Залюбить

В темноте комнаты монитор от компьютера - единственный источник света, который схватил лицо в свои тиски и больно бьёт по слипающимся глазам. Картинка предательски плывёт, когда мышка щёлкает по звукоряду. Чан откидывается на спинку скрипучего стула, трёт веки. Под ними вырисовываются звёзды, но не такие, какие бы хотелось. А хотелось бы космических, таких далёких, но одновременно невероятно близких, чтобы потрогать руками, почувствовать кожей, улыбнуться Южному Кресту и вдохнуть свежий воздух красивой природы. Чан скучает. Он ужасно хочет на родину, в Австралию. Это его место силы. Там он вырос, поймал мечту и до сих не отпускает. Она в его руках пригрелась, свернулась в клубочек маленьким котёнком и мурчит. Сейчас она просто напоминает о себе, даёт ресурс на преодоление и просто находится рядом. А раньше она острыми клыками вонзалась в глотку при любой неудаче, била по голове беспощадными лапами, когда Чана не выбирали, а злой язык сеял сомнения. Семь долгих лет в качестве трейни тянулись жестокой патокой, всё глубже погружая в пучину самобичевания, неуверенности, желания сдаться. Это оставило свои невидимые шрамы, но Чан сейчас здесь. Он сидит в студии, записывает демо, правит треки. Судя по часам в правом нижнем на мониторе, уже два часа ночи. Он снова засиделся. Хан опять будет бурчать и волноваться о нём, а сам сидеть перед блокнотом с лирикой до утра. Улыбка невольно трогает уставшее лицо. Что ж, кто ещё будет слушать ворчание младшеньких, если не трудоголик Чан? Это даже ворчанием назвать сложно, просто забота под другим соусом, более перчёным, но не с красным перцем, а чёрным. Такая вроде и строгая, а вроде и приятная во рту. Чан выключает ноутбук, собирает вещи и осматривает студию в свете фонарика на телефоне. Свет включать уже нет смысла, а проверить, ничего ли не забыл, надо. Он не успевает выйти за дверь, как та распахивается, пронзая тягучую темноту жёлто-белым светом коридора. Чан жмурит глаза, рефлекторно поднося руку к лицу. — Ты чё, ещё здесь? Я думал, ты ушёл. Чанбин смотрит то ли сердито, то ли обеспокоенно, но скрещенные на груди руки говорят, что всё сразу. — Уже закончил. А ты чего здесь? - Чан проходит за порог, закрывает студию и уходит с Чанбином под боком. Вот уж неожиданность. — Тебя проведать пришёл, может, заснул или ещё чего, - Чанбин заходит в лифт и пожимает плечами, нажимая на кнопку с цифрой “1”. — Так ты же думал, что я ушёл, - делает попытку повеселиться Чан, но лишь выдавливает уставшую улыбку с бледными ямочками. — Надеялся, - поправляет его Чанбин. - Надежды не всегда оправдываются. — Бывает, - они выходят из лифта в почти пустой полутёмный холл. Их шаги эхом ползут по полу напоминанием, что нормальные люди уже дома и видят десятый сон. Но не айдолы и продюсеры. Они оставляют в этих стенах свою молодость и закладывают жизнь, как в ломбард. Возможно, через несколько лет можно будет вернуть, но всё уже будет выцветшим и не таким важным, как тогда. Это в очередной раз будет напоминанием о важности момента. Момента, в котором ты действительно живёшь. Не о призрачном будущем и прозрачном прошлом, а о ясном настоящем.        