О неотёсанном волке и смелом лекаре

Юнги не может сказать, что любит свою работу. Но, что и не любит, тоже сказать не может. Она ему просто «никак». Он изо дня в день приходит в мастерскую, не обращая внимания, будний это день или выходной, вываливает куски глины на гончарный круг и уходит в свое занятие. Он мало общается с другими альфами, мало обращает внимания на то, что они вообще делают в течение дня. Он фокусируется на своих задачах и на своих мыслях, и почти всегда именно это и становится его ошибкой. Странно, что из раза в раз день работы с тяжелой посудой выпадает на день, когда вместо того, чтобы после смены пойти домой и свалиться на кровать, он должен ходить на ежемесячный ужин стаи. На протяжении целого дня он перетаскивает с места на место крупные кувшины и вазы и выравнивает их стенки, напрягая мышцы. А когда старший омега наконец отпускает его, он решает даже не переодеваться. Какой в этом смысл? Прямо так, в рабочей рубахе, местами испачканной засохшей глиной, и широких штанах он идет в главную столовую. Помещение наполняется густым запахом жареного мяса и травянистого чая. Внутри почти все уже на своих привычных местах. Юнги переступает через порог и кивает паре альф, с которыми в последний раз ходил на обход леса. Каждый из них сидит рядом со своими семьями. Со статными омегами и с игривыми щенками. Некоторые из них еще совсем маленькие, а некоторые уже подрастают и заполняют столовую своим суматошным шумом. Юнги завидует им, но никогда в жизни не скажет этого вслух. Он проходит к своему одиночному столу, садится на стул, сжимает зубы до скрипа и прячет глаза под темной челкой в нежелании пересекаться взглядами с кем бы то ни было в этом зале. На таких ужинах злость на себя и на свою жизнь съедает его особенно сильно. В стае есть такие же, как он. Есть те, кто сидит по одному, кто всё еще ждёт свою пару, но им всем даже нет девятнадцати. Юнги же — двадцать шесть, и это катастрофически критичная цифра. Это цифра, которая говорит о многом. Например, о том, что, вероятнее всего, ему придется существовать без пары до самой своей смерти. И вероятнее всего, вместо того чтобы, как нормальные альфы, строить дом для своего сына-омеги, ему придется делать это для самого себя, что вообще является дикостью в их стае. Омега-вожак заходит на помост как раз в тот момент, когда Юнги почти готов взорваться от раздражения, разрастающегося в груди. Он поднимает на него тусклый взгляд и замечает, как остальные старшие омеги усаживаются во главе длинного стола вместе со своими семьями. Их альфы по-особенному послушно накладывают в их тарелки еду, разливают чай в глиняные кружки и успокаивают детей, заставляя прислушаться к тому, что им хочет сказать вожак. В целом, речь его почти не отличается ни от прошлого ужина, ни от позапрошлого. Он хвалит членов стаи за хорошую работу, наставляет, над чем именно им нужно больше постараться перед приближающимися весенними паводками, и перечисляет, кто из омег особенно отличился за прошедший месяц. И Юнги уже готовится взять в руку ложку, предполагая завершение речи, как вожак вдруг добавляет что-то новое. — Вы все знаете, что произошло с нашим уважаемым лекарем, — он прижимает ладонь к сердцу и делает глубокой поклон как дань памяти покинувшему их омеге. Тот был стар и по несчастью заболел. Он ушел в ужасной горячке, так и не сумев вылечить сам себя. Юнги тоже кладет ладонь на сердце ровно так, как и все остальные члены стаи. — До тех пор, пока мы не выберем нового, прошу вас любить и жаловать омегу из города, к которому вы сможете обращаться за любой помощью с вашим здоровьем. Взгляд Юнги становится острее, и он хмурит брови в ожидании. Гость из города. Такие тут появляются раз в столетие. А уж особенно омеги. Вожаки слишком сильно не любят допускать в свою жизнь конкурентов. Но ответ на вопрос находится быстро. Из-за одного из отдаленных столов поднимается низковатый парень. Он не выглядит неуверенным или зажатым, но так или иначе сразу становится понятно, что он отличается. Его кожа слегка смугловатая, а пушистые волосы на голове отливают золотисто-русым цветом. Он ниже, кажется, всех омег в стае и широким размахом плеч тоже похвастаться не может. Он выглядит миниатюрным и… Нежным? — Здравствуйте, — он