня тянет к тебе. Сильно. И я с этим ничего не могу поделать. Он взял Чонгука за футболку, притянул к себе и поцеловал — не как тогда, резко и мимолётно, а глубоко, с жаром, сдержанным слишком долго. Чонгук сначала застыл, но потом… руки всё же поднялись, будто вопреки собственной воле, и легли ему на плечи. Тёплый свет фонарей за окном кондитерской отбрасывал золотистые блики на стены. Воздух был густым от запаха сахара и сливочного крема, но Чонгук уже не думал о десертах — его мысли полностью занял Тэхён, который сейчас стоял перед ним, глаза тёмные, как расплавленный шоколад, а губы слегка приоткрыты в голодной ухмылке. — Меня так сильно тянет к тебе… — прошептал Тэхён, нежно касаясь его губ. Чонгук вдруг резко очнулся и отступил назад, пока его бёдра не упёрлись в край массивного деревянного стола, заваленного документами и журналами. — Мы… мы не должны… — попытался он запротестовать, но Тэхён уже прижал ладонь к его груди, заставив сердце бешено застучать. — А разве ты не хочешь? Его пальцы скользнули вниз, расстегнули пояс, затем — молнию на брюках. Чонгук закусил губу, когда Тэхён ухватил его за талию и резко усадил на стол. Бумаги и ручки разлетелись и несколько ручек упали на пол, но никого из них это уже не волновало. Тэхён опустился перед ним на колени, его горячее дыхание обожгло кожу внутренней стороны бедра. — Тэхён… — Чонгук едва успел прошептать его имя, как губы сомкнулись вокруг его члена, влажные, жадные. Он застонал, пальцы впились в волосы старшего, когда тот начал двигаться — сначала медленно, смакуя каждый сантиметр, затем быстрее, глубже, заставляя Чонгука выгибаться от переизбытка ощущений. — Остоновись...Я… я не выдержу… Но Тэхён не останавливался. Его язык скользил по напряжённой плоти, лаская, доводя до дрожи. Он уложил его на стол пальцы тем временем нашли вход, осторожно растягивая, подготавливая. — Мне остановиться? — Тэхён поднял взгляд, и Чонгук, уже почти теряющий рассудок, мог только качнуть головой в отрицании. Он резко встал, развернул Чонгука лицом к столу, пригнул его спину дугой. — Держись. И медленно вошёл. Чонгук застонал, ногти впились в дерево, когда Тэхён заполнил его целиком, постепенно, невыносимо глубоко. — Боже… ты такой тугой… — прошипел Тэхён, его голос дрожал от напряжения. Он начал двигаться — сначала осторожно, затем всё резче, глубже, заставляя стол скрипеть в такт их ритму. — Да… вот так… — Чонгук закинул голову назад, чувствуя, как каждый толчок Тэхёна зажигает в нём огонь. Их тела слились в едином порыве, стоны смешались с запахом ванили и звуками ночного города за окном. — Я… я сейчас… — Вместе… — Тэхён прижался к его спине, губы обжигали кожу, и последний, мощный толчок отправил их обоих в бездну. Они рухнули на стол, тяжело дыша, покрытые потом и дрожащие от пережитого. — Мы… испортили мои договора…— слабо усмехнулся Чонгук, глядя на смятые листы под собой. Тэхён рассмеялся, обнял его за талию и притянул к себе. В кабинете стояла тишина. Воздух был тёплый, немного липкий от июньского вечера, и пах карамелью, кожей и чем-то невнятно сладким, слишком человеческим. Чонгук лежал на столе, тяжело дыша, всё ещё не веря в то, что только что произошло. Рубашка сползла с плеч, волосы взъерошены, глаза прикрыты — он выглядел так, будто растворился в собственном оргазме и всё ещё медленно всплывает на поверхность. А Тэхён, стоя над ним, нежно целовал шею — лениво, с лаской, будто пробовал самое любимое пирожное. Его губы были тёплыми и мягкими, и каждая их точка касания отзывалась мурашками по коже. — Ты такой сладкий, — прошептал он, прикусывая кожу на сгибе плеча, — как малиновый зефир. Чонгук фыркнул, не открывая глаз. — Ну ты и сравнил… Как будто я не мужик, а школьница в юбке. Тэхён усмехнулся. — А для меня ты — сахарная вата… — он провёл пальцем по обнажённой ключице, — …мой нежный пончик. Чонгук наконец открыл глаза и, чуть повернув голову, посмотрел на него. — Ты невыносим. — Но вкусный, — подмигнул Тэхён. — Как ты сам. Он наклонился ниже, снова целуя — мягко, но настойчиво. И в этой тишине, между поцелуями и сбивчивым дыханием, что-то смягчилось, осело, как сахар в чай — без следа, но с привкусом. Тонкая грань между "нельзя" и "уже поздно". Чонгук ещё немного лежал, потом, будто очнувшись, резко поднялся, опираясь на локти. В его взгляде снова что-то закрылось, будто занавес опустили. Он не смотрел на Тэхёна, только натянул рубашку, молча застёгивая пуговицы. — Это была ошибка, — тихо сказал он. Голос — ровный, холодный. Тэхён замер. Вся лёгкость исчезла с его лица. — Ошибка? — Да. И тебе лучше уйти, — Чонгук наконец посмотрел ему в глаза. — Завтра у нас рабочий день. Постарайся больше не путать одно с другим. Воздух в кабинете стал резким, как вдруг остывшее тесто. Тэхён не ответил. Он смотрел на него секунду, другую, как будто хотел что-то сказать — но сдержался. Просто кивнул, сжал губы и вышел, закрыв за собой дверь без звука. А Чонгук остался. Один. Слишком натянутый, слишком правильный, с болью в груди и привкусом зефира на губах.