Всегда

      Старый советский кабинет отца Даня, как ему кажется, не забудет никогда. Зелёная настольная лампа освещает стопки пожелтевшей бумаги – важные документы собранные со всей страны, чернильница и печать, механические часы и телефон. Все эти вещи въелись в мозг юноши. И вот он снова стоит перед массивными дверями, тяжёлыми, но не из-за веса. Три стука. Тишина. Данила уже развернулся, чтобы уйти, но тут из комнаты донеслось громкое и четкое "Войдите". Мальчик крепче сжал в руках папку и толкнул дверь, погружаясь в полумрак кабинета, солнце уже давно село и единственным источником освещения была лампа на столе. Лицо отца в тенях становилось более четким и острым, показывая решительность и серьезность столицы. Даня выдохнул и за три почти что строевых шага преодолел расстояние.       – Отец, как ты... – только начал Химки, но его тут же перебили.       – Сколько раз повторять, обращаться нужно с уважением и согласно протоколу – голос Москвы был низок и пробирался до костей.       – Так точно, товарищ Московский, вот отчёты по работе авиационного завода №301, которые вы приказывали подготовить! – Даня говорил громко и четко, мямлить было недопустимо, отец такое даже не слушает, сразу разворачивает и отправляет переделывать. Москва забрал из рук сына папку, пробегаясь глазами по содержимому       – Сам писал? – он взглянул в лицо мальчика, который тут же кивнул – оно и видно, никуда не годится. Переделывай, а если не можешь нормально работать, то не отнимай у других время на свои каракули – красные глаза с раздражением кинули последний взгляд на Даню и устремились обратно в документы – свободен.

голос в голове повторяет "ничего не можешь"

      Химки не успел ничего ответить, как обстановка сменилась, кабинет исчез, а в его руках оказался телефон. Он сидит в квартире отца в Москва-Сити, от неё веет холодом и одиночеством. Или это от сообщений что пришло ему. Отец: Данила, сегодня не получится встретится, срочное совещание, в следующий раз точно буду       По началу Даня верил, но после десятка отложенных встреч лимит доверия исчерпан. Особенно когда он узнал какие именно совещания важнее их встречи. Даня хотел ненавидеть Питер, но даже дядя Саша был теплее(хотя казалось северный город) чем собственный отец. Даня сам не понимал, сколько раз их время откладывали, но каждый раз выговаривал новую, каждый раз трепетно ждал, каждый раз в одиночестве засыпал, пытаясь сдержать слёзы обиды. В голове крутилось предательское: "ты ему не нужен". Химки уже занёс пальцы, чтобы напечатать ёмкое, но лаконичное ОК, как холодная, темная квартира исчезла, точно как и телефон из рук, которые уже уменьшились и покрылись бинтами. Его окружил военный госпиталь, точнее то что от него осталось. Бомба прилетела в самое уязвимое место разорванного сражениями города.       Маленький Даня сидит на матрасе. Не кровать, их дефицит, и достались они раненым солдатам. А он посидит просто на полу, потерпит. Он же не человек, а воплощение. Мальчик кусает губы, лишь бы не заплакать. Он должен быть стойким. Он не должен пропустить дальше немецкие войска, там дальше Москва, там папа.       Двери распахнулись, впуская конвой военных врачей и солдат, среди которых выделялась высокая статная фигура. Молох как всегда выглядел величественно и грозно, как подобает столице самой большой страны в мире, вызывая у Дани только уважение и обожание. Маленькие пластики, обмотанные в несколько слоёв бинтов, не для заживления, а чтобы просто не было видно этого ужасного кровавого массива вместо кожи, встрепенулись. Глаза поднялись, в надежде что его заметят, похвалят, что так долго удерживает врага.       Столица прошлась до конца зала, пока его взгляд не зацепился за мальчика в углу. Громче крика для Дани прозвучал строгий командирский голос.       – Фашистские войска стоят у пригорода Химок уже 3 месяца, это хорошо. Но тебе было бы лучше, их выгнать из Московской области – это не приказ, просто сухой факт, может быть даже слова поддержки, но Даня услышал лишь: "Тебе нужно стать лучше".       Он хотел ответить, но губы предательски слипались, а голосовые связки застыли, не давая сказать и слова. Глаза наполнились слезами, а из горла выдался жалкий всхлип. Комната затемнилась, всё вокруг замутнилось, кроме красных глаз, которые как казалось смотрели с разочарованием. Но позже и они стерлись в темноте.       – Даня... – его зовут со стороны... Но он ничего не может ответить.       – Даня... – как же приятно звучит его имя этим немного хриплым голосом так похоже на... Серёжу? Того самого, с которым в последний раз они рассорились по телефону? Тот самый, который после этого его больше суток игнорировал, не отвечая на звонки и сообщения? Осознание пришло волной, Московский открыл глаза и сразу увидел Серёжу, да тот самый, с которым они поругались. Его рука всё ещё лежала на Данином плече. Осознав это, блондин резко перескочил на другой край кровати.       – Прости, что разбудил, мне казалось ты плакал… – Татищев стушевался, он конечно не думал что его по головке за это погладят, но и не пугаться же как огня.       – Это… я понял, а как ты вообще здесь оказался – голос был всё ещё сиплый ото сна.       – Так позавчера, когда разговаривали по телефону, я понял, что ты опять себе что-то надумал, вот и решил приехать, чтобы лично сказать – Серёжа сел напротив – Я. Тебя. Люблю.       – Но – хотел уже сказать Московский, но ему не дали вставить и слова.       – Сначала дослушай. Чтобы ни случилось, какую бы херню ты бы не вытворял, это не изменится. Ты от меня так просто не избавишься. Я буду любить тебя вечность – с каждым предложением парни придвигался всё ближе, пока не уткнулся носом к носу. – Запомнил? – прошептал в конце он. Все прошлые голоса, твердившие: “Тебе нужно стать лучше", “ты никому не нужен", "ничего не можешь” стихли, остался только один, самый нежный и любящий, который он когда-либо слышал: “Я всегда буду любить тебя”. Лишние мысли исчезли, взгляд зацепился за губы, бледные, обветренные, но такие манящие.             Вместо ответа он прильнул к ним в нежном поцелуе. Серёжа ещё мгновение был в ступоре, но тут же начал отвечать, положив одну руку на затылок, а другую на талию. Их движения были робкими и невинными, никто не хотел переходить дальше. В каждой секунде их поцелуя была только любовь, нежность, обожание, все невысказанные чувства.       Даня отстранился, положив руку на щёку брюнету. Во взгляде пропал и намёк на сонливость или прошлый страх, только глубокая любовь и доверие.       – Только больше не пропадай так неожиданно с радаров, обещай.       – Обещаю, принцесса.