thorns of nothing (not for me)
9 июня 2025 г., 14:08
На протяжении практически целого года Джеюн чувствовал себя странно.
С момента, как эйфория о том, что у них всё получилось, начала постепенно выливаться в осознание настигнувшей реальности, все словно перевернулось верх дном.
Желанная и тщательно спланированная беременность, длительные подготовки к ипостаси родителей, сотни консультаций и визитов к психологам, кипы медицинских бумаг, подтверждающих, что они готовы к тому, чтобы пустить в свою маленькую семью нового её члена. Всё это, скреплённое сотней мелочей, имеющих громоздкий смысл, вдыхало в Джеюна уверенность: «да, этот шаг того стоит».
С выводами он торопился чрезвычайно быстро.
Перед глазами кроватка для младенца, обшитая мягкими нежно-лиловыми стенками с утончёнными рисунками и ниточными узорами. Она стоит аккурат у угла просторной комнаты, ещё за два года отремонтированной и сделанной под настроение детской. Тихое и укромное местечко в их квартире, всегда с трепетом убранное и детализированное до каждой стоящей на полках игрушки «на вырост». Белые стены, украшенные аккуратными линиями краски, собирающейся в образ зацветающих ветвей вишнёвого дерева. Её тонкие ветви спускаются по стене диагонально, растянувшись, словно наяву. Отрисованные до каждой почки мелочи ранее вызывали трогательный трепет в сжимающейся от счастья груди.
Рики разрисовывал всю комнату сам.
Он всматривается в насыщенно-розовые точки на стене и видит целое ничего. Мягкость кресла-качалки перестала ощущаться за часы, проведённые на нём почти в несменной позе. Приглушённые закрытым окном и занавешанными плотными шторами звуки с улицы доносятся плохо до ушей, а в квартире — всегда живой и полной умиротворения, — сейчас стоит ничем нерушимая тишина.
Её присутствие что-то дёргает внутри омеги.
Уставшие глаза с жжением прикрываются, как только гудок очередной машины стихает в потоке автомобильного движения. В детской темно, глухо и слишком спокойно. Впервые за последние четыре часа.
На руках у Джеюна безмятежно посапывает Жина. Линии увлажнённых слюной и непроглоченными каплями молока губы причмокивают вокруг пустышки, кажущейся слишком большой на маленьком личике с выпадающими из чёткого контура пухлыми щеками. Редкие и совсем незаметные брови коротко хмурятся на мягкой коже, ощущаемой под подушечками пальцев как самый настоящий атлас. Кругленькая голова с выступающей на макушке шишкой от несросшихся хрящей усеяна тонкими волосами, начавшими темнеть и понемногу густеть только к подходящему второму месяцу со своего рождения.
Ровно столько прошло, когда у Джейка в голове полюса развернулись окончательно.
Мама, старшая сестра, уже ставшие родителями друзья — почти все поголовно твердили, что первое прикосновение к твоему ребёнка станет знаменательнейшим событием в жизни. Но за место окольцовывающего счастья и безграничной любви омега отрешённым взглядом посмотрел на новорожденную дочь и ничего не почувствовал.
Ничего, за исключением груза ответственности, лёгшей на плечи, только кажущиеся подготовленными для многолетних тернистых путей.
Никто не говорил, что ранее обдуманные действия стремглав полетят на мусорное дно.
Весь срок беременности, кажущийся растянутой полосой жевательной резинки — картина засохшими красками. Как только тест показал положительный результат, счастью не было предела. Джеюн чувствовал себя на седьмом небе от всего шквала любви, лёгшей на него во мгновение, как только новость стала известна их близкому кругу. Никто не скупился на поздравления и оказанную поддержку, чего омега не мог не ценить. Эфемерное ощущение сбывшейся цели, к которой они так усердно стремились последние годы, заволокло собой всё.
Первый месяц беременности: вспышки внезапных эмоций, отвращение к былым любимым ароматам, вечная сонливость и тяга к цитрусам. Он длился словно вечность, но отпечатался на памяти самым ярким пятном, под лучами которого хотелось ослепнуть. Странное ощущение достигнутого пересилило осознание, что отныне ответственность помножилась на два.
Но очки разбились стёклами внутрь под конец первого триместра, когда будущие очертания живота стали выглядывать из-под ткани футболок. Скачок гормонов, высыпания на некогда чистом и тщательно ухоженном лице были вершиной айсберга, о глубине которого Джеюн и не догадывался.