Но мы вольны добавить красок в блеклую возвращённую молодость, сделать её важной и нужной. Сделать её частью себя. Снова. Просто с задержкой. Как отложенное письмо на почту, где тебе пятнадцать, у тебя мечты и амбиции, ты спрашиваешь будущего себя о целях, а через десять лет перечитываешь, вспоминаешь, сравниваешь. Чан считает, что он свою молодость выкупил в ломбарде жизни, ещё и проценты получил. В виде сотен тысяч заказов альбомов, миллионов и миллиардов прослушиваний на Spotify, прекрасных поддерживающих фанатов, исполненной мечты и семи таких же, как и он сам, потерянных детей, что обрели себя через музыку, танцы и творчество. Семи детей, которых он сам выбрал, взрастил в них профессионалов и теперь пожинает плоды своих трудов. Семи детей, которые также выбрали и его. — Там Лино-хён какую-то вкуснятину готовит, у меня от одной только мысли слюнки текут, - голос звучит выше, мечтательно. Чанбин открывает Чану дверь пассажирского сидения и внимательно смотрит, чтобы тот сел. - Так что мы спешим, а ты готовь живот к ужину, - Чанбин пристёгивается и пронзительно смотрит на Чана, когда усаживается на водительское. - Голодный, небось. — Врать не буду, голодный как собака, - Чан тянет позвонки, хрустит плечами и выдыхает. Тело задеревенело. Он бы не прочь пройтись, размяться, но скорее упадёт от желания спать и пролежит в кустах до утра. А потом заголовки Диспатча: "Бан Чан, лидер известной K-pop группы Stray Kids был найден в бессознательном состоянии в кустах в районе Кандонгу. Предположительно, причиной такого состояния служит алкогольное опьянение". И всё, это конец карьеры, репутации и всей жизни. Чана аж передёргивает от этих мыслей. Он устало трёт переносицу и разминает шею. Периферийным зрением вылавливает протянутую руку с бутылкой воды. — Выпей. Ты заработался, хён. У нас завтра отпуск начинается, а ты сидишь полночи в студии. Чан с благодарностью принимает и потом вытирает тыльной стороной ладони губы от влаги. Он чувствует, как вода стекает по стенкам пищевода холодным потоком. Становится легче. От слов тоже. Заботится ведь. — Треки сами себя не напишут. — У тебя всегда есть твои тонсэны. Мы рядом, даже если иногда бываем дураками. Чан улыбается. Чанбин всегда говорит вещи правильные и точные, с ним спорить бесполезно, остаётся только соглашаться. У Чана и правда есть прекрасные младшенькие, которые готовы помочь и всегда рядом. Буквально. Было принято совместное решение о соединении всех мемберов в одном общежитии снова. Временно, для проекта и сплочения. Хотя казалось бы, куда ещё. За семь лет сплотиться больше - только приклеиться. Но для контента нового шоу очень даже хорошо. И приятно. Оставшееся время в салоне оседает тишина. Лёгкая, без обязательств, естественная. Чан благодарен Чанбину, что тот поддерживает его желание помолчать. Он себя чувствует значимым, будто его желания имеют вес. Хотя так и есть. Всегда.        Уже на пороге становятся слышны громкие возгласы и смех. Кажется, там Джисон что-то отстаивает. — Да куда тебе столько обуви, а?! Тут как будто сорок человек живёт, у нас в сумме столько ног нет, сколько у тебя обуви! — Я ношу каждую пару, они все нужны, хён! Как я мешаю? — Да хрен с ними, твоими парами, тебе новые зачем?! Ты куда их поставишь, на голову себе? В прихожей уже места нет!        Чан заходит в гостиную и видит, как Джисон активно жестикулирует и заламывает брови в неподдельном возмущении. Рядом с ним сидит Чонин, который активно пытается защитить свой телефон. Где-то на полу Сынмин и Феликс играют в уно. Феликс, кстати, проигрывает, судя по неслучайно вылетевшему мату и довольной морде Сынмина. Минхо и Хёнджина не видно, но по запаху, забравшемуся в носовые пазухи, понятно, что на кухне явно главенствует Минхо. Чан думает, что наконец-то вернулся домой. Настоящая идиллия. — Дай сюда, у тебя зависимость уже, - Джисон протягивает руку к Чонину, который прижал телефон двумя ладонями к боку с противоположной от Джисона стороны. Прячет. — Ни за что, хён! Это уже слишком! - повышает голос Чонин. — Твой шопоголизм нас утопит в