Нужна мне

      Пот горячими неприятными каплями стекает по лбу, попадая в глаза. Жан щурится, протирая пальцами веки. Форменная рубашка уже давно снята и закинута на небольшую кривую ветку старого дуба. Сегодняшний день, кажется, самый жаркий за последние несколько лет. На небе ни облачка, а в воздухе нет и намёка даже на лёгкое дуновение ветра. Солнце обжигает кожу с неистовой силой, и даже птицы, попрятавшиеся в кроны деревьев, не издают ни звука. Невыносимо. Новая копна сена снова цепляется за грабли, взлетает в воздух, а затем оказывается в общем стоге рядом с конюшней. Неподходящий день для подобной работёнки.       Кирштейн бросает грабли на траву и глубоко вздыхает. Уже почти полдень — нужно заканчивать, иначе сдохнет прямо здесь: потный, полуголый, под дряхлым дубом. Он поправляет собранный стог и убирает грабли в небольшой конюшенный хозуголок — оставишь грабли на земле — моли о пощаде капитана Леви. Пот всё ещё застилает глаза, и Жан принимает решение остудиться прохладной дождевой водой. Он подходит к большой деревянной бочке и, хватаясь руками за борта, до плеч окунает голову. Мышцы во всём теле моментально напрягаются, а кожа покрывается жгучими мурашками. Кирштейн проводит под водой столько времени, насколько ему хватает кислорода в груди. Когда лёгкие начинают тяжелеть, он рывком выныривает, жадно глотая ртом воздух. Приведя дыхание в порядок, ладонью пару раз зачёсывает волосы и возвращается в тень раскидистого дуба.       Один плюс у такой жары всё же есть — тишина. Ребята не выходят из казармы, прячась по углам от палящих лучей, поэтому улица оглушает своей беззвучностью. Жану это очень нравится. Он опирается спиной о прохладный ствол дерева, вытягивает ноги и прикрывает глаза — сплошное наслаждение. В разведкорпусе такие спокойные дни редкость и невероятная блажь.       Кирштейн плавно погружается в свои мысли: вспоминает беззаботное детство, тёплый яблочный пирог и нежные руки матери. Как бы он хотел снова оказаться там — в родном доме, где нет никаких проблем, титанов, ранних подъёмов с марш-бросками. Где нет смерти.       Жан сделает всё, что в его силах, отдаст всего себя — своё сердце, но не позволит такое пережить своим детям. Он выбьет кровью и потом свободное будущее, в котором каждый день не наполнен страхом и потерями. Его дети всегда будут смеяться, бегая босиком по мягкой траве перед домом, а жена не будет гадать, вернётся ли он с очередной вылазки за стены. Жан мечтает о доме, полном любви, понимания и заботы. О доме, в котором пахнет цветами, свежей выпечкой и счастьем. Всё, о чём он мечтает, заключено в одном-единственном человеке. В той девушке, которую он безответно любит с пятнадцати лет и которая прямо сейчас выбегает из казармы вслед за своей собственной безответной любовью.       Сердце Жана сжимается в груди, а дыхание становится частым. Ему физически больно видеть, как самый дорогой ему человек страдает. Больно от того, как самый дорогой человек даже не смотрит в его сторону. В груди скребутся кошки, а голову ведёт от ревности, ярости и несправедливости. Она достойна лучшего! Любви, заботы, нежности, мимолётных прикосновений и тёплых объятий. Эту девушку нужно носить на руках, дарить полевые цветы и оберегать, будто она редкий хрусталь, готовый рассыпаться от тяжёлого взгляда, брошенного в её сторону.       Кирштейн видит, как Эрен яростно жестикулирует руками, кажется, что-то кричит. Микаса тянется к нему, но Йегер смахивает её руки, а затем быстрым шагом возвращается в казармы.       «Ублюдок», — думает Жан.       Микаса пару минут смотрит ему вслед, а затем отворачивается, зарывается носом в шарф и не спеша уходит вглубь леса.       Кирштейн решает последовать за ней. Не то чтобы он боится за неё — она сильная, постоять за себя сможет. Просто не может не пойти. Не может себе позволить оставить её одну.       Он резко вскакивает, накидывает кое-как рубашку и бежит в том направлении, куда свернула Аккерман. Главное — не потерять её в гуще деревьев.       