подает высокий голос, когда поднимается на помост, и растягивает пухлые губы в яркой улыбке. Волшебно. Юнги, кажется, задерживает дыхание. — Меня зовут Чимин. Вы можете обращаться ко мне в любое время. То, насколько сильно он выделяется на фоне вожака, вызывает у Юнги крайнюю степень умопомрачения. Он внимательно прослеживает за возвращением нового лекаря за его стол и мгновенно опускает глаза в тарелку. Это странно. И совсем несвойственно ему. Он привык знать своё место. Привык не засматриваться на омег, заранее зная о том, что его шансы приравниваются к нулю. Смирился с тем фактом, что ему на ежедневной основе приходится усмирять свою сущность. Но этот омега щелкает какой-то странный выключатель в его голове, и его альфа, прежде тщательно контролируемый многолетним опытом тренировок, выталкивает особо густой феромон, и жители стаи, окружающие его, начинают бросать на него косые взгляды. Он запихивает в себя всю оставшуюся еду и вскакивает с места. Дорога на выход из столовой запоминается только одной картинкой, которой суждено задержаться в его голове на целую предстоящую ночь. Он успевает бросить короткий взгляд на нового лекаря. Тот сидит в окружении нескольких омег и активно жестикулирует, рассказывая им какую-то историю. Острое зрение Юнги на мгновение замирает на его небольших ладонях. Таких хрупких и, наверное, мягких на ощупь. С небольшими пальчиками и плавными линиями. Это отпечатывается яркой картинкой у него в голове. И он думает, что может умереть.

***

Просыпаясь утром, Юнги чувствует боль в мышцах. Она привычная после тех дней, когда ему надо особенно сильно напрягаться на работе, а потому он задерживается в кровати еще на пару минут, смотрит в одну точку на бревенчатой стене дома, а потом испускает длинный выдох и поднимается на ноги. Из дальних комнат слышится шум, в комнату проникает тонкий запах еды, и Юнги это расстраивает, потому что это значит только одно — по какой-то причине его отец проснулся раньше него. Вообще дни, когда такое происходит и когда его система «уходить до его пробуждения и возвращаться после его ухода спать» не работает, априори становятся самыми отвратительными. И основная причина… — Ну вот и он, — взрослый омега приваливается бедрами к кухонному уголку и сужает глаза. Они у него настолько редко теплеют, что Юнги даже не удивляется. За его спиной на крупной разделочной доске лежит выпотрошенная рыба и увесистый нож. — Соседи сказали, что ты опять вчера сидел один как изгой. — А где мне еще сидеть? — его голос хрипит после сна. Он зачесывает темные пряди волос, убирая их с лица, и по пути натягивает на тело вязаный свитер. — Там есть место для немеченых альф, болван, — шипит омега. — Еще и так удачно расположенное рядом со свободными омегами. Ты, кажется, действительно идиот. Доказывать что-то о том, что в друзья тем альфам он уже давно не годится, а незанятые омеги обходят его стороной, нет никакого смысла. Отец считает, что во всём вина самого Юнги. Юнги же никогда не был глупым, а потому прекрасно понимает, в чем на самом деле основной камень преткновения. — Тебе надо лучше скрывать свой запах, — омега подходит к нему и дергает за предплечье, заставляя обратить на себя внимание. — Если бы ты хоть немного подумал головой и постарался, тебя бы давно уже забрали отсюда. Приструнить свой характер, подстроиться, это сложно? Юнги смотрит в его темные глаза и чувствует, как раздражение планомерно нарастает в его груди. Его бы забрали отсюда? Если бы он подстроился? Черт. Он вырывается из крепкого захвата и обходит омегу, забирая с огня небольшой котелок с кипятком. Он ненавидит всю эту систему в стае, не понимает, почему он родился таким альфой, который в их мире никому не нужен. Подстраиваться, слушать приказы омег, следить за гнездом, воспитывать щенят. Не высовываться, не доминировать природным запахом. Сотни лет такого воспитания и таких устоев. Альфы двигаются по шаблону, и в один счастливый день на пороге их родительского дома появляется омега, который забирает их из семьи и позволяет построить свою собственную. Позволяет. Не общим желанием, а только по велению омеги. И почему-то, по какой-то чертовой шутке природы, Юнги ни физически, ни морально не готов вписываться в эти законы. Он