«Беременность — не болезнь» — твердили многие, а он верил. До поры, пока слепая романтизация не раздавила под собственным гнётом.
Семья была рядом. Родители подставляли надёжное плечо поддержки. Друзья не давали затухнуть от перебоев в организме и поддерживали тонус сил в жизни омеги.
Рики растворил в своей заботе.
Всегда чуткий, внимательный к каждой маленькой привычке и предпочтению, чувствующий моменты, когда стоит промолчать, а когда заставить говорить. С самой первой встречи на дне рождении общего друга в него было не жаль упасть без капли тревог и опасений. Ещё в зелёные восемнадцать Джеюн себя убедил, что никого рядом, за исключением того угловатого парня с отпугивающим своей серьёзностью взглядом, видеть не хочет. На каждое предложение о встрече отвечал согласием; на признание в чувствах отвечал взаимностью; перед коробочкой с помолвочным кольцом кивал со слезами на глазах.
С Рики он согласился становиться семьёй ещё в двадцать четыре. Через тягость бытовых привычек, сталкивающихся друг с другом лбами, недопониманий из-за различий во мнениях и взглядах на возникающие ситуации, мелкие ссоры, всегда проходящие чрезмерно эмоционально для мягкосердечного омеги и с трудом показывающего свои чувства альфы.
Потому первым завёл разговор о пополнении в семье, стоило самому себе сказать: «доверяю».
Подготовка, длиной в полтора года, была изнуряющей, но ответно влюблённые и осознающие всю важность глаза вдыхали сил похлеще приближающих к беременности результатов. Рики рядом на каждом пройденном шаге: в кабинете у врача, на курсах для будущих родителей, на сеансе психолога, на парном пилатесе и тренировке. Многоступенчатая работа над собой окупилась и той благодарности, вспыхнувшей в глазах у альфы, стоило показать положительный тест.
И Джеюн чувствует себя самым ущербным человеком на планете, когда не может ответить тем же.
Он держит Жину на руках, плотно прижимает к налившейся молоком груди, аккуратно поддерживает локтём голову, но родителем себя не ощущает. Туловище младенца — просто вес, давящий на затёкшие мышцы, но никак не вспышка умиления, когда короткие пухлые ноги дёргаются во сне, а хрупкие пальцы сжимаются в кулак, впиваясь тонкими пластинками ногтей в нежную кожу.
Жина — ребёнок, которого он родил и обязан воспитывать, заботиться, защищать и обеспечивать всеми благами мира. Дышащая обязанность, требующая постоянного внимания к себе.
Ребёнок, ценность которого он не ощущает ещё с восьмого месяца беременности.
Девочка ворочается, утыкаясь лицом под грудь своему папе. Она дышит размеренно и почти бесшумно, коротко вздрагивая редкими ресницами. Мягкий комбинезон с капюшоном в виде заячьих ушей утепляет тоненькое тело, после ванных процедур обмазанное увлажняющим кремом и полностью пропахшее сладким ароматом. Природный запах Жины начнёт раскрываться лишь к трём годам — по словам врача, — и до этого периода остаётся в тени молочного флёра, который Джеюн учуял в палате, когда впервые смог покормить ребёнка грудью.
После кесарево сечения каждая частица тела напоминала перемоленный через мясорубку ошмёток кожи и мышц. Боль тянула зашитый живот, растекалась в набухшей груди, оседала в бёдрах и тазу и сковывала подвижность конечностей. Омеге в тот момент казалось, что несколько часовые роды — легчайшее, что можно было пережить в сравнении с восстановлением после. Стоило только очнуться в палате, окружённой тишиной, и попытаться сесть, сразу было понятно: это только начало предстоящих мучений. Округлый след с наложенными швами красовался под тканью тонкого больничного халата и отдавал болью при каждом телодвижении. Взять на руки хныкающую от голода дочь было той ещё задачей, от которой Джеюн хотел откреститься и сбежать куда подальше.
Теперь же шрам превратился в почти незаметный рубец за слоем одежды, но шевелящийся в груди червь тревоги и блеклого отвращения продолжал по-хозяйски ползать.
Уже на автомате руки начинают слабо укачивать постепенно просыпающуюся девочку. Из-под соски слышатся жалобные хныканья, пока ещё не перерастающие в плач, но Джеюн с поджавшимися губами готовится к очередной крикливой тираде на ближайшие полчаса.