Жан находит Микасу у небольшого ручейка. Девушка сидит на берегу, поджав ноги к груди, и, он уверен, плачет.       — Микаса?       Кирштейн аккуратно касается её плеча, и девушка вздрагивает.       — Ж-жан?       Она смотрит на него глазами, полными слёз, и у Кирштейна желудок стягивается тугим узлом от этого вида. Жан садится рядом, слегка касаясь её ноги своей.       — Какой ты холодный! — удивляется Аккерман. — В такую-то жару?       — Я только что из бочки, — усмехается он, почёсывая затылок.       — Везёт.       — Ты в порядке?       Микаса тут же отводит взгляд и прячет лицо в красный потасканный шарф. Жан не настаивает — просто возможность быть рядом уже греет его душу.       Они проводят в тишине час точно. Девушка сначала тихонько плачет, но со временем слёзы высыхают, мышцы расслабляются, а сердце перестаёт бешено колотить по рёбрам.       — Вы думаете, я — идиотка?       Шёпот настолько тихий, что Кирштейн не сразу понимает смысл сказанного.       — Что?       — Вы все: ты, Саша, Конни, капитан Леви. Вы считаете меня идиоткой. — Не вопрос, чёткий факт.       — Нет! Микаса, чёрт возьми! Конечно, нет! — Он обхватывает её плечи, мысленно моля бога, чтобы она не сломала ему за это руку или нос. — С чего ты взяла?       — Я вижу, как косо вы смотрите на нас с Эреном…       — Ну, справедливости ради, косо мы смотрим только на Эрена. На тебя все смотрят с восхищением — поверь мне! — Жан тычет себя пальцем в грудь, и Микаса тихонько усмехается.       — С восхищением? Почему?       — Почему?! И ты ещё спрашиваешь! Нужно иметь невероятное терпение, чтобы не врезать ему хорошенько! И снова — поверь мне!       Девушка заливается мягким смехом, и Жан чувствует, как что-то тёплое разливается у него в груди. Возможно, счастье от того, что он рядом с Микасой, обнимает её за плечи, чувствует её спокойное дыхание, мягкость её кожи. Возможно, от того, что она говорит с ним, не прячется и ему даже удалось заставить её улыбнуться.       — Вы же считаете, что я безумно влюблена в него? — выпаливает Аккерман.       Жан теряется.       — А это… Это не так?       Микаса снимает с шеи шарф, аккуратно складывает и убирает за спину. Она не отвечает. Только видно, что о чём-то думает, всматриваясь в глубь леса.       Кирштейн напрягается. Неужели потерял? Упустил ту маленькую ниточку между ними, за которую так отчаянно пытался зацепиться?       — Это не так, — снова подаёт голос девушка.       Жан не решается вмешиваться — боится спугнуть. Пусть молчит, пусть тонет в своих мыслях — главное, рядом. Но она не уходит. Продолжает доставать из разума обрывки фраз:       — Я люблю Эрена.       Всё. Три слова. Всего три слова, от которых сердце разбивается на куски, острыми осколками царапая грудь. Жизнь замирает, воздуха в лёгких становится мало, а глаза печёт. Все его мечты, все яркие сны и желания моментально блекнут, теряют смысл, становятся холодными и безнадёжными.       Нужно уйти. Вот просто встать и уйти, иначе он не выдержит — начнёт кричать от несправедливости и горя. Начнёт обвинять чужое сердце в том, что оно не пускает его в свою обитель. Его! Того, кто любит, мечтает о счастье и улыбке той девушки, чьё сердце работает против неё самой!       — Я люблю Эрена, потому что он — моя семья. Не больше.       — Что? — Он не уверен, что правильно понял.       — Эрен — мой брат! Он единственный член моей семьи. Я люблю его, может, и больной, но чисто сестринской любовью. Он самое дорогое, что у меня есть, — вот и всё.       Не просто слова. Не просто фразы — спасательный круг, брошенный для того, чтобы вытянуть его из пучины отчаяния. Жан промаргивается, смотрит на Микасу непонимающим взглядом.       — Я просто… — Она прокашливается. — Я просто боюсь его потерять, понимаешь? Я чувствую себя обязанной! За то, что он спас мне жизнь, а его семья приютила меня! Я не уберегла его от этой проклятой силы титана! Последнее время от отдаляется сильнее — говорит о какой-то миссии, долге, о том, что должен уйти, о спасении! Мне страшно, Жан… Страшно за жизнь моего брата! Страшно за свою жизнь! Кто я без него? Кому я буду нужна, Жан?       