родился сильным альфой. С резким, терпким запахом, с предрасположенностью к набору мышечной массы, с абсолютным нежеланием выслушивать чьи-то приказы. Именно поэтому после совершеннолетия ни один омега не появился на пороге его дома, как в принципе и во все последующие года. Они опасались его и не желали пренебрегать силой своего слова. А сейчас, наверное, опасаются еще больше. Он стал взрослым, крепким альфой, который работает дни напролет вместо того, чтобы в теории следить за домом и за щенками. — Ты навсегда останешься один, — выдыхает отец, возвращаясь к разделке рыбы. Грубые, тяжелые взмахи ножом наполняют кухню неприятными звуками. Юнги наблюдает за этим несколько долгих секунд. Тот твердый непробиваемый стержень, который скрыт в натуре его отца-омеги, заставляет его еще больше не желать видеть кого-то подобного рядом с собой. Он хочет… Другого? Он прикрывает глаза, и какие-то нереальные мечты прокручиваются в его голове. Он хочет понимать омегу и чтобы омега понимал его. Хочет прижимать его к своей груди, не сдерживать свои феромоны, хочет гладить его и укладывать спать. Хочет отдавать ему всё, что может отдать, и трудиться ради этого. Хочет хотя бы раз в жизни попасть в ворох одежды, который соберет не он, а его омега. Глаза распахиваются в тревожном осознании того, что этого никогда не будет. Не первом, но сейчас почему-то до боли колючем.

Ты навсегда останешься один.

И пусть. Он сдерживает грудное рычание и уходит из дома так быстро, будто хочет разом убежать от всех своих страхов.

***

Кажется, за всю свою жизнь Юнги получал травму только один единственный раз, когда еще в совсем щенячьем возрасте подрался с двумя альфами, которые пытались научить его жизни. Тогда он разбил голову, неудачно упав на камень. И вместо лекаря его лечил папа. Эти вспоминания неприятные, потому что они с ужасным постоянством подкидывают ему осознание его смерти. Альфа заболел и умер. Рано и как-то глупо. Но Юнги хорошо помнит, каким он был. Он не позволял отцу-омеге управлять собой. Он вел домохозяйство, воспитывал сына, но при всем при этом оставался твердым и решительным. Юнги помнит, как много скандалов было из-за этого. Как и помнит, сколько раз взрослый омега обвинял мужа в том, каким растет их сын. Будь он сейчас жив, наверное, всё бы было по-другому. Но так или иначе Юнги получает вторую в своей жизни травму. Будучи с самого утра на взводе из-за разговора с отцом, он резче нужного поднимает тяжелые горшки, а под конец дня и вовсе принимается перемещать сразу по несколько, и итог быстро находит себя. Тяжелая, застывшая глина выпадает из рук, сталкивается с полом, со звонким треском разлетаясь на куски, а плечо простреливает ужасной болью. Он сразу же думает, что как-то не так повернулся и потянул мышцы, а на шум приходит старший омега и отчитывает его как щенка, отправляя к лекарю. И в этот момент ему приходится взять небольшую паузу. Лекарь. Ласковый омега с милыми ладошками. Юнги чувствует, как внизу живота закручивается горячий узел, а острые клыки ломит в странном желании прикусить холку милого лекаря. Он становится диким. И мысль о том, что это именно то, за что его осуждает отец, заставляет его до боли прикусить кожу со внутренней стороны щеки. Он не пойдет туда — это простое растяжение. Да. Или… Уже через несколько часов он просыпается в агонии посреди ночи, по случайности навалившись всем своим весом на пострадавшее плечо. Боль кажется похожей на то, будто в его кости вонзают раскаленные иглы, и он протяжно мычит в подушку, вонзаясь зубами в мягкую ткань. Он дотягивается до обезболивающей мази, которую предусмотрительно оставил на прикроватной тумбе, отрывает крышку зубами и пытается нанести ее на плечо. Но, кажется, это вызывает еще больше боли. Он испускает грудной стон и крепко зажмуривает глаза. Его запах приходит в полнейший беспорядок. Он плотно заполняет собой каждый свободный угол комнаты, и Юнги тонет в нем, снова проваливаясь в сон. А заново открывает глаза только ранним, предрассветным утром, чувствуя себя до ужаса разбитым. И в этом состоянии он абсолютно забывает о том, кто именно является новым лекарем и какие именно фокусы устраивал его внутренний альфа по этому поводу. Он просто с трудом поднимается с