Письмо

***

В одиночестве, горе, в надежде простой

И в любви, что раскинется садом,

Мои песни найдут тебя лет через сто

И обнимут, когда будет надо.

*Обе-Рек «Лет через сто»

***

Чанбин вздыхает, ставя коробку на стол, и прочесывает пятерней волосы, глядя на нагромождение вещей с каким-то отчаянием. Он привез в эту студию, его новую студию, почти все, что было связано с группой, с людьми, которыми он работал. Каждая мелочь, клочок бумаги, диски, флэшки, игрушки, даже чья-то недопитая бутылочка с водой — все, что он сложил в коробки уходя, он привез сюда и теперь пытается разобрать. Эти воспоминания внезапно ранят, и Чанбин облизывает губы, качает головой и сдвигает коробку в сторону, не желая делать это сегодня. Движение выходит судорожным, порывистым, и коробка падает со стола и все ее содержимое разлетается по полу. Чанбин ругается сквозь зубы, стоя посреди хаоса воспоминаний и осознавая, что собрать все это все же придется. Сегодня. Сейчас. Он присаживается на корточки и начинает складывать вещи обратно в коробку. Идеально заточенные карандаши Чана, потерянный наушник Хенджина, медиатор и старая футболка Хана, удобный диктофон, который ему подарил один из их звукачей, ворох подставок под стаканы и бутылки, какие-то листы с напечатанным и написанным от руки текстом, толстое письмо. Письмо… Чанбин вздрагивает и роняет его, а потом берет в руки снова и замирает, вспоминая. * — Это тебе. Не знаю, когда тебе удастся его прочесть, да и станешь ли ты… — Ага, хорошо, давай сюда, посмотрю потом. Оно же огромное, чего ты там настрочил? Чанбин недовольно хмурится, кидая письмо в одну из коробок, загруженных в багажник машины. Он окончательно съезжал из старой студии и хоть и формально они разошлись несколько недель назад, отыграв прощальный концерт в Сеуле, каждый из них продолжал приезжать в компанию, решая какие-то вопросы, забирая вещи или… прощаясь. Сынмин приехал сегодня и прождал его под дверьми сначала одного кабинета, а потом другого. Чанбин несколько часов разговаривал, решал вопросы, договаривался. Собирал вещи. И сейчас спустя время, опаздывая уже на другую встречу с людьми, с которыми ему, возможно, предстоит работать в будущем, он берет конверт из рук Сынмина, на которого у него совершенно нет времени. Чанбин вообще не знает, зачем он приехал, неужели просто чтобы вручить ему несколько исписанных бумажек? — Что там, Сынмин? — спрашивает Чанбин, набирая текст сообщения и обещая, что опоздает всего на полчаса, — листы из твоего дневника, где ты подробно планировал свои шалости? Твои потрясающие скетчи, где я изображен в виде свинки с закрученным хвостиком? Распечатанные фотки Джупика? Чанбин довольно смеется со своих шуток, а Сынмин вдруг нервно дергает плечами и опускает голову вниз, пряча лицо. — Типа того. Ты почитай, если сможешь и захочешь. Я не настаиваю, но… мне было бы радостно знать, что ты нашел для этого время и вспомнил обо мне. — Да почитаю, я почитаю! — восклицает Чанбин, отдвигая Сынмина с дороги, и идет к водительской двери, — я, знаешь ли, опаздываю так что… могу, конечно, подвезти, но… — Я сам, не беспокойся об этом. Звони, если будет время. Или пиши. Может, нам как-нибудь удастся выбраться куда-то пообедать. — Ага, все, давай! * Тогда Чанбин не обратил никакого внимания на то, как дрожали руки Сынмина, не отреагировал на вымученную улыбку, когда шутил о содержании письма. Он видел все это, замечал на самом деле, но не придавал значения. Тогда у него и правда было много дел, а Сынмин еще нашел такой неудачный день, чтобы припереться