Ладонь в успокаивающем жесте приземляется на пушистую макушку с торчащими в разные стороны прядями. Жина недовольно дёргает ногами и кривится в лице, и омега медленно, размеренно и почти нервно выдыхает.
«В декрете будешь отдыхать» — в шутку подбадривали его друзья, поглаживая внушительных размеров живот.
Он мечтает об отдыхе. Хотя бы восьмичасовом сне.
***
Когда Рики возвращается домой поздним вечером, Джеюн оставляет сушиться разобранную детскую бутылочку. — Как день? — крупные ладони ласково проходятся по бокам за тканью кофты, несильно стискивая размякшую после беременности талию. Обыденный вопрос, озвучиваемый каждый день, но поднимающий всегда колкую бурю внутри, порывающую опрыскать супруга таким количеством яда, что никому не снилось. Однако после обращённого глаза в глаза взгляда, наполненного искренним интересом и любовью, Джеюн сдувается и отвечает: — Нормально. Из раза в раз. Они, слипшись, стоят перед приготовленным впопыхах ужином. Рики зарывается носом в шею омеги и вдыхает тыквенно-медовый аромат, пока Джеюн бессмысленными прикосновениями двигает палочки по гарнитуре. — Не устал от Жины? Она в последнее время слишком беспокойная. — пальцы альфы выводят круги на скрытой коже, не пропуская ни единого участка. От пришедшего супруга слабо пахнет природным ароматом, заменяя его лёгкой отдушкой ветра и выпитого кофе. На широких плечах накинута лёгкая рубашка, подозрительно напоминающая Джеюну собственную. Общий гардероб — одна из старых привычек с самого начала отношений, которой множество раз умилялись близкие. От тонкой ткани слишком пахнет им самим и омега не может сдержать порыва прикусить губу с приходящим пониманием. Взаимных меток на шеях Рики всегда казалось мало. Была бы воля, он пометил бы супруга на каждом доступном участке тела, позволив сотворить с собой то же самое. Окружённый и без того феромонами пары, намертво сплетёнными с ароматом хвои, он добавлял всё больше и больше деталей, намекающих о главном: у него есть пара. У них есть семья. Трепещущие сердце мысли рассеиваются дымкой, стоит альфе вопросительно промычать под ухом, тем самым напоминая о сути своего вопроса. — Нет, конечно. Её легко успокоить. — пожимает плечами Джеюн, снова затыкая голос разума, несогласный с прозвучавшим ответом. Он устал от Жины. До подрагивающих от вечного напряжения рук, скапливающийся недосыпов, повышенной чувствительности и мерзости по отношению к себе устал. На последнем издыхании уходящих сил ребёнок кормился, успокаивался, переодевался в сухое, а хлопоты по квартире в спешке преобразовывались в хрупкое понятие чистоты. В ванной комнате, уже поздней ночью, когда дома воцаряла тотальная тишина хотя бы на пару часов, Джеюн всматривался в отражение зеркала и молча глотал самовольные слёзы, не разрешая и намёку на всхлип вырваться из саднящего горла. Не к этому он готовился всё время. Нынешний — совершенно новый и огорчающий — уклад жизни не вписывался в построенные заранее планы. Он не видел себя замученным до крайности омегой, с неверием смотрящего на желанного ребёнка в догадках, как к нему подступить, а главное — стоит ли. Выносить и родить — часть беды, что уже миновала, но последующие стадии родительства, о существовании которых Джеюн либо не знал, либо пропустил мимо ушей, были вне пределов реальности, которую он себе желал. Чтобы стать родителем, мало ребёнка произвести на свет. Необходимо чувствовать любовь к тому, за чью жизнь и благополучие ты берёшь ответственность, и быть уверенным, что несмотря на трудности, от своего живого долга не отвернёшься. О себе такого Джейк сказать не мог. Каждый день в хлопотах о Жине, но они как вода меж пальцев. Два месяца в качестве папы, однако плодов от нескончаемого труда ноль. Рутина за рутиной, каждодневный ритуал действий и последствий, за которыми нужно тщательно поспевать и исправлять, чтобы не наращивать ком проблем дальше. Всё это — колесо Сансары, из которого выход один: радикальный. О нём Джеюн старается не думать. Он поглядывал в сторону новостей об отчаявшихся родителях, по горло насытившихся обязательствами перед своими