кровати, натягивает на тело первую попавшуюся под руки одежду и уходит в сторону лечебницы. До нужного места он добирается долго, но всё еще недостаточно, чтобы смена лекаря успела начаться. Об этом стоило подумать заранее. Омега точно не проводит здесь круглые сутки, а в какой именно дом его поселили — узнать сейчас не представляется возможным. Юнги садится на покосую лавочку около крыльца, стараясь не тревожить плечо, и принимается ждать. Долго и муторно. Он любит много работать в первую очередь потому, что это невероятно хорошо отвлекает его от давящих мыслей. Он здоровый альфа со здоровыми желаниями. У него бывают гоны, как и бывают периоды дикого желания обладать кем-то, оплодотворить, а потом наблюдать за тем, как совсем маленький щенок появляется на свет и растет. Любить его. И любить омегу. Здоровые желания, которые в его случае не имеют шанса на существование. Он работает, чтобы не думать об этом. Чтобы забывать и возвращаться только в редкие жизненные моменты. А когда это происходит, чувствовать себя до одури жалким. Неспособным на простые вещи, негодным. И в утренней тишине эти мысли снова настигают его. Лекарь приходит ровно в тот момент, когда Юнги находится на грани того, чтобы уйти в лес, свалиться под первое попавшееся дерево и остаться там лежать на веки вечные. Отдать своё тело на ужин местным медведям или дать лосям распотрошить его в клочья. — О, — омега, укутанный в мягкую кофту с меховыми вставками, замирает у крыльца и вскидывает взгляд на Юнги. Он складывает губы в выразительном удивлении и выглядит как напуганный комок нежности. Юнги подвисает на этой картине, склоняя голову к плечу, и чувствует, как его ресницы неконтролируемо подрагивают. Он, честно говоря, пока плавал в своих мыслях, и сам не заметил, как лекарь успел подойти. — Здравствуйте, — его голос отдает легкой хрипотцой, и он поднимается с лавочки, хмурясь от простреливающей боли в плече. — Вы, — омега пробегается внимательным взглядом по его фигуре, — ждете меня? — Да, — альфа кивает и решает поскорее добавить больше слов о важности его нахождения здесь, чтобы не быть отправленным куда подальше, как часто бывало с предыдущим лекарем: — Я сильно повредил плечо. Рука стала совсем нерабочая. — О, — омега почти повторяет предыдущий звук, но только теперь он, кажется, пропитан толикой сожаления. Он вглядывается в плечо альфы, странным образом сразу определяя нужное. А потом вдруг вздрагивает и стремительно взбегает по крыльцу, суетливо вставляя ключ в замочную скважину. — Пойдемте-пойдемте! Юнги медленно двигается за ним, не упуская возможность внимательно рассмотреть. Наверное, лекарь мерзнет. Может быть, в его городе в такое время уже гораздо теплее, но их стая живет недалеко от горных рек и озер, а потому в самом начале весны здесь еще сохраняются небольшие холода. Сам Юнги этого почти не ощущает: его тело по своей природе постоянно сохраняет достаточную температуру для того, чтобы в прохладе ему хватало только свитера средней вязки. А омега, прося альфу присесть на мягкую перину в центре главной комнаты, быстро бросает плетеную сумку на деревянный стул и развязывает пояс кофты с мехом, стягивая ее с себя. Под ней оказывается еще одна, но уже не такая плотная и более облегающая, и Юнги опускает глаза в пол в страхе быть пойманным за наглым разглядыванием. Странная мысль о том, что он бы смог хорошо согреть этого щенка, почти заставляет его голову закружиться. — Что у вас стряслось? — голос лекаря совсем нежный, невинный, и Юнги мгновенно стыдит сам себя за такие мысли. Он собирается с силами и коротко пересказывает предыдущий день. Рука безвольно лежит на перине, и каждое малейшее желание подвигать ей разбрасывает иглы боли по его плечу. — Я подумал, что это растяжение, — он заканчивает и, наконец, снова поднимает глаза на омегу. Тот стоит около окна и внимательно слушает, нахмурив тонкие брови и сложив руки на груди. Юнги крепко сжимает зубы, гоня от себя желание подойти поближе, принюхаться. — Жаль, что вы не пришли вчера, — лекарь поджимает губы. — Мне нужно осмотреть вас. Я помогу вам снять кофту. Юнги кивает и снова отворачивается. Нет ничего плохого в том, чтобы оголить ту или иную часть тела. Они так или иначе наполовину животные. Но позволить