к нему с этим письмом. Чанбин хмурится и вспоминает, что Хан вроде говорил, что Сынмин на следующий день вылетел в Америку. Он тоже с кем-то о чем-то договаривался, тоже наверняка был занят, и этот его приезд… возможно, у него просто не было другого шанса встретиться. Сейчас Чанбин некстати вспоминает, что Сынмин писал ему и просил о встрече раньше, но у него не было на это времени. Все так закрутилось. Группа, существовавшая годами, служившая им домом, семьей, отдушиной, защитой. Все это исчезло в одночасье, и не то чтобы Чанбин не хотел этого, нет. Не то чтобы был удивлен. Это было взвешенное решение, для каждого из них, и он точно знал, чего хочет и куда стремится, но когда контракты закончились, и у него на руках не оказалось новой подписанной бумажки, когда последний концерт отгремел и стафф не подошел к ним, не рассадил в машины и не сбросил новое расписание — вот тогда Чанбин почувствовал опустошение и потерянность. Он не знал, что делать, и в моменте казался сам себе брошенным, запутавшимся и везде просчитавшимся. То, что много лет было опорой, стержнем, ориентиром, исчезло в одночасье, а он просто не знал, как жить иначе. А Сынмин все время хотел ему что-то сказать, что-то отдать, о чем-то попросить. Сейчас Чанбин чувствует себя паршиво из-за того, что не уделил ему время, но тогда это казалось логичным и правильным поведением — Чанбин пытался собрать себя по кусочкам, у него просто не было сил быть опорой кому-то еще. А сейчас он держит в руках письмо, к которому не прикасался несколько месяцев, о котором забыл напрочь. Как и об обещании позвонить Сынмину. Чанбин вздыхает, садится в кресло и аккуратно вскрывает конверт. К его удивлению, внутри написанное от руки письмо. И с десяток листочков со стихами и нотами, каким-то пометками и объяснениями. Чанбин перебирает их, хмурясь, выцепляя из стихов отдельные фразы и не понимая, что это такое. А потом все же берет в руки письмо, которое Сынмин по привычке написал лично, своей рукой, используя тонкую ручку и пририсовывая на полях щенков. «Привет, Бини-хен. Не знаю, сколько прошло с того момента, как я отдал тебе это письмо. Возможно, это было вчера, а возможно, пару лет назад. Надеюсь, прошло не такое уж и большое количество времени, и ты помнишь, кто такой Ким Сынмин. Хотя вариант, что ты забросил его куда-то в каморку или использовал, как черновик для своих текстов, в целом не так уж и плох. Во втором случае этот листочек бумаги хотя бы будет полезным, а в первом… мне тяжело даются эти слова, и я переписываю одно и то же уже примерно в десятый раз. Я не знаю, будет ли эта попытка последней. И не знаю, зачем я вообще тебе об этом говорю. В любом случае, я просто надеюсь, что я нашел храбрость и отдал тебе это письмо. Мне на самом деле не жалко, если ты никогда не прочитаешь текст, написанный на этом листке. Это опечалит меня совсем немного, но я пойму и не стану обижаться, правда. Если с момента, как я отдал тебе его, и до момента, как ты впервые взял его в руки, чтобы прочесть, мы виделись с десяток раз — не страшно, не стыдись. И бежать извиняться тоже не надо. Потому что, в целом, я просто рад, если мы виделись. Хотя бы пару раз. Но есть кое-что еще. К моему письму приложены песни — то, что я писал, будучи участником группы, и по какой-то причине не показал компании. Или показал, но их забраковали, признав слишком слабыми, неинтересными или неподходящими ни для меня лично, ни для исполнения группой. Я собрал их все. Песни, что я писал. Знаешь, я совершенно не понимаю, почему я это делаю и не