Цена крови

Прошёл месяц. Ночь, кабинет Юнги. Огонь в камине потрескивает, отражаясь в бокале с дорогим вином. Он сидит за массивным столом из тёмного дерева, спина чуть согнута, пальцы сжимают виски, будто стараясь выдавить из головы мысли, которые преследуют его последние недели. Чимин. Запах лимона, который теперь кажется вездесущим. Он впитывается в ткани, остаётся на коже, проникает в сны. И каждый раз, когда Юнги думает, что взял себя в руки, появляется этот омега — в слишком узкой рубашке, с слишком спокойным взглядом, с губами, на которых вечно играет полусаркастичная полуулыбка. Он не кричит. Не дерётся. Не умоляет. Он играет. И Юнги начинает ощущать, что проигрывает. Иногда он ловит себя на том, что ждёт появления Чимина за ужином. Интересуется, что он выбрал из гардероба. Читает записки, даже если они про погоду или безмолвную насмешку. Он — Мин Юнги. Сын главы династии, воспитанный в крови и страхе, привыкший к подчинению. Но Чимин не подчиняется. Он будто изгибает границы под себя, не переходя их явно. Юнги стал вспыльчивым. Теряет концентрацию. Несколько раз срывался на слуг. В последнюю неделю — перестал вызывать омег, хотя раньше это было обычным способом справиться с напряжением. Теперь всё кажется неестественным. Всё, кроме одного взгляда. Юнги хочет его. И это пугает. Но пугает не потому, что он альфа, а Чимин — омега. Не потому, что он его пленник. А потому, что желание стало чем-то личным. Слишком личным. Юнги встаёт, резко отодвигая стул. Подходит к окну. Тяжёлое дыхание заполняет грудь. Он не позволяет себе слабость. Никогда. Но в этой игре он уже не хищник. Он становится добычей. И это бесит.

***

Поздний вечер. Особняк Минов окутан тишиной. Всё, кроме одного зала на первом этаже — с высоченными окнами, приглушённым светом свечей и длинным столом, за которым никогда не сидели больше двух человек. Чимин появляется первым. Его шаги тихи, почти кошачьи, но он знает, что Юнги слышит их с другой стороны дома. На нём свободная льняная рубашка цвета слоновой кости — ткань полупрозрачна на свету. Он сам выбрал её, с вызовом. Волосы слегка растрёпаны, ключицы открыты. Ничего вульгарного — но слишком... чувственно. И — лимон. Юнги никогда не просил об этом запахе. И никогда не запрещал. Юнги заходит в зал молча. Строгий чёрный костюм, лёгкий запах табака и древесных духов. Его движения сдержанны, взгляд острый. — Ты снова выбрал сам, — комментирует он, садясь напротив. — Вы же дали мне свободу, — отвечает Чимин спокойно. — Или это была просто игра? Юнги не отвечает. Слуга ставит на стол бокалы с вином, убирается в сторону. Воздух между ними становится плотным, как перед грозой. Чимин делает глоток, потом запускает вилку в еду — лениво, почти манерно. — Мне передали, что вы просили не выходить из своей комнаты. Перестали посещать тренировки. Проблемы? — он говорит мягко, с вежливым ядом. — Ты следишь за мной? — голос Юнги тихий, но с металлической нотой. — Вы же первый начали. — Опасно играешь. — И всё же вы приходите. Каждый раз. Юнги сжимает бокал. Его губы сдержанно кривятся. — Я всё ещё решаю, что с тобой делать. — Уверен? Потому что пока что — ты каждый день приходишь, смотришь, молчишь… и оставляешь мне книги. Или это тоже «долг»? — Ты не вещь. Но и не равный. — Тогда кто я? — Чимин чуть наклоняется, локоть на стол, взгляд дерзкий. — Пленник? Игрушка? Омега, которого можно использовать, пока не надоест? Юнги резко встаёт. Стул скрипит по полу. Он обходит стол, подходит к Чимину. Их разделяет всего полметра. — Замолчи, — тихо бросает он. — А если нет? — почти шепчет Чимин, поднимая голову. Молчание. В нём пульсирует всё: боль, влечение, страх, гнев. Юнги тянется к нему — не прикасаясь, но близко, слишком близко — и замирает. Он не может. Он разворачивается и уходит. Чимин остаётся за столом, всё ещё держа бокал. На губах — улыбка. В глазах — пламя. Тяжёлые двери с глухим стуком закрываются за его спиной.