омеге, который вызывает в нем странные желания, прикоснуться к его оголенной коже… Это уже сложнее. Лекарь подходит к нему, подхватывает полы его вязаного свитера и ловко поднимает выше. — Просуньте здоровую руку, — его мягкий голос слышится так близко, что Юнги прикрывает глаза и послушно помогает. На фоне вспоминаются грубые руки предыдущего лекаря. Он, к счастью, пересекался с ним всего пару раз, когда забирал травы для отца, но оба этих раза были крайне неприятные. Тот омега до какого-то безумия презирал всех местных альф, а потому постоянно грубил и поскорее выгонял из лечебницы. Новый же лекарь, представившийся Чимином, делает всё предельно аккуратно и совсем не источает феромоны неприятия. Он пахнет чем-то отдаленно напоминающим лесные ягоды и мило пыхтит, пока пытается не задеть больное плечо альфы. — Думаю, — омега осторожно прикасается к горячей коже, слегка сжимая до того момента, пока Юнги не начинает шумно втягивать воздух, — это вывих. Мышцы неукротимо напрягаются, и, кажется, омега это чувствует, потому как мгновенно отдаляется. Любой другой альфа в эту самую секунду растекся бы в извинениях, но Юнги, наоборот, вскидывает голову и пристально смотрит на лекаря. Он не сделал ничего плохого, это обычная реакция его тела. И… Черт, милый омега тоже это понимает. — Вывих, — Чимин повторяет и бросает небольшую улыбку, прежде чем отвернуться к своему рабочему столу. И всё внутреннее существо Юнги вмиг принимает твердое решение. Он хочет ухаживать за ним.

***

Лекарь делает ему перевязки и наносит на больное место густую мазь. Ровно три раза за две недели. Юнги досконально запоминает каждый. Он скромничает и всё еще боится, что омега окажется таким же, как и все остальные в его стае, но Чимин не показывает ни толики этой схожести. Он не морщит свой аккуратный нос на терпкий запах альфы, а иногда прелестно алеет щеками, когда Юнги спрашивает, хорошо ли лекарь позавтракал и не принести ли ему обед. Но, к сожалению, перевязки заканчиваются. И возможно, альфа обманывает сам себя, впервые позволив себе так легко общаться с омегой, но он замечает, как тускнеют глаза ласкового лекаря, когда он сам говорит о том, что больше можно не приходить. Что теперь альфа сам может перевязывать плечо. Что всё почти-почти зажило. Быстро, черт. Как на собаке. Но Юнги уходит, не прося ничего больше, и уже на следующий день начинает корить себя за это. Он думает, что может подождать следующего ежемесячного ужина и пригласить омегу за свой стол. А еще может как-нибудь тайком прознать, куда его поселили, и напроситься вечером на чай. Но всё это быстро оборачивается глупостью. Наступает ночь после последнего визита на перевязку, и альфа тонет в ужасных мыслях прямо в своей кровати. Он вспоминает крохотные нежные пальцы лекаря, вспоминает его воркующий голос и пару раз бьется затылком о деревянную спинку кровати, чтобы прогнать из тела горячее желание. Но оно сильнее его человеческой части. Он порыкивает и сжимает напряженный член через хлопковые брифы. Представляет, как оставляет мокрые поцелуи на хрупком теле, как трогает талию и бедра, которые определенно точно должны быть до безумия мягкими, бархатными, как вылизывает шею, а потом оставляет несколько слабых укусов. Представляет, как вместо его крупной ладони твердый ствол обхватывают нежные пальцы омеги, вряд ли справляясь с тем, чтобы взять его член целиком. Он запускает руку под брифы и сразу же набирает быстрый темп. Его веки крепко сжимаются, а мышцы на ногах напрягаются, когда он сгибает их в коленях. Маленький, маленький омега. Низкие грудные звуки увеличивают громкость, и он дергает бедрами вверх, представляя, как хорошо мог бы удовлетворить омегу. И в тот момент, когда картинка перед глазами становится слишком реалистичной, когда он почти может почувствовать сладкие нотки запаха омеги, он кончает так ярко, как, кажется, не кончал еще никогда. Его потряхивает, и он прижимает предплечье ко рту, до боли впиваясь в него зубами. Липкий стыд накрывает его сразу же, как только он приходит в себя. Это грязно, неправильно, но его внутренний альфа, кажется, уже всё решил за него. Он, кажется, выбрал свою пару, и ему плевать на все законы стаи. Плевать, что по ним у него никогда и не было права выбирать.

