Цена крови

Комната была наполнена молчанием. Даже солнце, заглянувшее в окно между прутьями решёток, казалось блеклым и холодным — как чужой взгляд. Чимин не знал, сколько прошло времени с того момента, как он попытался сбежать. Его тело то всплывало в сознании, то вновь тянулось на дно, в тёплую, липкую пустоту, куда загоняли лекарства. Иногда — голоса. Врач. Слуга. Кто-то поправлял одеяло, менял капельницу, шептал: — Он опять не ест. Но Чимин не реагировал. Ни на запах еды, ни на мягкие прикосновения ассистентов. Ни на своё имя. Юнги не приходил. И это — почему-то злило. Он ожидал крика. Наказания. Возвращения в подвал. Но вместо этого был просто… уход. Как будто тот разочаровался. Слуги, появляясь в комнате, старались не смотреть в глаза. Кто-то приносил книги, кто-то оставлял смену белья. Иногда в их взгляде скользило нечто похожее на жалость. Но никто не говорил вслух. Дом дышал страхом, и Чимин чувствовал это даже через стены. Он ненавидел эту постель — слишком мягкую. Этот воздух — слишком чистый. И особенно ненавидел решётки на окне, потому что теперь и небо стало чужим. Иногда, между уколами и каплями, он всё ещё слышал голос матери. «Ты же сам ничего не сможешь. Тебе нужна защита. Я делаю это ради тебя…» — Ложь… — шептал он в полубреду, сжимая простынь. — Ты просто сдала меня. Как долг. Как товар. И снова наступала тишина. Следующим вечером врач в очередной раз вошёл в комнату. Измерил давление. Протёр лоб. Осмотрел руки — вены начали воспаляться от частых капельниц. — Ему нужно есть. И сменить препараты. — сказал он кому-то за дверью, прежде чем уйти. Но Чимин не слышал этого. Он всё ещё был где-то в себе — сжимая зубы, зная, что они сломали его тело, но не смогут сломать то, что внутри. Пока нет.

***

Та же ночь. Где-то на верхнем этаже особняка. — Он всё ещё отказывается есть? — голос Юнги прозвучал холодно, ровно. Ассистент молча кивнул, не осмелившись поднять глаза. Юнги стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел вниз, в тень сада, словно пытался что-то там разглядеть. — Врач говорит, состояние нестабильное. Если так продолжится... — Я не просил тебя докладывать его анализы, — перебил Юнги. — Я спросил: он ест или нет? — Нет, господин. Тишина. Комната будто замерла. Даже воздух в ней стал тяжелее. Юнги резко развернулся. Его лицо было каменным. Никакой жалости. Только усталость и раздражение, тщательно спрятанные за маской ледяного контроля. Он хотел наказать Чимина. Хотел, чтобы тот понял, где его место. Чтобы перестал смотреть на него, как на палача. Но вместо этого — тот просто умирал. Медленно. Тихо. Как будто сам выбирал смерть, лишь бы не быть здесь. Это злило. Нет — бесило. Ты должен был умолять. Слушаться. Подчиниться. Не пытаться прыгать с чёртова второго этажа, когда тебе даже стоять тяжело. Юнги вспомнил, как держал Чимина в ту ночь. Его лёгкое тело, обмякшее от голода и лекарств. Глаза, в которых не было страха. Только вызов. Даже сейчас ты смеешь бороться? Он сжал кулаки, ногти впились в ладонь. Почему ты такой упрямый, Пак Чимин? Почему мне не хватает сил просто сломать тебя до конца? В комнате зазвенел кубок от бокала, который он резко швырнул в камин. Пламя вспыхнуло ярче, отразившись в глазах Юнги. — Завтра… — выдохнул он, устало проводя рукой по лицу. — Завтра я сам к нему спущусь. Пусть посмотрит в глаза тому, кто держит его жизнь на цепи.