Юнги заходит в свой кабинет — просторный, строгий, выстроенный в сдержанных тонах: тёмное дерево, кожаные кресла, книги, гравюры, вычищенные до блеска поверхности. Здесь всегда было тихо, упорядоченно. Безопасно. До этого вечера. Он делает два шага к столу — и останавливается. Руки сжимаются в кулаки. Кровь стучит в висках. Он слышит только собственное дыхание. И... лимон. Запах всё ещё преследует. Бах! Первым летит портсигар — прямо в стеклянный бок шкафа. Осколки звенят, рассыпаясь по полу. Бах! Бах! Книги валятся со стеллажей, листы разлетаются, чернильница опрокидывается, заливая стол. — Чёрт! — рычит он. Глухо, низко, почти зверем. Он сбивает со стола всё, что на нём лежало. Разносит по полу вазу, выдёргивает ящик с документами. Тот падает с глухим стуком. Юнги стоит в центре разгромленного кабинета, дышит тяжело, руки дрожат. Его трясёт — от ярости, от бессилия. И от того, что всё вышло из-под контроля. Он — чувствует. Этот омега разрушает его изнутри. Вскрывает всё, что годами было придавлено: влечение, страх, ярость, слабость. "Ты не вещь. Но и не равный." — звучит в голове его собственный голос. И Чиминов ответ. Улыбка. Запах. Взгляд. Юнги падает в кресло. Сжимает лицо руками. Его трясёт, но он молчит. Тишина в кабинете становится почти глухой. — Что ты со мной делаешь, Чимин… — шепчет он наконец. — Чёрт побери…

***

Коридоры особняка погружены в глухую тишину. Слуги давно разошлись, охрана сменяется по графику. Всё кажется привычным, даже после гнева, пронёсшегося в кабинете Юнги. Даже после того, как хозяин особняка закрылся в своих покоях. Но что-то меняется. Сначала — воздух. Почти незаметно. Лёгкий привкус чего-то тёплого, терпкого... зелёного. Запах зелёного чая с медовой нотой, насыщенный, густой, невидимой дымкой расползается по коридорам, обволакивает стены, цепляется за ткани, впитывается в полы. Он мягкий, но плотный, словно наэлектризованный воздух перед грозой. И те, у кого чутьё сильнее, замирают. Слуга роняет поднос. Пёс у порога начинает скулить. Внизу у лестницы охранник останавливается, вдыхает — и поспешно отступает, прячась за стену. — Гон… — кто-то шепчет. — У него начался гон. В комнате самого Юнги — темно. Он стоит спиной к двери, на несколько секунд опираясь на неё всем телом, будто пытаясь сдержать то, что начинает вырываться наружу. Он чувствует, как всё внутри греется, закипает, как пульсация уходит в низ живота, как нервы становятся обнажёнными. — Чёрт… — выдыхает он, срывая с себя рубашку, которая теперь кажется слишком тесной, слишком горячей. Он бросает её на пол, крошечные пуговицы отскакивают в стороны. Он запирает дверь, проворачивая замок трижды. Подходит к окну — закрывает ставни. Проверяет шторы. Он знает, что в таком состоянии он опасен. Для себя. Для других. Для него. Для Чимина. — Только не сейчас… — сквозь зубы. — Только не из-за него… Он швыряет стакан в стену. Вдох. Выдох. Пульс в ушах. Тело требует, ломится — но Юнги держится. — Ты не получишь контроля надо мной… — произносит он сквозь зубы. — Ни ты. Ни он. Ни это… Но зелёный чай продолжает струиться по дому, как тёплый яд, как приглашение. И где-то на втором этаже, в другой комнате, Чимин поднимает голову от подушки, резко выпрямляется в постели, вцепляется пальцами в простыню. Он чувствует. И этот запах он запомнит навсегда.