детьми. Какими бы те не были изначально долгожданными и любимыми со стороны других родственников, основа заботы лежит на плечах тех, кто ребёнка в мир привёл. Омеги забирали на плечи груз общественных ожиданий и стереотипов, закидывая вагоны ответственности за двоих только на себя. Абсолютно лояльное в отношении альф общество видело только: «у беды одно начало — омежья беспечность и глупость». Давление и круговорот ожиданий, требующих от тебя извернуться во все стороны, но показать, что при потоке проблем не развалишься и не упадёшь лицом в грязь перед «важными» людьми. Сложности сложностями, но безупречная репутация должны занимать первое место в жизни. Процент и без того низкой рождаемости стремительно падал с новостными заголовками об оставленных без присмотра младенцах. Родившие омеги, попавшие в капкан прессинга, с малым процентом выбирали в этом омуте себя и детей. Надломленная психика и нескончаемый поток осуждения от окружающих не оставляли шансов на понятие благополучия. Они избавлялись от детей и нередко — от себя. Джеюн не без ужаса проглатывал статью за статьёй, панически ловля мысли о том, что это было справедливо. И с каждым прочтённым сообщением не мог не примерять чужую ситуацию на себя. Но отгоняя их подальше, забыть не мог. В особенности после родов. — Мне бы так. У тебя на руках она всегда засыпает. Рики завистливо фыркает уже в щёку, где оставляет мягкий поцелуй. Они пингвиньим шагом передвигаются по пространству кухни, не расцепляясь ни на мгновение. Тарелки с едой выставляются на стол чересчур медленно, но омега сниженной мобильности действий не противится. Объятья сейчас — то, что необходимо на уровне кислорода. — Может поужинаем? — тихо интересуется он, расставляя бокалы с водой у уже ждущих их тарелок. Альфа без лишних слов соглашается, расцепляя кольцо рук на талии. Слегка расстроенный прерванными милостями взгляд Джейк ловит краем глаза и не сдерживает улыбки на губах. С тактильностью Рики мириться долго не приходилось — и в этом плане они создали идеально совместимый тандем. Они рассаживаются по разным сторонам стола, но расстояние между ними — вытянутая рука. Без промедлений альфа приступает к еде, с довольным видом поглядывая на аккуратно расправляющегося с мясом Джеюна, расторопностью не отличающегося. Глаза, прикрытые упавшей кучерявой чёлкой, с пустотой застревают на разорвавшемся куске курицы, гипнотизируя дно тарелки. Тишина, до возвращения Рики казавшаяся минутным расслаблением после изнурительного дня, сейчас ощущалась ремнём, затягивающимся на шее. Она отстреливает от стен, врезается в каждый доступный угол и звенит в ушах, улавливающих каждое нарушение покоя: лязг посуды, свист машин за окном, пережёвывание пищи, глотки воды. Все шорохи и звуковые беспорядки, концентрирующиеся здесь — на небольшой кухне с приглушённым светом, падающим на круглый стол, за которым в молчании ужинают оба, оседают в черепной коробке Джеюна как беспорядочные кочевники, не оставляющие за собой ни намёка на спокойствие. Никто не заметит, но с повторяющимся из раза в раз моментом, когда вернувшийся в метающуюся душу омеги покой бесстыдно нарушается ненавистной трелью, по сравнениям напоминающую ночную дрель, Джейк молится об одном: месте, где сможет побыть один. Без обязательств, ответственности, ожиданий и правил. Без Жины, родителей, Рики, друзей и знакомых ему людей, способных вывести из равновесия. Лишь мгновение один на один, не более. Тишина, умиротворение и свобода. Хотя бы кратковременно, но слишком необходимо. Альфа с едва различимым ругательством отодвигается на стуле подальше. С края стола спешащими ручейками стекают капли пролитой из стакана воды, с влажными шлепками приземляясь на пол. Джеюн поднимает глаза, чтобы проследить короткую цепочку событий: дорожка воды впечатывается в щели между деревяными досками, Рики ищет кухонную тряпку, шум выдвижных ящиков, включённый кран, присущий мужу топот. Внутри дёргается нечто болезненное, острое и яркое. От вспышки нижняя губа дёргается, будто защемили нерв, но дрожать не перестаёт, даже когда начавшие крошиться зубы