2 июля

      Я похрустела пальцами, шеей, позвоночником. С возрастом это всё таки пришло ко мне. Вставать я не собиралась, лишь закрыла шторы, что бы только востающее солнце не светило в глаза. Мне не нужно вставать так рано утром, что бы идти на охоту и пытаться выжить — Хоть это радовало. Окно было прямо возле моей головы, и даже через шторы мне в глаза попадали лучи солнца. Я пыталась смириться с этим. Развернулась спиной к окну, томно зевая. Мой взгляд упал на Хеймитча рядом, не помню, что было прошлой ночью, я выпила немного вина, но Хеймитч рядом был полностью одетый: Даже в сапогах. Я засмеялась, смотрела на него: Криво застегнута белая рубашка, карамельная жилетка, и темно коричневые джинсы. Волосы растрёпанные, светились на солнце, переливаясь золотым. Глаза прикрыты, и лицо немного светилось от пота. Только второй день лета — Но было безумно жарко. Я аккуратно подползла к нему ближе, нависая сверху. Чмокнула в нос, улыбнулась, он вроде как, спал. Я начала стягивать с него жилетку, так как уже заметила, что вся его спина была мокрой, а рубашка просвечивала.       Во дворе гоготали гуси, нарушаю утреннюю тишину и пытаясь разбудить своего хозяина. Он спал крепко, пока не разлить на него холодную воду. Я стянула с него жилетку, аккуратно, скинула её на пол, потянулась к рубашке.       Одна пуговица за другой, я расстегнула её, Хеймитч открыл глаза.       И я попыталась представить картину от его лица: "Я просыпаюсь, за окном меня зовут мои любимые пернатые, солнце бьёт мне в глаза, а на моих бедрах сидит двадцати восьми летняя девченка, снимая мою рубашку."       Минута молчания, и он засмеялся. Я закатила глаза и улыбнулась.       — Ты весь мокрый, я просто... Решила тебе помочь, на улице жарко. — Он усмехнулся, аккуратно дотронулся до моих волос, потянул руку к шее и прижал к себе, целуя.       — Кэтнисс...       — Заткнись. — Я закатила глаза, кладя голову ему на голую грудь. Лежала, слушая, как стучит его сердце. Медленно, лениво, но уверенно — будто старый барабанщик, который знает свой ритм и не спешит никуда. Он не говорил ничего. Просто гладил меня по спине, проводя пальцами вдоль позвоночника, как будто проверяя, всё ли на месте.       — Я думал, ты уйдёшь. — пробормотал он через пару минут, тихо, как будто боялся разбудить утро.       — Куда? — Я приподняла голову. — Из собственного дома?       — Ну... — он пожал плечами, но не стал продолжать. — Окей, я ещё не привык, что есть какая-то женщина, что не уходит каждое утро.       Я посмотрела на него. Вечно такой упрямый, мрачный, тяжёлый. И всё равно — родной. Даже когда ворчит. Даже когда напивается. Даже когда носит жилетку в сорокаградусную жару.       — Ты идиот. — Я снова улеглась, закидывая ногу на его бедро. — Но теперь ты мой идиот, и никуда не деться.       — Вот это признание, конечно… Меня прям сразило наповал. — Он хмыкнул.       — Могу сказать по-другому. — Я ткнула его пальцем в бок. — Хочешь — поэтично, хочешь — в стиле Капитолия. «Мой ты герой, мой мученик, мой опоздавший принц на дохлом скакуне»...       — Лучше по-простому. — Он потянулся за сигаретами на тумбочке, но я перехватила его руку и нахмурилась. — Ладно-ладно. Всё, сдаюсь. Не курю. Сегодня.       — Молодец. — Я довольна как кошка, снова устроилась поудобнее. Во дворе гуси подняли новую волну истерики, и где-то вдали завыл старый пёс. Жизнь потихоньку просыпалась.       Хеймитч провёл рукой по моим волосам. Когда он снова задремал, я осторожно выбралась из-под его руки и спустила ноги на прохладный пол. Доски скрипнули, как всегда, недовольно и лениво, словно тоже не хотели вставать. Протянувшись, я натянула рубашку — его, естественно. — и пошла на кухню.       На улице уже начинало припекать. Сквозь открытую форточку доносился аромат нагретой травы и мяты с огорода. Пахло летом. Настоящим. Живым. Тишина дома, редкие гусиные вопли и капли воды из крана — всё это было как саундтрек к новой, мирной жизни. Я нашла сушёную мяту в банке, залила её кипятком и села на край стола, дожидаясь, пока чай настоится. Обняв кружку обеими руками, вдыхала пар, позволяя теплу разливаться внутри.       Жизнь продолжается. Даже в аду. Даже после всего.       С мятным чаем я вернулась в спальню, уже с готовой фразой на языке — вроде "вот, если ты не встанешь, я выпью всё сама". Но замерла на пороге.       Хеймитч лежал в той же позе — только теперь рядом с ним, растянувшись по всей подушке и самодовольно мурлыча, устроился кот Прим. Пушистый, рыжеватый, с той же вечно недовольной мордой, с которой он будил нас каждое утро. Он свернулся клубком прямо у Хеймитча под боком, как будто так и было задумано.       — Ты серьёзно? — спросила я, приподнимая бровь.       Хеймитч, не открывая глаз, кивнул.       — Он меня выбрал. Я теперь официально принят в семью.       — Ему всё равно, кого выбирать. У него нет вкуса.       Кот открыл один глаз и зевнул, демонстративно показывая, что его не волнует ничьё мнение, кроме собственного. Хеймитч провёл по его спине рукой, и тот довольно выгнулся.       — Я принесла тебе чай. — Я подошла и поставила кружку на тумбочку. — А ты тут завёл себе пушистого предателя.       — Ты ушла. Я остался. Он воспользовался моментом. У котов есть нюх на одиночество.       — Трогательно. Сразу видно — душевная пара.       Я села на край кровати и потянулась за кружкой, но Хеймитч перехватил мою руку и притянул обратно к себе, к коту. Кот выразил протест возмущённым «мрр!» и стукнул меня хвостом по лицу.       — О, прекрасно. Иду на кухню, чтобы позаботиться о тебе, а возвращаюсь — ты уже в новой семье.       — Не новой. Расширенной. — Он усмехнулся. — Придётся привыкать.       — Тогда знай: если этот меховой предатель будет спать между нами, я переселюсь на диван.       — А я с ним останусь. — Хеймитч снова провёл рукой по коту, и тот довольно заурчал.       Я закатила глаза.       — Вот и спите вдвоём. Надеюсь, он храпит, как ты. — Он засмеялся, а я ушла на кухню, на первый этаж.       Стук в дверь — осторожный, почти извиняющийся. Я сразу почувствовала, как сердце кольнуло.       — Ты кого-то ждёшь? — крикнул Хеймитч из спальни.       — Нет. — Я лениво подошла к двери и       Он стоял там, как призрак из прошлой жизни. Гейл. Чуть взъерошенный, с глазами, в которых плавали тень горечи и упрямство. Будто на пороге дома своей первой любви.       — Кэтнисс, я просто… — начал он. — мне нужно было тебя увидеть.       — Мы уже всё сказали. Годы назад.       — Ты — да. А я… я не успел.       Из спальни донёсся тяжёлый вздох, и спустя секунду появился Хеймитч. В расстёгнутой рубашке, с голым торсом, в одной руке — открытая банка персиков. Волосы, как всегда, в беспорядке. Он остановился за моей спиной и осмотрел Гейла с ленивым интересом.       — Ого. Это же ты. Мальчик с взрывами и недолю... — он притворно щёлкнул пальцами. — ...бленной драмой.       Гейл свёл брови.       — А ты, значит, теперь на замену?       — Неа. — Хеймитч ухмыльнулся, откусил персик и чуть наклонился вперёд, взглянув Гейлу прямо в глаза. — А я теперь сплю с ней. А не ты.       Я повернулась к нему с видом "серьёзно?", но он только хмыкнул, продолжая жевать.       У Гейла глаза вспыхнули. Он шагнул ближе:       — Ты смеёшься, да? Думаешь, это смешно?       — Ну... я — смеюсь. Она — улыбается. Кот спит в ногах. Да, пожалуй, довольно смешно.       — Ты чертов старик! Пьяница, от которого шарахались все победители! Ты ничего не знаешь о ней!       — Зато я не отправил её сестру на убой. — отрезал Хеймитч. — Это уже кое-что. И мне вообще то только пятьде-       — Заткнись! — взорвался Гейл. — Ты не имеешь права говорить об этом!       — Ты так обиделся на то, что ебу её я? — бросил Хеймитч. Я почти застрелила его взглядом из лука, что весел возле двери. Потом, с ленцой, он посмотрел на меня и сказал чуть громче: — И если ты продолжишь с ним разговаривать, я заберу у тебя кольцо и сделаю предложение коту. Он хотя бы не врет, когда мяукает.       — Ты его даже не спросил, согласен ли он. — пробормотала я, закатывая глаза.       — У нас с ним особая связь. Он терся об мою ногу. Это считается за согласие, верно?       — Заткнитесь оба. — отрезала я, сдерживая улыбку. Но Гейл её уже видел — и это ранило сильнее любых слов.       Он ещё секунду смотрел на меня. В глазах у него сверкнула обида, почти детская. Потом он резко развернулся и ушёл. Хлопнула дверь. В доме стало тихо.       Хеймитч потянулся к банке, начиная жевать.       — Ну, раз кот теперь мой жених, ты сама себе чай наливай.       Я не выдержала и рассмеялась. Слёзы — от смеха и облегчения — вдруг защипали глаза.       Он подошёл, поцеловал меня в висок и пробормотал:       — Всё, шучу. Если кольцо и забирать — то разве что с твоего пальца, чтобы примерить новое.       Тишина вернулась в дом. Хлопок двери всё ещё звенел в ушах, словно отголосок прошлого, который не хотел уходить.       Хеймитч ушёл на кухню, ворча что-то про "вторую чашку чая" и "женихов-котов". А я осталась у двери. Несколько секунд просто стояла.       Потом медленно опустила взгляд на свою руку. Пальцы дрожали едва заметно — и только из-за жара, конечно. Только из-за жары. Я присела на корточки.       На безымянном пальце поблёскивало кольцо. Ничего особенного: простое, гладкое, будто выточенное из тех же стен нашего дома — тёплое и крепкое. Мы не говорили об этом вслух. Оно просто… появилось. Без коленопреклонений, без помпы. Он оставил его рядом с кружкой, а я — надела. Всё.       Я смотрела на него и думала: А если бы тогда Прим не пошла… Если бы я выбрала Гейла… Если бы я полюбила Пита по настоящему, если бы, если бы… Но в этом кольце не было "если". В нём было "теперь".       Я медленно повернула руку в солнечном свете. Золото чуть отливало медью — как волосы Хеймитча.       И внезапно — голос из кухни:       — Эй! Ты чай хочешь или опять впала в размышления о трагической судьбе?       Я выдохнула — коротко, почти улыбнувшись.       — Иду. — ответила я. Повернулась, бросив последний взгляд на кольцо. Наверное, отец бы засмеялся, если бы узнал, что я помолвлена с его лучшим другом. — И да. Я хочу с мятой.