***

Дверь была не заперта. Нет — она должна была быть заперта. Юнги трижды проверил замок. Он точно закрыл. Но кто-то, видимо, решивший, что гнев хозяина утих, поправил дверь после его ухода. Или это просто судьба. Чимин стоял в коридоре, удерживая на лице выражение безразличного спокойствия, несмотря на то, как резко вздрогнул, уловив этот запах. Он был почти ошеломляющим — зелёный чай, обжигающий, как кипяток, с горечью, что ударяет в кровь. Он не знал, почему его ноги сами понесли его к двери. Не знал, зачем толкнул её — осторожно, словно боялся разбудить зверя. Не знал, что надеялся увидеть. Но не это. Он входит в кабинет. Сначала — тишина и хаос. Разбросанные книги. Разлетевшиеся бумаги. Сломанный торшер, валяющийся у стены. Шторы наполовину сорваны, стекло на полу в осколках. Воздух плотный — как пар в душной бане, как чужое дыхание на коже. Сладко, жарко, тягуче. И потом он его видит. Юнги. В углу. Раздетый до пояса, с разлохмаченными волосами, с каплями пота на висках. Сидит на полу, прислонившись к стене, как будто его больше не держат ноги. Руки обхватили себя за плечи, тело подрагивает в мелкой дрожи, губы приоткрыты, грудь судорожно вздымается. Не сильный альфа. Не наследник. Не тот, кто забрал его, приказал, унижал. А сломанный, сломанный зверь. Возможно — человек. Юнги поднимает голову медленно. Взгляд затуманенный. Но он узнаёт. — …Чимин…? Тот не двигается. Ни вперёд, ни назад. Он застыл. Между инстинктом бежать и потребностью остаться. — Уходи… — сипит Юнги, но голос предательски слаб. — Уходи, чёрт возьми… Он не может контролировать это. Слишком сильно. Слишком неожиданно. Гон рвётся наружу — из-за него. Из-за запаха лимона, который всё ещё витает в памяти, даже здесь. Но Чимин всё ещё стоит. И в груди — не страх, а что-то другое. Он должен был уйти. Юнги же сказал ясно. Но шаг за шагом, словно в каком-то отстранённом трансе, Чимин подошёл ближе. Запах зелёного чая бил в виски, словно ток. Тёплый. Терпкий. Зовущий. Он никогда раньше не чувствовал, как пахнет отчаяние. Юнги поднял взгляд. Его зрачки почти не оставили цвета в глазах — чёрные, расширенные, бешеные. Он дышал тяжело, как будто в груди горел огонь, который вот-вот вырвется наружу. — Уходи, — хрипло. Почти с мольбой. — Нет, — спокойно. Почти шёпотом. Юнги зажмурился, ударился затылком о стену, будто это поможет очнуться. — Я тебя предупредил… Ты пожалеешь, — прошипел он, но пальцы на локтях дрогнули, обхват слабеет. Чимин остановился в шаге от него, потом опустился на колени. Осторожно — как будто перед ним не человек, а хищник в ловушке. Он не знал, что делает. Только чувствовал. И, может, впервые — чувствовал себя сильнее. — Почему ты... боишься себя? — выдохнул он. Юнги грубо схватил его за запястье, удержал — сильно, но дрожь в пальцах предавала его. Он впился в глаза Чимина, пытаясь найти там хоть каплю страха. Но там была только… вызов. — Это не игра, Чимин. Это не твои записки, не ужины, не слова. Это — гон. Моя сила. Моя ярость. Моя слабость. Я могу сломать тебя. Здесь. Сейчас. В один момент. — Тогда почему не ломаешь? — выдохнул омега и наклонился чуть ближе. Его волосы чуть коснулись щеки Юнги. — Почему всё ещё держишься? Юнги резко отпустил запястье. Он словно сам испугался, что слишком долго держал. Он сжал зубы, грудь яростно вздымалась. Он был на пределе. Но Чимин не ушёл. И это был первый раз, когда Юнги по-настоящему не знал, что делать. Юнги молчал. Сквозь напряжённую тишину слышно было, как капает кровь с его костяшек — он разбил кулаки о стол, когда пытался изолировать себя. Но Чимин оставался. Не двигался. Просто сидел рядом. Он не трогал Юнги. Не касался. Но