захватывают кожу и сжимают посильнее, лишь бы остудить очередной приступ. Челюсть на зажатой плоти стискивается плотнее, раздирая сухую плёнку с тихим хрустом. Пальцы, до этого без энтузиазма держащие палочки, подгибаются, впиваясь в дерево ногтями и чувствительными подушечками. От давления на лбу наверняка выступила полоса вздувшейся вены, а виски вместе с щеками налились алым цветом злости. Проигрывать сдающим нервам Джейк почти привык. Он опускает мигом вспыхнувшую от глухой ярости голову пониже, пряча глаза за завесой волос. Они достаточно густые и отросшие, чтобы прикрыть налившиеся влажной пеленой глаза. Зрачки затуплено перебегают от одного края тарелки к другому в попытках зацепиться за деталь, способную отвлечь от чувства тупой беспомощности в выражении из неоткуда взявшихся эмоций. Омега чувствует себя заложником собственного издевательского сознания и тела, не имеющего понятия, как экологично выплёскивать фонтан чувств, появляющихся внутри лихорадочно с самого начала беременности. Идентичные в своей неожиданности периоды поначалу захлёстывали волной, но уходили быстро, как дуновение редкого ветра посреди душного августа. Им Джеюн не придавал особого значения, забывая с такой же скоростью, с которой те появлялись. Но накопительство тем и опасно, что сдерживать внутри перестаёт быть возможным, когда места становится недостаточно. Складываемая по слоям искра отличительных друг от друга эмоций построила башню, падающую постепенно, но стремительно, стоило сверху упасть очередному потухшему фейерверку. Вся его эмоциональная выдержка — обыкновенная дженга: вытащи неверную деталь и от конструкции не останется и следа. И сейчас она падает-падает-падает… — Эй, Джейк? Ноготь упивается в тонкую палочку для еды сильнее при прозвучавшим над головой вопросом. Омега смотрит на побелевший палец с изогнутыми суставами и не реагирует на обеспокоенный тон Рики, пристально рассматривающего сгорбившуюся фигуру за столом. Перемена настроения не осталась незамеченной. Джеюн лишь кивает головой непонятно для чего, но оторвать глаз — намокших и покрасневших, — от скудного разнообразия перед собой не в состоянии. Напротив скрипит стул и материализуется упавшая на стол тень севшего обратно супруга. Альфа не возвращается к своей еде — глядит прямо на замкнутого в мыслях Джейка, так и не решившего взглянуть в ответ и развеять напряжение, повисшее над ними. Скованность во всём теле омега, как понимает сразу, уже не скроет. Дрогнувшая в беспокойстве нога под столом касается голени Рики, но мигом заползает под сидушку стула, стыдливо скрещиваясь с другой. Язык во рту будто отсыхает и даже не рвётся увлажнить треснувшую под силой челюстей кровоточащую губу. Весь он застывает на месте, словно под прицелом, в слепой надежде, что последующих вопросов не услышит. В любом случае отвечать не станет. Кажется, Рики произносит что-то ещё. Он краем глаза замечает изменившуюся в положении тень, упавшую на его половину стола. Рука на автомате тянется к нетронутому бокалу с водой и неспешно отхлёбывает холодную жидкость. Глоток смягчает ком в горле. Омега водит кончиком палочки по дну миски с рисом, не поднимая глаз на мужа, исподлобья за ним наблюдающего. — У тебя точно всё в порядке? — спрашивает альфа. Тёплая ладонь приземляется на менее крупную, едва ощутимо сжимая. Акт поддержки, от которой в глазах начинает коротко свербеть, — Не хочешь пойти полежать? Я приберусь на кухне. Внутренний голос в привычном для себя положении хочет во всю силу отнекиваться и настаивать на полной слаженности самого с собой. Но импульс, вдаривший в голову настолько неожиданно, что Джеюн не улавливает, действует иначе: молча подчиняется и, так и не подняв головы, удаляется с кухни в сторону спальни. Без объяснений, оправданий и наглой лжи в лицо. За закрывшейся дверью позволяет себе выдохнуть всей наполнившейся тяжестью грудью и прорваться наружу хрипу. Безжизненному, глухому и развеявшемуся в шуме за спиной. Омега с мокрыми от поступающих слёз глазами подходит к заправленной постели с новым комплектом белья, отдающего свежестью и прохладой. Из