***

Да, какой бы силой воли взрослый альфа ни обладал, ждать у него больше не выходит. Просто не получается, физически невыполнимо. Он находит сам себя за тем, как в разгар рабочего дня с десятком задач от старшего омеги его пальцы сами собой лепят небольшие кружки с волнистым краем и фигурной ручкой. Он таким никогда не занимался, но, представляя нежные пальцы лекаря, ему хочется сделать что-то особенное. То, что подойдет именно им. Он справляется до окончания рабочего дня и неловко пожимает плечами на глазах у старшего омеги, докладывая о том, что не успел расправиться с сегодняшним планом работ. Кажется, такое происходит впервые, и высокий, статный омега хмурится и спрашивает, не приболел ли Юнги и не случилось ли у него чего похуже. На самом деле, случилось. Но, может быть, впервые в его жизни это что-то получше. Он заходит домой, чтобы переодеться, заворачивает две глиняные чашки и два блюдца в светлый кусок ткани и с особенным упорством поправляет волосы на голове, впервые уделяя им такое внимание. Что ж, кажется, его альфа до безумия хочет понравиться омеге. И внешне, и внутренне. И это желание овладевает им. Он бережно складывает посуду в вязаный мешок и успевает выйти из дома до того момента, пока его отец спросит, куда он собрался. До лечебницы он добирается ближе к вечеру. Как раз тогда, когда Чимин заканчивает свою работу. Омега выходит на крыльцо, потерянный в своих мыслях, поворачивает ключ в замке и замечает альфу только тогда, когда спускается по ступенькам. — О, — и снова это милейшее удивление. На нем, как и раньше, теплая кофта с пушистыми меховыми вставками, а волосы в этот раз убраны с лица тонким деревянным ободком. Тот почти сливается с натуральным русым цветом и очень удачно открывает все черты лица лекаря. Юнги засматривается на него, не понимая, как мог так сильно соскучиться по кому-то всего за один день, а потом улыбается. — Привет, — выдыхает он. Это небольшая наглость, но он ее себе позволяет. Они ведь больше не лечащий и пострадавший. — Привет, — Чимин игриво уводит взгляд в сторону. — А чего ты пришел? Насколько глупо будет назвать реальную причину? Как омега отреагирует, узнав о том, что Юнги не мог перестать думать о нем, что он представлял с ним такие вещи, которые альфам в их мире априори не дозволены. — Хотел отблагодарить, — вместо всего остального говорит Юнги. Он подзывает лекаря к покосой лавочке, одним жестом просит его присесть и опускает ему на колени плетеную сумку. Омега аккуратно просовывает руки внутрь и разводит мягкую ткань в стороны. Юнги наблюдает за этим так пристально, что в какой-то момент одергивает сам себя, боясь смутить его. А тот рассматривает посуду и резко вскидывает взгляд. — Какие прелестные чашки! — он растягивает губы в улыбке, и его глаза превращаются в полумесяцы. Альфа напрягается всего на короткое мгновение, понимая, что, кажется, никогда не сможет привыкнуть к чистоте чужих эмоций. — И блюдца, — выдыхает он, заставляя омегу снова закопаться в мешке. Он роется, рассматривает, глиняная посуда звонко постукивает друг о друга, а потом снова вскидывает глаза. — И блюдца! Альфа внутри Юнги срывается с места, не выдерживая такого давления, и принимается скакать и клацать зубами, как сумасшедший. И сам Юнги тоже понимает его. Он никогда, никогда за всю свою жизнь не видел такого омегу. Но радость от подарка подходит к концу, а время расходиться по домам неумолимо приближается, и Юнги решает рискнуть еще раз. — Можно проводить тебя? — он сдерживает себя, старается не использовать настойчивый тон, не давить на омегу и задумывается, то ли это самое, про что говорил его отец, когда просил подстроиться. Нет, вряд ли. — Можно, — лекарь протягивает навстречу Юнги раскрытую ладонь, и ему приходится потратить несколько долгих секунд, чтобы осознать, что именно от него хотят. А его альфа дергает его вперед мгновенно, сгорая от покорности омеги. Маленького омеги, который доверчиво позволяет взять себя за руку. Юнги готов разорваться