кроссовках, мы умрём! — Ты уже драматизируешь, - Сынмин где-то между своим ходом и очередным матом от Феликса насмешливо фырчит. — Молчи, Ким Сынмин, с тобой почти та же беда. — Fuck! - Феликс яростно бросает веер из карт в середину импровизированного поля под смех Чанбина. - Он жулик! Блять, ты где карты спрятал? О, хён, с возвращением. Все наконец обращают внимание на Чана и улыбаются. Здороваются, спрашивают о делах, о здоровье. Будто им интересно. Чан никогда не любил повышенное внимание и заботу. Даже в компании друзей. Он привык сам дарить любовь и оказывать поддержку, но до сих пор так и не научился принимать всё это. Он думает, что недостоин, что сделал недостаточно, что нужно работать ещё и ещё. — Без нашего лидера тут совсем бедлам был. Мы уже соскучиться успели. А потом получает подобные слова просто вот так. Безусловно, за то, что он есть, совершенно естественно. Как будто ему для заботы ничего не надо делать. Точнее, одно всё же надо - просто быть. Существовать. Возможно, даже жить. Но факта его наличия в системе человеческих отношений и окружающем пространстве вполне достаточно, чтобы его любили. Вау, правда? Чан вот в шоке. В шоке, что его любят, даже если когда-то семь лет назад он со всех три шкуры драл за любую оплошность, или даже если до сих пор иногда держит здоровенных детин в ежовых рукавицах, или даже если не всегда может контролировать своё состояние и срывается на них, или даже если ноет о своих комплексах и думает, что достаёт этим других. Но его здесь всё равно любят. И это проявляется в мелочах. В том, как сумку с ноутбуком со смехом уносит Джисон, чтобы убрать её в спальню Чана. Как Чанбин с порога снял с него верхнюю одежду. Как Феликс оперативно усаживает его на диван, оказывается за спиной и начинает мять шею с плечами, что-то попутно рассказывая и жалуясь на жулика Сынмина. Как Сынмин молча приносит воду, одни взглядом говоря "ты молодец". Как Чонин приносит какие-то лёгкие закуски втихаря от Минхо. Как Хёнджин с пакетом, полным пива и сока (специально для Чана, потому что тот не пьёт алкоголь), мягко улыбается, возвращаясь из магазина. Как Минхо кричит из кухни, что еда готова, и зовёт всех на ужин. Чан задумывается, почему так поздно, и даже задаёт этот вопрос. Он получает от пришедшего Джисона ответ: — Так ты же только вернулся, мы хотели все вместе. Вот так вот просто? То есть эти ребята пропустили полноценный ужин после тяжёлого и последнего перед отпуском дня, чтобы дождаться Чана? Он так и замер, хлопая на месте ресницами и переваривая услышанное, пока Сынмин не пихает его в плечо. — Отомри, хён, ты нам нужен, это же очевидно. И правда, чего это он. Чан столько лет с ними, уже успел выучить, как каждый из них проявляет привязанность, насмотрелся, изучил. Он же всё это знает и видит этому подтверждение. Знает, что нужен. Знает, что любим. Знает, что без него вся эта система работать не будет. Как и без каждого из них, впрочем. Но почему-то игнорирует. Он всё это знает где-то в подсознании. В этом подвальном помещении души, куда обычно бояться заходить. Там либо то, что страшно увидеть, либо то, что очевидно и не нуждается в осознании. Но иногда осознать что-то полезно. Например, что любимые лазанья и кимчи-чиге стоят на столе не просто так. А ещё он краем глаза вылавливает австралийские веджимайт тосты и куриные наггетсы, такие же любимые. Он на девяносто девять и девять процентов уверен, что Минхо, с такой довольной моськой, сделал всё сам. Возможно, кто-то был помощником. Но факт в том, что Минхо стоял у плиты явно не один час. И всё, чтобы сделать ужин с любимыми блюдами Чана. И они все ждали Чана для этого ужина. Они делают так много для него. У него как будто день рождения. Он сейчас заплачет.        — Ты где веджимайт достал? - пытается отогнать непрошенные слёзы от слизистых каналов и задаёт первый попавший в голову тупой вопрос. Минхо лишь пожимает плечами и усаживается за стол. — Секрет фирмы. Они все его доконают. Станут причиной смерти в таком молодом возрасте (шутки Сынмина он отрицает). Станут его слезами счастья, которые он активно глотает, чтобы не испортить ужин. Но капли всё равно предательски прокладывают тонкую дорожку. Чанбин молча хватает за плечо и твёрдо гладит. Джисон где-то сбоку обхватывает часть тела Чана, как коала. Сынмин подносит стакан воды. Тоже своеобразное утешение. Чан скоро на сто сорок три процента будет состоять из воды из-за этого. Даже Чонин пристраивается, физически давая знать, что он рядом и никуда не уйдёт, как и все остальные, которые создали для Чана тёплый кокон из человеческих тел. В этом тепле иногда вылетают какие-то базовые шуточки вроде "фу, я пойду потом мыться", но всё равно никто не отстраняется. Они продолжают гладить тихо плачущего Чана и быть рядом. — Я вас так люблю, ребята. — Иу, - никогда они не были ещё так сплочены, как этим коллективным "иу" и последовавшим за ним смехом. — Мы тоже тебя любим, хён. Ты наш единственный и неповторимый лидер. — И мы всегда рядом, да? Даже Сымнин вон всегда готов быть твоим платком. —Эй, не готов, - недовольно бурчит Сынмин где-то в плечах. Клубок из конечностей вибрирует от смеха, резонируя в грудной клетке. Приятно и мягко до боли в скулах. — Так, всё, давайте есть уже, иначе я вас всех начну жрать, - громкий голос Чанбина прорезает хрупкость момента, но не уничтожает её. Чан даже благодарен, а то стыдно, что он тут сопли развёл. — Кстати, хён, у нас для тебя подарок. Удивительно. До дня рождения ещё не скоро, никаких праздников нет, все победы они отметили, по какому поводу? Разве Чан заслужил? — Вот. В руках оказывается конверт. Самый обычный, белый, но с какими-то милыми и глупыми наклейками волка, котика и сердечек. Так по-детски. Так по-скизовски. Пальцы стараются бережно отклеить прямой клапан от оборотной стороны и достают билет. Билет в Сидней на завтрашний самолёт. Точнее, послезавтрашний. Но это сейчас не так важно. Что важнее - у Чана на руках билет в Сидней. В родную Австралию. Билет. В. Сидней. Чану кажется, что он спит или у него глюки от бесконечной работы. Он в неверии поднимает глаза на слишком довольных ребят и всё ещё думает, что он, возможно, заснул в студии и видит прекрасное. — Доставай дальше, это ещё не всё, - слишком гордая улыбка растягивается на лице Хёнджина. А Чан думает, что они сумасшедшие. В смысле “не всё”?        Между пальцев оказываются дополнительные билеты: в Мельбурн; на остров Филипп, который называют “Остров пингвинов” и который так любим Чаном; в Тредбо - курорт в Снежных горах; в Каикоуру. Все любимые, красивые и желанные места. Все прямиком до сердца и глубже. Да сами места не трогают так сильно, как то, что дети вручили ему всё это прямо в руки. Как там говорят? Главное не подарки, а внимание? Чан прочувствовал эту фразу каждой митохондрией в клетках своего тела. Безумие. — А ещё мы едем все вместе, - и эти хитрецы все поголовно достают такие же билеты на самолёт. Не верится. Просто не верится. Чан о большем и мечтать не мог. Эти семь молодых ребят, которые вместе с ним разделили и продали юность ради общей мечты, сейчас снова жертвуют - но теперь не юностью, а отпуском. Таким редким в их индустрии. И всё ради него? — Так как у нас отпуск, компания сказала, что никаких камер. Эта неделя будет полностью свободна, так что можешь расслабиться, - Феликс, как младший брат-австралиец целиком и полностью разделяет счастье Чана в данную секунду и подбадривает, как может. — И! Так как эта неделя будет посвящена нашему совместному путешествию, отпуск нам продлят на ещё одну неделю, чтобы мы смогли отдохнуть друг от друга после, - делится энтузиазмом Джисон.        — Да, и у тебя нет обратного билета, потому что ты можешь улететь в любой удобный момент. Они говорили друг за другом, не делая пауз. Хотели как можно скорее поделиться этой новостью. Этой потрясающей новостью. Чан сейчас расплачется. Снова. — Какие же вы дураки, - с улыбкой на губах Чан свободной ладонью трёт глаза, из которых снова тихими дорожками текут слёзы. Солёный вкус возвращается на язык. Как будто и не уходил. — Да ну, если б мы знали, что столько соплей будет, мы бы ничего не делали, - бурчит Сынмин, а сам еле сдерживается, чтобы не отзеркалить Чана. — А что мы в Каикоуре делать будем? - спустя время Чан успокаивается и включает режим лидера и организатора. Надо ведь всё спланировать. — Посмотрим на китов, дельфинов, морских котиков, что там ещё… Лино-хён этим занимается, он больше скажет, - отмахивается Хёнджин. — Хён, расслабся на эту неделю. Доверься своим младшеньким, у нас всё схвачено, - Минхо с улыбкой сжимает и гладит плечо Чана, заземляет и показывает надёжность. Им можно верить, как и всегда. - Организацией и планированием занимался я, Чанбин, Ким Сынмин и даже наш маннэ. Так что мы готовы вообще ко всему. Даже к нападению инопланетян. — Ага, ты и готовился, - закатывает глаза Сынмин. — Да, а тебя первым им и сдам, - смеряет его серьёзным взглядом Минхо. - Хотя нет, мы развяжем войну, если ты будешь у них в качестве откупа. Лучше пустим тебя на мясо в голодный период. — Иу, это слишком. — Я не очень питательный, кожа да кости. — Чанбин тебя поднатаскает и будешь самой вкусной собачатиной. —Да фу, хён, это мерзко, - то ли плачет, то ли смеётся Джисон и бьёт хихикающего Минхо по плечу. А Чан смеётся. Вот прям хохочет, и уже непонятно: у него слёзы от смеха или недавнего рыдания. Он просто понимает, что перед ним люди, которые ради него делают. Не для признания или показухи, мол, “смотрите какие мы клёвые”, не для того чтобы подняться в чьих-то глазах и заиметь статус, не для себя или чего-то ещё. А ради него. Не для, а ради. А ради Чана мало что когда-либо делали. Обычно только для. Для связей, для контактов, для собственного эго, но ради его улыбки с ямочками, ради морщинок около глаз, ради искренних слёз - единицы. Семь из этих единиц сейчас передним несут какой-то откровенный бред про каких-то пришельцев, мясо из Сынмина, качалку и даже водопады, срутся друг с другом из-за огромнейшей мелочи, но с улыбками на лицах и открыто. Как будто так всегда. Хотя это и правда - обыденность. Такая же родная, как и австралийское палящее солнце, выжигающее сетчатку глаза и схватившее лицо в свои тиски. Такая же родная, как виляние хвостом малышки Берри, наконец увидевшей своего хозяина. Такая жа родная, как и Сиднейский оперный театр, белыми лепестками распустившийся в синеве Порт-Джексона и неба. Такая же освежающая, как виды улиц в Мельбурне или большие киты в Каикоуре. Такая же притягательная, как четыре ярчайшие звезды в созвездии Южного креста на тёмном мерцающем небе. И такая же прекрасная, как Австралийские Альпы в своём естественном сиянии. И это отражается в ярких ямочках на щеках от широкой улыбки. Настоящей и счастливой. И всё у них будет хорошо. И у них с Чаном. И у Чана с ними. Всё же они его залюбили.