открытого окна залетают уличные весенние холода, ещё не до конца ушедшие после продолжительной зимы. Руки сами тянутся к объёмному пледу у изножья и набрасывают на дрогнувшие плечи, кутаясь плотнее. Джейк подбитой птицей падает на свою сторону кровати, подтянув колени к груди и уставившись блестящим взглядом в открытое к миру окно. Впервые за столько времени он поддался порыву слабости и пустил всё на самотёк. Прежние времена, вытканные показной стойкостью и идеально выложенным фасадом нормальности, остались за трещиной, что создал сегодняшний вечер. Никогда прежде омега не отдавал первенство той стороне себя, укоренившейся с началом беременности, и всегда оставлял возникающие казусы вне чужих глаз. Это далеко не та картина, которую стоит наблюдать семье, с таким нетерпением ждущая встреч с новорождённой Жиной, или друзьям, без лишних сомнений готовых примчаться на помощь, стоит лишь дать знак. Не то, что должен встречать Рики, приходя домой после работы. Они определили роли без лишних пререканий: Джейк выходит в декрет, отдавая супругу полноценное право отвечать за финансовую составляющую семьи. Такой вариант устроил обоих и до начала своей странной фазы Джеюн казался идеальным. Но сейчас, вкусив весь плод родительских будней, бывалая решимость сдулась, не успев разрастись. Душу бы отдал, чтобы вернуться хоть бы на день в рабочую суету. Свою должность и коллектив не особо любил, потому решение оставить место работы воспринял почти с воодушевлением, и никогда не стал бы думать, что по бумажной волоките и препираниям с клиентами станет скучать. По прежней жизни омега скучал чрезвычайно сильно. Когда не было сложностей в виде прерывистых снов, проблем со здоровьем, развивающихся месяцами на почве перестроившегося организма, ежеминутного нахождения с безвольным и абсолютно немощным в силу возраста ребёнком, требующим всё твоё внимание и время. Когда жизнь была насыщена весельем, относительным понятием беззаботности и почти чётким сценарием, что придётся ждать от завтрашнего дня. Сейчас такого нет. Каждый день — бездна, неизбежно наступающая на пятки в попытках догнать и проглотить. И с каждым таким разом Джеюн готовится поддаться всё чаще и чаще. Сбежать от слишком резкой и тяжёлой ответственности — вот чего хочется омеге, считающим, что со стопроцентной точностью готов становиться родителем. Не готов. Не к такой стороне родительства. Как оказалось, Джейк ничего не знал об истинной ноше, с которой сталкиваются те, кто воспитывают детей. То, что рассказывали на курсах по подготовке к рождению ребёнка, было относительным и нечётким, а неприспособленная к неожиданностям и разрушенным планам психика таковой перемены не вынесла. Его отгородили от реальности, в которой купаются тысячи родителей, лишь бы не портить картину умиротворённой семейной идиллии, что успел себе нарисовать в голове. Сам не знал, каковыми бывают последствия настолько переломных моментов в жизни. Осмысления, не покидающие разум даже в относительно спокойные часы, выбивают последнюю деталь, держащую Джеюна на плаву. Он не замечает, как дорожка одиноко скатившейся слезы сменяется градом таких слёз, засолившим обезображенного в гримасе душевной боли лицо. Руки, трясущиеся словно сучья, собранным крестом давят на чувствительную грудь, но на возникающие всплески боли не реагируют, продолжая надавливать сильнее. Тело, будто натянутая тетива, скрутилось обнажённым нервом на постели у самого края, сминая под собой одеяло. То хрустело и невидимыми кольями врезалось в бок, распаривая старые, плохо зажившие раны. Была бы возможность, Джейк не позволил этому году своей жизни случиться. Сделал бы всё, но отложил бы идею с беременностью на дальний срок или не решился вовсе. Подготовился бы лучше, рискнул попросить о помощи и окунуться в эту тему с головой, чтобы изучить каждый подводный камень на своём пути. Всё, лишь бы не ставить на жизни, тогда казавшейся расцветающим бутоном, огромный крест в виде желанного, но нелюбимого ребёнка. Эта квартира — его клетка. Детский плач — ночной кошмар наяву. Повторяющийся сценарий, сводящий с