на части от счастья, которое распирает его. У него ведь даже и надежд уже не было, он ведь даже уже и не пытался. — Спасибо, — он приподнимает уголки губ в благодарной улыбке, а омега алеет щеками. В этот день альфе действительно предстоит пересмотреть свои взгляды на жизнь. Выкинуть из головы прежнюю апатию и разочарование, потому как они выходят за границы лечебницы, идут по улицам поселения, держатся за руки, и Юнги хочется, чтобы это не заканчивалось никогда. Местные бросают на них короткие взгляды и точно-точно планируют растащить эти слухи по всей стае. А сам Юнги выбирает сосредоточить всё внимание на главном. Ладонь омеги совсем мягкая и такая маленькая, что он держит ее крайне аккуратно, боясь причинить боль, если сжать посильнее. Он вслушивается в высокий голос Чимина и думает, что может потратить на это занятие неделю или даже две. Тот рассказывает о том, как легко согласился какое-то время поработать в глуши, рассказывает, что учился в школе в городе и что ему немного непривычно находиться в стае. А потом… — Какая картина! — громкий голос заставляет лекаря в его привычной манере выдать короткое удивление. Он замирает на месте, и Юнги приходится сделать то же самое, хоть он и совершенно этого не хочет. Он знает этот голос. Эти омеги — его ровесники, и они хуже глупых гиен. — А ты любишь побираться, да? — один из омег подходит ближе и тянется пальцами к подбородку Чимина, но тот быстро отклоняется в сторону, хмуря брови. — Я бы не советовал тебе оказывать последнюю помощь такому альфе. Юнги сжимает челюсти, и наравне с этим его пальцы крепче обхватывают ладонь лекаря. Он хочет потянуть его в сторону, чтобы пойти дальше, но Чимин не поддается, вместо этого вздергивая свой аккуратный нос и бросая: — Не понял. Омеги смеются. Негромко, но так ехидно, что Юнги видит вместо их лиц искривлённые животные морды. Он их не переносит. Поэтому он сидит один на ежемесячных ужинах. Поэтому он даже не пытается построить с кем-либо из них семью. — О, милый, — самый старший омега слащаво улыбается и склоняет голову к плечу. — Ладно, мы понимаем. Ты пока что совсем не разбираешься в том, как у нас тут всё устроено, — его друзья поддакивающе кивают. — Этот альфа не стоит твоей милой мордашки. Он вообще ничего не стоит, — Юнги прикрывает глаза и чувствует, как в его груди планомерно нарастает злость. А омега продолжает: — Но если ты, конечно, хочешь уподобиться ему и поваляться в грязи, то не жди потом к себе хорошего отношения. Черт. Юнги кажется, что он всю свою жизнь сидел на цепи и только теперь действительно срывается с нее. Он выпускает нежную ладонь омеги из своего захвата и подается вперед, издавая низкий грудной рык. Он обнажает верхний ряд зубов, и его животная составляющая не заставляет себя ждать, заливая его глаза желтым цветом и удлиняя клыки. Он никогда никого не защищал. Ему всегда было некого защищать. Даже самим собой он не дорожил. Но маленький омега… — Сорвался-таки, — глаза взрослого омеги загораются, и он мгновенно встает в воинственную стойку. Юнги изгонят из стаи, если он нападет на омегу. Его будут судить, изберут злостное наказание и изгонят. Но его сущность, с самого рождения не желающая жить в этих рамках, абсолютно не придает этому значения. Его унизили на глазах у того, кто впервые ему понравился. Задели того, за кем его альфа уже решил ухаживать. — Я разорву твою глотку за секунду, если ты повторишь то, что сказал до этого, — его голос становится совсем животным, переходящим на низкие порыкивания. И он правда готов это сделать. А омеги напротив, кажется, правда готовы попытать удачу, но… — Тихо! — вскрикивает Чимин. Он выскакивает вперед и заслоняет собой грозную фигуру альфы. Встает спиной прямо перед его носом и разводит руки в стороны. И непонятно, кого он больше сдерживает или защищает. Он, кажется, просто хочет закончить происходящее. Юнги дышит тяжело, смотрит в его затылок, на его мягкие русые волосы и меховые вставки на кофте. Альфе нельзя нападать на