***

Часы на стене пробили второй час ночи. Дом давно затих, погружённый в ровное дыхание сна, которое принадлежало всем, кроме тех, кого сон давно оставил. Дверь в комнату Чимина открылась без звука. Тень скользнула внутрь и остановилась у порога. Несколько секунд Юнги просто стоял, прислушиваясь к ровному, почти беззвучному дыханию с постели. Чимин спал. Или делал вид. Юнги подошёл ближе, сел в кресло у изножья кровати. Лунный свет падал через решётки, делая его лицо почти потусторонним. Впервые за все эти дни он не выглядел хозяином. Больше — как человек, уставший нести чужую ношу. Он молчал долго. Казалось, даже не смотрел на Чимина. Глаза — в пол, в ладони. Потом — тихо, почти шёпотом: — Это всё… не должно было быть так. Чимин затаил дыхание. — Ты — плата. За гнилые ошибки своей семьи. За их алчность, ложь и предательство. — Юнги усмехнулся. — Но ты ведёшь себя так, будто тебе что-то должны. Будто ты — жертва. Он поднял глаза. Серые, холодные, полные злости, в которую вплеталось что-то иное. — Я тоже родился не по своей воле. Я не просил стать Мином. Не просил крови на руках. Не просил власти, которая душит больше, чем защищает. Но мы оба заперты, Чимин. Просто в разных клетках. Юнги встал. Прошёлся к окну, коснулся пальцами решётки. — Разница в том, что я научился жить в своей. А ты всё ещё мечтаешь сбежать. Он снова посмотрел на Чимина. Тот не шелохнулся, но Юнги заметил, как дрогнули пальцы. — Не бойся. Я не причиню вреда без причины. Но ты — теперь часть моего мира. А он не прощает слабости. Ни тебе. Ни мне. Он не ждал ответа. Только посмотрел пару секунд, задержав взгляд на бледном лице. Потом тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина накрыла комнату. Но внутри Чимина всё уже гудело. Его губы дрогнули, глаза открылись. Он смотрел в темноту, где только что стоял Юнги. Ненависть. Страх. Зацепка. Интерес. Всё вперемешку. Всё — как яд.