и не отводил взгляда. — Ты должен уйти, — сказал Юнги, не глядя. Голос хрипел, будто пепел в лёгких. — Сейчас ты ещё можешь. — Я не хочу, — ответил Чимин. Тихо. Почти нежно. И это было самой громкой провокацией из всех, что он делал за последнее время. Юнги выдохнул резко, как будто его ударили. Он поднял глаза, и в них, наконец, появилось нечто большее, чем ярость. Сомнение. Боль. Желание. — Ты не понимаешь, Чимин. Я не… я не хочу срываться на тебе. — Он сжал челюсть. — Потому что ты слишком… — Он замолчал. Он не имел права произнести это. Даже в этом состоянии. — Слишком что? — выдохнул Чимин, в голосе — не вызов, а чистая искренность. Его глаза были распахнуты — голубые, чистые, опасные. Юнги отвёл взгляд. Его пальцы дрожали. Он боролся. С самим собой. С телом. С химией. С гонором, который жёг его изнутри. — Ты пахнешь лимоном, — произнёс он наконец. — Ты сводишь меня с ума, понимаешь? Я хочу быть с тобой. Но не вот так. Не в этом состоянии. Не сейчас. Тишина снова упала между ними. Но теперь она была другой. Она не разделяла их. Она связывала. Чимин тихо сказал: — Тогда держись. Докажи, что ты умеешь. Юнги усмехнулся — горько, уставше, и впервые за месяц… по-настоящему по-человечески. Он закрыл глаза, откинулся к стене, и только прошептал: — Останься. Просто… молчи. И не трогай меня. Чимин остался. До самого утра. Юнги больше не говорил. Он сидел, опершись спиной о холодную стену, голый по пояс, с растрёпанными волосами и опухшими костяшками. Веки медленно опускались. Он боролся с телом, с химией, с собственной сутью. А Чимин… просто сидел рядом. На расстоянии вытянутой руки. Сложив ноги по-турецки, в светлом домашнем халате, который Юнги когда-то приказал ему носить. Он не смотрел в глаза, не двигался, не шумел. Он просто был. Запах зелёного чая становился терпимее. Мягче. Не таким агрессивным. Будто само присутствие Чимина давало Юнги опору — необъяснимую, но отчётливо ощутимую. Иногда Чимин косился краем глаза. Его пальцы чуть подрагивали на ткани халата. Он видел, как тяжело Юнги. Как тот стискивает зубы, каждый раз, когда волна жара пробегает по телу. Как грудь вздымается слишком резко. Как мышцы судорожно сжимаются. Чимин чувствовал, как между ними растёт напряжение, но это было не только влечение. Впервые — больше, чем просто гормоны. — Юнги, — выдохнул он, осторожно. — Скажи… ты часто так… страдаешь? Юнги открыл глаза. Медленно, как зверь, который всю ночь прятался. Он повернул голову и впервые за долгое время посмотрел на Чимина — не с подозрением, не с гневом… Просто посмотрел. — Я привык быть один, — сказал он глухо. — Никогда не позволял себе… чувствовать. Не имел права. Тишина. Медленная, густая, как мед перед рассветом. — А сейчас? — мягко спросил Чимин. — Сейчас… ты позволишь себе чувствовать? Юнги на секунду зажмурился. — Не знаю. — Голос дрогнул. — Бо́льшая часть меня говорит: "нет". Но есть что-то… — Он посмотрел прямо в глаза Чимину. — …что-то новое. Что я не могу убить в себе. Даже если попробую. Медленно, не приближаясь, Чимин склонил голову. — Тогда не убивай. Просто… позволь мне остаться. Юнги вздохнул, низко и глубоко, с рычанием где-то в груди. Он чуть наклонился вперёд, положил руку рядом с рукой Чимина — не касаясь, но… рядом. Так, что кожа почти чувствовала тепло. — Не приближайся. Не сейчас. — Я и не двигаюсь, — мягко ответил Чимин. И на какое-то мгновение между ними стало легко дышать. Несмотря на запах гона. Несмотря на боль. Несмотря на всё. Юнги закрыл глаза и прошептал: — Спасибо, что не ушёл. Всё изменилось. Не сразу. Не резко. Но воздух между ними стал другим — не вязким от страха, а тёплым от чего-то нового.