знаю, как объяснить, но… я просто хочу, чтобы эти песни были у тебя. Увидишь ты их или нет, но я просто хочу этого. Я писал их, сидя в одиночестве, в минуты радости, печали или раздражения. Они все разные и по-своему прекрасные. Мне так кажется, по крайней мере, хотя я, конечно, не могу рассуждать объективно. У нас у всех начнется новая жизнь (я пишу это в день, когда контракт еще действует, так что мне, вероятно, надо было представиться в самом начале, что я Сынмин из Stray Kids), и я все еще хочу быть певцом, но я не возьму эти песни с собой. Не потому, что они плохие или я и сам признал их слабыми. Не потому, что они не подойдут для моего будущего творчества по стилю или содержанию, вовсе нет. Я надеюсь, что я смогу написать или стать соавтором многих новых, хороших, душещипательных песен, но эти… Я хочу, чтобы они достались тебе. Это мое послание тебе, сквозь время, сквозь года, сквозь чувства и эмоции, хорошие или плохие, что я испытывал, когда был рядом с тобой, а ты со мной. Здесь песни, что я написал в восемнадцать, в двадцать, в двадцать один, двадцать два и так далее. Каждый год. Иногда по нескольку. Одну, последнюю, не успел закончить, начал ее буквально месяц назад, но не подобрал нужных слов. Извини, что там обрывки, но ее я тоже хочу подарить. Это осколки моего сердца, обрывки мыслей, оттенки чувств. И я просто хочу, чтобы… я хочу, чтобы спустя время ты нашел их, я хочу, чтобы ты просмотрел их всех, смоделировал мелодию по написанным мною нотам. Я хочу, чтобы спустя месяцы или годы эти песни коснулись тебя, стали тебе утешением, радостью или просто занимательным чтивом вечером после работы. Я хочу, чтобы ты коснулся их, потому что так, хоть я этого и не узнаю, ты коснешься моих мыслей, моей души, всего того, что было важно для меня на протяжении всех этих лет, что терзало мое сердце, а что излечивало от ран. Сейчас я могу представить, как мы касаемся друг друга сквозь время и пространство с помощью этих стихов и нот, что ты вспоминаешь обо мне, возможно, впервые за прошедшие годы. Ты, наверное, уже устал читать мое сетование и ворчание о моих предположениях, что тебе понадобилось много времени на прочтение, ведь возможно ты читаешь это письмо сразу же или на следующий день, но… я просто хочу сказать, что я буду рад любому исходу. Я знаю, что ты был мне нужен больше, чем я тебе. И это не упрек, это скорее признание. Ты был нужен мне рядом, и ты единственный, кому я посвящал свои песни. Каждую из них. И я очень хочу, чтобы сквозь года, от момента их написания и до момента, когда ты прочтешь это, они нашли тебя, подарили мою любовь и обняли за меня. Я бы очень хотел тебя обнять. Я скучаю, Чанбин. Сколько бы ни прошло времени, просто знай — я скучаю». Чанбин уже не может разглядеть яростно замалеванную подпись, потому что на белый лист бумаги, исписанный черной ручкой, капает вода. Одна за другой капли скользят по щекам и срываются с подбородка, и Чанбин резко отталкивается от стола и отъезжает в сторону, чтобы не испортить письмо. Он закрывает рукой глаза и плачет. Он даже не может дать названия своим эмоциям, но доведенный до отчаяния чужими словами, чужой печалью и чужой болью, свозящей через каждое слово, он задыхается от собственных чувств. Я не знаю, когда ты это прочитаешь Возможно, пройдет пару лет Ты вспоминаешь обо мне, возможно, впервые за прошедшие годы Я скучаю Чанбин плачет и мычит, яростно стирает слезы с лица, ничего не видит, закрывает лицо ладонями и плачет в голос, согнувшись в кресле, упираясь локтями в колени. Ему страшно смотреть, что