***

Комната была залита бледным рассветом. Через решётки на окнах падает рассеянный свет, превращая стены в мрачные тени. Чимин лежал на боку, уставившись в точку на стене. Уже давно проснулся, но не пошевелился ни разу. Капельница снова тянулась к его тонкой руке, как верёвка, не дающая упасть… и не позволяющая жить. Он слышал, как внизу гремят кастрюли на кухне. Как кто-то шепчет под дверью. Как время капает в сосуд. «Часть моего мира…» Голос Юнги — тихий, глухой, почти неотличимый от сна — всё ещё звучал у него в голове. «Мы оба в клетках…» — Скотина, — прошептал Чимин, стиснув зубы. — Лжёшь. Ты всё контролируешь. Ты выбираешь. Ты сидишь наверху. Он резко сел, игнорируя боль в теле. Капельница натянулась, звякнув. Он сорвал её с руки, кровь тут же выступила тонкой каплей на коже. — Я не вещь. Не плата. Не твой… трофей, чёрт тебя побери! — он сорвался на крик, его голос задрожал. — Ты сидишь рядом и говоришь, будто тебе так же тяжело? Ты сам держишь ключ от клетки! ТЫ! Он встал с кровати, шатаясь, и схватил первый попавшийся предмет — чашу с водой — и с силой швырнул в стену. Она разлетелась, вода стекала по полу, будто слёзы, которые Чимин так упорно не отпускал. Он прижался к стене, весь сжавшись. — Почему я? — голос стал тише. Почти детский. — Почему я должен за них платить?.. Почему я оказался здесь?.. Он провёл рукой по лицу, стараясь не заплакать. Но не выдержал. Слёзы всё-таки хлынули — злые, горячие, настоящие. Он упал на колени. — Я не прощаю тебя. Никогда. Он услышал. И он запомнил. Комната вновь наполнилась тишиной. После ярости осталась только тяжесть в груди и осколки на полу. Чимин всё ещё сидел на коленях, прижавшись лбом к холодному полу. Слёзы высохли, оставив на коже солёные дорожки. Он дрожал — то ли от усталости, то ли от отчаяния. Никто не пришёл. Ни слуга, ни врач, ни сам Юнги. И это было хуже всего. Всё происходящее вдруг стало казаться каким-то старым сном. Слишком реальным, чтобы забыть, но слишком чужим, чтобы принять. Он оглядел комнату. Чисто. Просторно. Богато. Тюрьма. Никто не держал его на цепи. Но он не мог выйти. Он не знал, день ли сейчас, неделя или месяц. Он не знал, кем ему быть: врагом? пленником? товаром? Только одно он знал точно: Он здесь один. Чимин медленно поднялся, шатаясь. Подошёл к окну. Схватился за решётку обеими руками и прижался лбом к железу. — Я всё равно не сломаюсь, — прошептал он. — Ты можешь запереть тело… но ты никогда не доберёшься до моего "я". Он отступил, сел обратно на кровать, закутавшись в одеяло, словно в броню. Глаза снова были сухими. Но взгляд стал другим. Холодным. Твёрдым. Как будто внутри что-то действительно изменилось. Он не станет ждать спасения. Он найдёт способ сам. Тишина была прервана мягким щелчком дверной ручки. Чимин открыл глаза. Он сидел в кресле у окна — под капельницей больше не лежал, но и в полной силе ещё не был. Лицо бледное, тело всё ещё ослаблено, но взгляд… Взгляд был живым. Острым. — Ты пришёл? — голос тихий, без приветствия. Ни страха, ни ярости — ровный лёд. Юнги вошёл без сопровождения, закрыл за собой дверь. На нём был тёмный костюм безупречного кроя, но в глазах не было холодной отстранённости, к которой Чимин уже начал привыкать. — Да, — просто сказал он. — Я пришёл поговорить. Он подошёл к столику и сел в кресло напротив. Не бросил фразы. Не угрожал. Просто смотрел. — Почему сейчас? — хрипло спросил Чимин. — Потому что ты больше не ломаешь мебель. — В уголке губ Юнги едва дрогнула насмешка, но голос остался серьёзным. — Потому что ты больше не убегаешь. Потому что, кажется, ты готов слушать. — Говори. Молчание. Несколько долгих секунд. — Я не буду извиняться, — начал Юнги. — Потому что всё было сделано осознанно. По правилам этого мира. Твоя семья знала, во что ввязывается. И да — они продали тебя. Чимин встал. Медленно, с усилием, но на своих ногах. Подошёл ближе. Он смотрел на Юнги снизу вверх, хотя всего на несколько сантиметров — но этого хватило, чтобы ощущение изменилось. — Я не вещь. — Чётко, твёрдо. — Ни ты, ни твой отец, ни вся эта проклятая система не имеют права обращаться со мной, как с товаром. Юнги не отступил. Только опустил взгляд. — И что тогда ты хочешь, Пак Чимин? — в голосе не было ни насмешки, ни гнева. — Чтобы я отпустил тебя в мир, где твоя мать уже тебя продала? Где тебе некуда идти? Где тебя разорвут те, кто знает, кому ты принадлежал? Чимин сжал кулаки. — Я хочу выбора. — Выбор всегда имеет цену. — Юнги встал, теперь они были лицом к лицу. — Я мог бы сказать, что ты здесь в безопасности. Что я тебя не трону. Что всё будет по-другому. Но ты мне не поверишь. — И не поверю. — Тогда заслужи свободу. Чимин замер. — Что? — Я не сделаю из тебя игрушку, Чимин. Я не сломаю тебя ради удовольствия. Но я не собираюсь и отпускать просто так. — Юнги подошёл ближе, почти вплотную. — Хочешь быть свободным? Заработай это. Покажи мне, кто ты есть. Покажи, что ты — больше, чем просто долг. Он отвернулся, направляясь к двери. — Ты не в клетке. Но теперь в игре. И ставки высоки. Подумай, прежде чем делать следующий шаг. Дверь захлопнулась за ним. Чимин остался стоять посреди комнаты. Его сердце колотилось. Ненависть кипела внутри… но с ней рядом было кое-что новое. Любопытство.