***

Первый день после гона. Юнги снова исчезает на весь день. Он оставляет дверь кабинета закрытой, но не запертой. Когда Чимин подходит ближе — любопытство, азарт, бесшумные шаги — он слышит музыку. Не из колонок. Живую. Юнги играет. Сначала Чимин стоит в коридоре, будто заколдованный, прислушиваясь к мрачной, волнующей мелодии. Он не решается войти. Но когда музыка обрывается — дверь сама открывается изнутри. Юнги не смотрит на него. Он просто говорит: — Сядь. —Без приказа. Без угрозы. Чимин садится. И в тишине наблюдает, как Юнги играет дальше — словно раскрывая перед ним часть себя, спрятанную глубже любого гона. Второй день после гона. Утро. Столовая. Слуга расставляет приборы, и Чимин впервые приходит сам. На нём — тонкая рубашка, немного расстёгнутая, волосы небрежно убраны назад, аромат — тот же, лимон с горчинкой. Юнги уже сидит за столом. Он поднимает взгляд. Долго смотрит. — Ты выглядишь… — Он не заканчивает. Просто отодвигает стул рядом. Чимин садится. Они едят в тишине. Но ложки уже не дрожат. А глаза — ищут друг друга, будто не специально. Третий день после гона. Библиотека. Вечер. Юнги читает. Чимин заходит. Садится напротив. Молчит. Потом берёт первую попавшуюся книгу, открывает, не читает. — Что ты ищешь, Пак Чимин? — спрашивает Юнги, не поднимая глаз. — Всё, что ты спрятал. — Ответ звучит слишком честно. Даже для него. Юнги замирает. А потом — улыбается. Не зло, не победно. Просто тихо. — Тогда тебе придётся искать глубже. Четвёртый день после гона. Тренировочная комната. Юнги сбрасывает пиджак. Осталась чёрная майка, обтягивающая плечи. Он тренируется — удары, блоки, быстрые движения. Чимин наблюдает с балкона, не скрываясь. Юнги чувствует взгляд. Останавливается. Смотрит вверх. Чимин не отводит глаз. — Учишься у хищника? — усмехается Юнги. — Нет, просто запоминаю, куда бить, если придётся, — отвечает Чимин сладким голосом. Юнги смеётся. Настояще. И это сбивает Чимина с толку больше, чем любые угрозы. Пятый день после гона. Ночь. Комната Чимина.Он сидит у окна, в полумраке. Юнги заходит. Без стука. — Не спишь? — Нет. — Плохие сны? — Реальность хуже. Юнги подходит.Присаживается на край кровати. Тихо: — Я… не знаю, кто из нас больше заложник. И в эту секунду — всё хрупкое между ними становится опасным. Почти желанным. Но всё ещё нестабильным. Шестой день после гона. Вечер. Внутренний сад особняка. Тёплый воздух, аромат жасмина и лимона. Всё тихо. Только фонтан булькает где-то сбоку, как будто боится разрушить хрупкое мгновение. Чимин сидит на мраморной скамье у пруда. На нём — лёгкая белая рубашка, расстёгнутая до ключиц, светлая кожа едва отсвечивает в полутьме. Волосы растрепаны — он был здесь долго. Смотрит на воду. Юнги замечает его не сразу. Он вышел подышать, отвлечься, но, как будто по наитию, оказался здесь. — Ты любишь это место, — говорит он, подходя. Чимин не поворачивается. — Здесь тише, чем в тебе. Юнги замирает, затем медленно опускается рядом. Они сидят, почти не касаясь, но в этом "почти" — вся суть последних дней. — Я не знаю, зачем ты играешь, — тихо, почти шёпотом говорит Юнги. — А ты? Ты же тоже играешь. Юнги усмехается. Потом смотрит на него. Прямо, пристально. — Я не могу от тебя оторваться, — признаёт. — Даже когда ты дерёшься взглядом. Даже когда я знаю, что ты врёшь каждым жестом. Чимин поворачивает голову. Глаза в глаза. Медленно. Без маски. — А может, я уже не знаю, где враньё. И в этот момент Юнги склоняется ближе. Медленно. Внимательно. Так, будто даёт время отстраниться. Но Чимин не двигается. Только дыхание сбивается. Запах лимона смешивается с зелёным чаем. Всё вокруг словно замирает. Юнги касается его лица пальцами. Плавно, осторожно, проводит по щеке, подбородку. — Я… пожалею, — выдыхает он, почти в губы. — Возможно, — отвечает Чимин, не отводя взгляда. — Но не сейчас. Расстояние исчезает. Почти. Но в последний миг Юнги останавливается. Смотрит на него, тяжело дышит, а затем — отстраняется. Встаёт. — Не сегодня, Чимин. — И уходит, не оглядываясь. Поздним вечером, кабинет Юнги. Пахнет кожей, деревом и гневом. Дверь с грохотом захлопывается. Юнги срывает с себя пиджак и с размаху швыряет его на пол. Шаги глухие, резкие — как будто каждый звук ударяет по нервам. Стеклянный графин на краю стола не выдерживает — разбивается в дребезги. Осколки воды и стекла по паркету, как мысли в голове. Он тяжело дышит, не может остановиться. "Что ты делаешь со мной, Пак Чимин?" Его бросает то в жар, то в дрожь. Невыносимая близость, этот запах лимона, этот взгляд, и шепот, и этот почти поцелуй… "Он играет. Он врёт. Он врёт — а я…" Юнги резко отталкивает стул — тот падает, гулко ударяясь о пол. — Чёрт! — вырывается из его горла. — Он опирается ладонями на стол, голова опущена. Плечи ходят от ярости. — Я должен был его уничтожить, а не... — Он сжимает кулаки. Кровь давит в висках. "Это слабость. Он слабость." Но всё, что он видит перед собой — губы, раскрытые от дыхания. Глаза, полные чего-то странного: ни страха, ни покорности. Он видит того, кто сводит его с ума. "Я уже в ловушке. Уже." На столе, среди бумаг, взгляд цепляется за что-то. Маленькая салфетка с каплей лимонного чая. Всё в нём сжимается. Он рвёт её. Бездумно. До крошек. Но запах всё ещё в воздухе.