там Сынмин написал в своих песнях. Просто до животного ужаса страшно. Но когда истерика сходит на нет, и Чанбин медленно разгибается и кидает взгляд в сторону стола — там лежит конверт, стопка песен и письмо с мокрыми разводами. А еще рядом лежит телефон. Чанбин аккуратно подъезжает к столу и берет телефон, открывая контакты. Он переименовал остальных сразу, как только съехал из студии. Теперь это просто имена и фамилии без фото. Просто и лаконично. Строго. Фото Сынмина он тоже удалил, почти недрогнувшей рукой, но вот имя «Ким Щеночек» так и осталось, и во время приступа желания привести контакты в порядок Чанбин не нашел в себе возможность переименовать его. Пальцы дрожат и не слушаются, а на экран падают новые капли, и Чанбин, утирает лицо, тихо всхлипывая. Он еще никогда не чувствовал одновременно такого ужаса от предстоящего звонка и такой необходимости наконец услышать чужой голос. Он даже не уверен, что Сынмин не сменил номер за это время. Это, конечно, совершенно на него не похоже, но сейчас Чанбин, вслушиваясь в гудки, накручивает себя до состояния паники. — Бин? О, то есть, хен? — голос Сынмина звучит сонно, умильно, и Чанбин улыбается, снова всхлипывает и задыхается. Сынмин всегда переходил на формальное обращение только если того требовал официоз ситуации или чтобы поиздеваться. Сейчас его «хен» звучит так, будто, по его мнению, он не имеет права обращаться неформально. А Чанбин смотрит в пустоту и не понимает. Как он мог не звонить, не писать, даже не думать о нем? Как он мог так сильно погрузиться в свою новую жизнь и забыть о Сынмине? Как он мог забыть о человеке, один голос которого делает с ним такое? Чанбин бредет к ближайшей стене и усаживается прямо на пол, тяжело приваливаясь к прохладной поверхности спиной и легко стукаясь затылком о стену. — Хен? Что-то случилось? — Может встретимся? — А… о, хен, я… — Сынмин запинается и, судя по звуку, копошится, — я в Америке, хен. — Значит, — Чанбин проглатывает отчаяние, глубоко вдыхает и шумно выдыхает, — встретимся через пару дней? — Но… — Я не стану читать тексты твоих песен, Сынмин. Не стану воспроизводить ноты, забив их в программу. Я не стану этого делать. Сынмин молчит, а Чанбин словно наяву представляет, как тот закрывает глаза и сжимает губы. — Но знаешь, я с удовольствием послушаю, как ты мне их поешь. Как играешь их для меня на гитаре. — Я не понимаю. — Мы увидимся. Ради твоих песен, ради твоей музыки, и я попрошу прощения за то, что заставил тебя ждать так долго. — Всего лишь пару месяцев, это нестрашно, — тихо шелестит Сынмин, а Чанбин горько усмехается и смотрит в потолок, а потом прикрывает глаза. Они жгутся, и все новые, и новые дорожки бегут по вискам. — Или пару лет? Да? Я прав? — Чанбин, не стоит. — Мы встретимся. Я этого хочу. Услышать, обнять, попросить прощения. — Тебе не за что просить прощения. — Это мне решать. И я не хочу, чтобы нам потребовались годы, чтобы я услышал твои песни. Я хочу сейчас. Если бы ты сейчас был в Сеуле, я бы уже стоял на твоем пороге. Сынмин долго молчит, а потом.. — Устроим соревнование, кто из нас быстрее купит билет на самолет? — тихо выдыхает Сынмин, и Чанбин с восторгом слышит в его голосе игривость. — Ты выиграешь, конечно же, как и всегда. Но я хочу прилететь к тебе. Хочу, чтобы ты показал мне, чем ты занимаешься, как живешь. И я хочу пригласить тебя туда, куда не смог бы никогда пригласить здесь. — Куда это? — теперь в голосе Сынмина любопытство, и Чанбин с улыбкой представляет, как тот ерошит волосы и ерзает на месте. — На свидание.

***