Микаса смотрит на него глазами, опухшими от слёз. Ждёт непонятно чего: поддержки, успокоения? Кирштейн решает, что сейчас последний и самый лучший момент рассказать о своих чувствах. Хватит мечтать, грезить и ждать. Сейчас или никогда!       — А как же я?       Его начинает потряхивать — от страха и предвкушения.       — Ты? — Девушка хмурит брови.       — Да, Микаса, я.       — Я не понимаю.       — Микаса, — Жан пересаживается на колени, поворачиваясь к ней всем телом, — ты невероятная девушка! Я не могу перестать думать о тебе с первой секунды нашей встречи. С наших пятнадцати лет, Микаса! Я постоянно ищу тебя глазами, постоянно стараюсь оказаться возле тебя! Чёрт, да вся разведка уже в курсе моей одержимости тобою!       Глаза Аккерман расширяются. Она часто моргает, зрачки бегают из стороны в сторону, изучая, пытаясь найти подвох во взгляде друга. Неужели она и правда всё это время даже не догадывалась? Не видела никого, кроме Эрена? Жан набирается смелости, глубоко вздыхает и на выдохе произносит:       — Я люблю тебя, Микаса! Не как подругу или соратника — как человека, девушку, которая не покидает мои сны ни на одну ночь!       — Жан, я…       — Нет! Не перебивай, прошу! Я скажу один раз и больше не буду тебя преследовать. Я люблю тебя. Я безумно хочу, чтобы ты была счастлива. Я каждый день мечтаю о том, что когда-нибудь ты заметишь меня, ответишь взаимностью. Мне больно смотреть, как этот чёртов Йегер делает тебе больно! Ты не заслуживаешь этого, Микаса! Я каждый грёбаный день мечтаю быть рядом с тобой, держать в своих объятьях, слушать твой голос и видеть улыбку на твоём лице. Мне больно слышать, что ты искренне считаешь себя ненужной… Ты нужна мне! Безумно нужна, Микаса! Как воздух! Я хочу чувствовать тебя рядом каждой клеточкой своего тела! Первое, что я мечтаю видеть, открыв утром глаза, — то, как ты сопишь рядом, пряча нос в одеяло. Я не прошу отвечать взаимностью. Мне просто важно, чтобы ты знала, что нужна кому-то. Я не оставлю тебя одну, слышишь? Никогда! Пусть в качестве друга, но буду рядом. Я обещаю!       Ну вот. Он сказал это. Теперь его не гнетёт никакая тайна — он открыт перед ней. Жан переводит дыхание, трёт пальцами переносицу.       Глаза Микасы в который раз наполняются слезами, но она усмехается, а после подаётся вперёд и оставляет лёгкий поцелуй на губах Кирштейна, и тот моментально застывает, словно восковая фигура. Что это сейчас было? Сердце срывается в бешеный ритм, а в ушах звенит.       Девушка ещё раз целует его, на этот раз чуть дольше, легонько скользя языком по нижней губе.       — М-микас-са?       Все мысли разом покинули голову, буквы не хотят собираться в слова, а слова — в предложения.       — Почему ты не сказал раньше? — слышит он нежный шёпот словно сквозь толстое стекло.       — Ч-что?       — Почему ты не сказал мне всё это раньше? В пятнадцать лет, в восемнадцать? Почему только сейчас, Жан?       — Но… — Он не знает, что сказать, потому что и сам не находит ответа. — Но ты… и Эрен…       — А, ну да, — смеётся Аккерман. — Он же моя безответная любовь.       — Да… — единственное, что выдавливает из себя парень. — Подожди… — Жан смаргивает намёки на влагу в глазах. — Ты… То есть ты сейчас?.. Зачем ты это сделала?       — Потому что разделяю твои чувства, дурачок!       Она снова заливается мягким смехом.       — Ты шутишь…       — Жан, — девушка обхватывает его лицо ладонями, — я не скажу тебе, что люблю… Пока что. Ты в этих отношениях немного дольше чем я, согласись?       — Это точно. — Кирштейн перенимает её настроение, и уголки губ невольно ползут вверх.       — Ну вот! — Она невесомо целует его в нос. — Ты нравишься мне. Просто не так давно, поэтому я ещё не стала так же одержима тобой, как ты мной. Но я обещаю, что тоже буду рядом! Я постараюсь сделать всё, чтобы ты тоже был счастлив, только дай мне время.       — Сколько угодно. — Всё же солёная капля прокладывает невидимую дорожку с уголка глаз к губам. — Я дам тебе всё время мира, Микаса. Потому что ты уже сделала меня самым счастливым.