***

Коридоры особняка обычно молчаливы в это время. Но не сегодня. Чимин шёл бесшумно, босыми ступнями по ковру, держа в руках сложенный лист. Без подписи — просто несколько слов. Ироничное замечание. Подарок для его тюремщика. Он хотел оставить его на столе. Незаметно. Быстро. И уйти до того, как кто-то заметит. Но остановился. Из-за двери доносился грохот. Что-то упало. Разбилось. Послышался резкий голос Юнги, такой, каким Чимин его ещё не слышал — не холодный, не приказывающий. — …что ты делаешь со мной, Пак Чимин… Мир на секунду застыл. Чимин затаил дыхание, сделав едва заметный шаг ближе. Пальцы сжали край двери, но он не решился толкнуть её. Внутри Юнги продолжал, и голос его был почти сломленным: — Я должен был его уничтожить… а не… — Тишина, как после удара. — Это слабость. Он слабость. Чимин не моргал. Не дышал. "Он говорит обо мне." Это не было открытием. Но было ударом. Что-то в груди защемило. То ли от злости, то ли от торжества, то ли от… непонятного тепла, которое хотелось выжечь изнутри. Он отступил. Салфетка выпала из руки. Осталась на полу, у двери. И Чимин ушёл. Тихо. Спокойно. Но с новым оружием в рукаве.

***

Юнги сидел у окна, не оборачиваясь, когда дверь открылась. Чимин вошёл медленно, сдержанно. На нём была рубашка, чуть расстёгнутая на груди, и тёмные брюки, идеально подчёркивающие тонкость его талии. Его шаги были тихими, но уверенными. Взгляд — холодным. — Ты звал меня? Юнги не отвечал сразу. Лишь через мгновение медленно повернулся, взгляд упал на Чимина, но теперь — без того напряжения, что обычно пряталось в его глазах. Он выглядел уставшим. Почти... разочарованным. — Ты свободен, — сказал он, глухо. — Двери открыты. — Он встал, подошёл к столу, взял ключи и положил их перед Чимином. — Уходи. Сейчас. Никто тебя не остановит. Комната онемела. Чимин не пошевелился. Только смотрел. Долго. — Почему? Юнги усмехнулся, но в этой усмешке не было ни злости, ни иронии — только пустота. — Потому что, Пак Чимин, я не могу больше играть в эти игры. Потому что я не хочу... ненавидеть себя. За тебя. Ответ повис в воздухе. Чимин подошёл ближе. Глядя прямо в лицо Юнги, взял ключи. Медленно, не отводя взгляда, убрал их в карман. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я ухожу. Юнги кивнул, но не пошевелился. — Прощай, — добавил он. Но Чимин не ответил. Только развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась с глухим щелчком. Поздняя ночь. Пустой коридор особняка. Чимин шёл медленно. Не спеша. Не оглядываясь. Особняк спал. Слуги не появлялись. Всё было готово. Он шёл на свободу. С ключами в кармане. И с тайной в груди. Он ушёл. Но история не закончилась.