ума — пожизненный диагноз. Он потерял контроль над своей жизнью. Бесповоротно и окончательно. За плечи хватают слишком цепко для нежной кожи. Джеюн под завесой спутавшихся в истерике волос и мути на глазах различает лишь громадные размытые пятна перед собой, пестрящие исключительно тёмным и убитым, но контраст со светом, мелькающим очень близко, что можно дотронуться — отвлекающий фактор. За ним осторожной поступью бредёт охлаждающее пыл касание к лицу, лихорадочно соприкасающегося со всеми его частями: ото лба до подбородка. Закисливший аромат хвои сразу забирает панику в свои руки, заставляя раскрыть челюсти и вытянуть дрогнувшего в последний раз омегу из омута. Чтобы после этого упасть в крепкие, почти душащие объятья. — Ты! Как ты меня напугал, Джейк!.. Боже!.. Рука на взмокшем затылке утыкает мокрое от слёз лицо в стык чужой шеи, пестрящей ярким лесным запахом. Рики сжимает омегу в хватке почти как зверь, не давая лишнего раза шевельнуться. Его феромоны, окрашенные в тона страха и беспокойства, упали на них куполом, через который Джеюн не слышит и не видит ничего другого. Лишь альфу, стискивающего плотнее напряжённое тело, его запах и свою собственную сущность, наконец добившуюся воли. Он не замечает, как в попытках вернуть омегу в прежнее состояние, Рики начинает их раскачивать в убаюкивающем жесте. Они мнутся на краю кровати, тесно прижатые друг к другу, и шумно дышащие возвращают каждый себе самообладание. Джейк — после панической атаки, Рики — после остановившегося на миг сердца. Зерно здравомыслия, тихо наблюдающего за ними, шепчет спустя минуты, ощутимые часами, Джеюну, еле как стёршему с лица лишнюю влажность, осторожно отстраниться от тёплой шеи и поднять замыленный взгляд на супруга. — Что с тобой? Выглядящего ни на каплю ни лучше его самого. Вопрос шёпотом омега принимает с поджатой губой. Привычка с детства прерывается чужим пальцем, лёгшим на травмированную кожу, и не позволившим уйти от ответа на этот раз. — Поговори со мной, Джейк-и, — умоляюще вопрошает альфа, примыкая ближе, — Что случилось? Почему?.. Прошу тебя!.. Тон, наполненный нескрываемой надеждой заполучить волнующую правду, бьёт в уши, как по барабанам. Кожу покрывает мурашками, но ничего приятного в этом нет. Всё тело — сплошная зона дискомфорта, и сигналы от неё сравнимы с пытками. Омега заглядывает в бегающие по лицу глаза. Рики продолжает держать руку на талии, опоясанную через поясницу, и перебирать пряди на затылке. Хвойный аромат стабилизируется и смягчается в своей норме, отдавая отныне лесной свежестью и морозностью. Все вкладываемые силы в его успокоение Джеюн принимает наравне с высшими благами, но даже под их аккомпанементом осмелиться рассказать не может: губы срастаются, а язык пропадает где-то глубоко, не оставляя никаких других решений, как уткнуться обратно в шею и вдохнуть родной запах, не дающий забыть: Он дома. Его гладят, обнимают крепче, после — укладывают на постель, плотнее завернув в скатившийся с плеч плед. Больше вопросов не задают. Лишь оставляют поцелуи-бабочки на липком от слёз лице, сцеловывая следы одиночной боли, и зачесывают волосы, чтобы круговыми движениями пройтись по голове и успокоить новый поток эмоций, выливающихся в истерику. Рики держит в своих руках, прижимая к груди, и позволяет на сегодняшний вечер забыть обо всём происходящим за стенами этой комнаты. В её пределах остаётся только кровать и прибившиеся друг другу они, без слов улавливающие невысказанное и недосказанное. Уличная прохлада и шелест одеяла, в которое они заворачиваются — куски мира извне, лишь мимоходом касающегося их собственного. Никакого шума и выбивающего из хрупкого равновесия движения, способного соприкоснуться с защитой этой вселенной. И когда Джейк засыпает изнурённым, пропадая в темноте глубокого сна, весь контроль над ситуацией плавной линией перетягивает себе Рики. Оставляет в безопасном месте и гарантирует, что следующее утро — которое обязательно наступит, — омега встретит в самой желанной для себя обстановке. Тихой, умиротворённой и свободной. После долгожданного двенадцатичасового сна.