***

Чимин ждал. Он не притронулся к еде, не взял ни одну из оставленных книг. Он просто сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел в решётки на окне. Когда Юнги появился снова, Чимин уже не удивился. — Ты хочешь, чтобы я «заработал» свою свободу? — с ходу бросил он, не поднимаясь. — Что ты имел в виду? Юнги подошёл к столику, налил себе воды. Сделал глоток. Молчание затянулось, но Чимин не торопил — он учился. — Ты умный, — наконец сказал Юнги. — Не дерзкий, не наивный, а именно умный. Тебе не нужно объяснять, как устроен наш мир. Всё, что имеет цену — имеет и правила. — Значит, это игра? Юнги взглянул на него через плечо. — Не совсем. Игра — это когда оба участника равны. Ты пока — не равен. Чимин соскользнул с подоконника, подошёл ближе. Глаза его горели — усталостью, злостью, но и азартом. — Тогда скажи, какие правила? Что я должен сделать, чтобы ты отпустил меня? Юнги медленно сел в кресло. Устроился удобно. — Первое правило: ты больше не пытаешься сбежать. Ни разу. Ни намёком. — Это и есть «заработать»? — Нет. Это — основа доверия. Без неё ты ничего не получишь. — Второе? — Ты живёшь здесь. Нормально. Не голодаешь, не бойкотируешь врачей, не устраиваешь истерик. — Как хороший питомец. Юнги усмехнулся. — Как взрослый человек, которому нужна свобода, а не повод к расправе. Чимин отвернулся, прошёлся по комнате. Медленно. Словно примеряя себя к этим словам. — И дальше? Что я должен тебе доказать? Что я полезен? Умён? Что могу быть преданным пёсиком для семьи Мин? Юнги встал. Подошёл к нему вплотную. — Ты должен показать, что у тебя есть воля. И сила. Что ты не просто омега, которого сдали за долги. А кто-то, с кем можно заключить... сделку. Чимин вскинул голову. — Сделку? — Да. — Голос Юнги стал почти шёпотом. — Когда я увижу, что ты стоишь большего, чем твоя цена — я предложу тебе выбор. Свой. Не матери. Не долгам. Тебе. И снова он ушёл. Просто и спокойно. А Чимин остался в комнате — злясь, дрожа, но впервые чувствуя не только страх. Чувствуя контроль. Маленький. Первичный. Но — свой.

***

Два дня спустя. Поздний вечер. Юнги заходит без стука. Привычка, которую он даже не считает нарушением — ведь Чимин, по его мнению, не в праве жаловаться. Чимин сидит в кресле у камина, завернувшись в тёплый плед. Вид у него… живой. Щёки чуть порозовели, волосы аккуратно собраны, в руках — книга, которую он вроде как читает. — Врач говорит, ты идёшь на поправку, — негромко произносит Юнги, подходя ближе. Чимин не поднимает глаз от страницы. — Ммм. Ну что ж, к вашей радости — я пока не сдох. Юнги останавливается рядом, смотрит на него сверху вниз. — Ты стал вежлив. — Я учусь. У вас. Сухой, почти мягкий сарказм. Без вызова, но с точной дозировкой. Юнги хмыкает и присаживается напротив. — Как тебе книги? — Очень познавательно. Особенно раздел о психологии палачей. Юнги чуть склоняет голову. Улыбка — тонкая, опасная. — Ты сам выбрал их. — Значит, у меня хороший вкус. Пауза. Они смотрят друг на друга, как шахматисты. Движение — пауза. Жест — пауза. И в каждой тени — смысл. Юнги подаётся вперёд: — Ты злишься? — Я? Ни в коем случае. Я признателен. Вы кормите меня, лечите, следите, чтобы я не выбросился из окна — не каждый омега получает такую… заботу. Юнги не двигается. — Ты играешь. — А вы? Разве нет? Или всё это — искренне? И вот тут, впервые за всё время, на лице Юнги — не раздражение и не высокомерие. А живой интерес. Он встаёт. Медленно подходит к креслу Чимина, наклоняется ближе. — Я даю тебе шанс. Используй его. Но помни: если начнёшь играть слишком опасно — сам будешь платить по своим ставкам. Чимин поднимает взгляд. Спокойно, дерзко. — Я умею играть. Мин. Особенно, когда выхода нет. И в этой тишине между ними впервые рождается не страх. А напряжение. Тонкое. Почти электрическое. Как перед грозой.

***

Утро. Восточное крыло особняка Минов. Ванная комната на втором этаже. Свет солнца пробивался сквозь витражное окно, окрашивая мраморный пол переливами янтаря и золота. Вода в глубокой ванне уже остыла, но Чимин не торопился вылезать. Он сидел, обняв колени, и вглядывался в собственное отражение в зеркале напротив. Глаза — чуть синие под ресницами, губы — всё ещё бледные. Но в них что-то было. Что-то новое. Он вылез, не дожидаясь слуги. Медленно, почти с надменной грацией, обмотал себя полотенцем и подошёл к гардеробу. Открыв двери, Чимин провёл пальцами по вещам. Строгие пижамы, мягкие халаты, вещи, удобные и бесцветные — всё, что подбирали не он. — А если вот это?.. — Он вытянул лёгкую рубашку, почти прозрачную, цвета шампанского. На манжетах — вышивка, тонкая и дорогая. К ней — простые чёрные брюки, сидящие по фигуре. Когда слуга вошёл, чтобы убрать ванну, Чимин был уже у зеркала. Волосы — аккуратно уложены, запах лёгкий, свежий. Он повернулся и, будто между прочим, сказал: — Передай Мин Юнги, что я благодарю его за книги. Особенно за ту, где объясняется, как зверь становится прирученным. Интересная глава. Очень. Слуга лишь кивнул и исчез — почти бесшумно. А Чимин отправился в библиотеку, проторчав там до вечера. Комната, утопающая в золотистом свете, пахла пыльными страницами и деревом. На потолке — роспись времён прадеда Юнги, изображающая падение Икара. Чимин сидел на кожаном диване с книгой. На кофейном столике — чай, закуски, шоколад, который он почти не тронул. Слуга вернулся. Вежливо наклонился: — Хозяин передал, что рад вашей… вовлечённости. Он ждёт вас за ужином. — Замечательно, — Чимин прикрыл книгу. — Я выберу вино. Если он позволит, конечно. Уже вечером Чимин идет в главную столовую, западной части особняка. Помещение с высокими окнами и тяжёлыми шторами. Потолки — в два этажа, люстра — как из старого дворца. Юнги уже был за столом: в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла, с бокалом красного вина. Чимин вошёл неспешно. В лёгкой рубашке на тонких пуговицах, слегка расстёгнутой, — достаточно, чтобы намекнуть, но не предложить. Волосы — чуть взъерошены, губы — увлажнены блеском. Он сел напротив, молча. Слуга разлил вино. — Хороший выбор, — отметил Юнги, поднимая бокал. — Я стараюсь быть… полезным. Ведь у вас так высоко ценят верных питомцев. Юнги склонил голову. В уголках губ — призрачная усмешка. — Ты что-то задумал, Пак Чимин. — Я просто адаптируюсь. Разве не к этому вы меня приучаете? Их взгляды скрестились как клинки. В этой комнате было всё: дорогие вина, хрусталь, старинные картины. Но воздух дрожал не от свечей. От слов. От игры, в которую они вступили. И пока Чимин делал глоток вина, глаза Юнги скользнули по его руке, запястью, горлу — внимательно. Почти жадно. Он начал замечать. Он начал чувствовать.