омегу, а вот омеге на омегу вполне можно. И это почти заставляет Юнги снова выйти вперед и разобраться с этими выскочками, но они резко меняются в лицах и делают несколько шагов назад. — Сумасшедший, — они шипят наперебой и мгновенно уходят прочь. Звуки вечерней жизни поселения заполняют собой образовавшуюся тишину. Где-то визжат щенки, кто-то пилит бревна. Пахнет первой весенней влагой и закатным теплом. — Чими… — Всё нормально, — он резко поворачивается лицом к альфе и натягивает на лицо искусственную улыбку. Она совсем не заставляет его глаза светиться как раньше. И совсем не делает его похожим на милого щенка. Юнги озадаченно моргает пару раз, а потом чувствует острый укол в груди. Он не должен был срываться. Он напугал омегу? — Извини, они… — Я понимаю, — лекарь коротко кивает, а потом кладет ладони на плечи альфы и слабо сжимает. — Я немного устал, давай увидимся в следующий раз. Губы Юнги поджимаются, а брови скатываются к переносице. Он медленно набирает в легкие воздух, и его окатывает пониманием того, что он всё сломал. И он не может позволить себе досаждать еще больше. Альфа внутри него скулит и выпускает длинные когти, но он грубо затыкает его и через силу кивает. Он смотрит, как омега уходит, и старается игнорировать обжигающее в груди давление. Его отец был прав.

Ты навсегда останешься один.

***

Юнги снова погружается в работу, только теперь почему-то не может так легко отпустить свои мысли. Он постоянно думает о лекаре и наказывает сам себя за то, что не смог сдержаться, не смог хотя бы немного побыть послушным альфой, который молча принимает то, что ему дают. Не смог. Сам виноват. Подтвердил все те слова, которые постоянно слышал в свою сторону. Животное. Неконтролируемое, властное, неправильное. Он вспоминает натянутую улыбку Чимина, и влажный кусок глины выскальзывает из его рук, с глухим звуком падая на пол. Он хочет перестать думать об этом, но не может, а его альфа, кажется, подливает еще больше масла в огонь, забиваясь в какой-то темный угол и скалясь на всех вокруг. Ему жаль. Действительно жаль. Так сильно, как еще никогда не было. Он смотрит на упавший кусок глины, хрипит на выдохе и переводит взгляд на свои грязные руки. Они слишком грубые? Недостойные нежного маленького омеги? Но он ведь никогда, он бы, черт, никогда не обидел его ими. Он просто защищал. Его альфа просто защищал. Это не заканчивается. Он чувствует усталость от этого круговорота мыслей, но выбраться из них не может. Половина изделий не получаются. Где-то кривые, где-то пошедшие трещинами после закалки. Он убирает их подальше от чужих глаз и, сгорая от отчаяния, уходит домой, не удосужившись даже дождаться старшего омегу. Улицы поселения выглядят слишком пустыми, с неба начинают капать первые капли весеннего дождя, который по своему обычаю грозится разойтись до настоящего ливня. Юнги ускоряет шаг и думает, что даже если застанет отца на кухне, то будет совсем не против послушать его очередную тираду о своей никчемности. Перепрыгивая широкие ступени крыльца, он всего на одно короткое мгновение чувствует запах лесных ягод, но тут же злостно фыркает, пытаясь выбросить его из головы. Всего несколько дней, а он успел утонуть в маленьком омеге настолько, что ему даже начинает мерещиться его запах. Это невозможная несправедливость. А потом он заходит внутрь, и его накрывает пониманием, что это не ошибка. Ему не показалось. Небольшая прихожая тоже цветет дикими ягодами. — Отец? — он повышает голос, делая первые шаги в глубь дома. И стоит ему только услышать небольшой шум с кухни и почувствовать густоту феромона лекаря, всё внутри него переворачивается. Он широкими шагами проходит на кухню, и что-то выворачивает наизнанку его прежние чувства. — Привет, — маленький омега вскидывает свою ладошку и пару раз взмахивает ей из стороны в сторону. Юнги всматривается в его лицо острым прищуром и, к своему поражению, замечает, как ярко мерцают распахнутые глаза лекаря. В них плещется что-то искреннее и теплое. Альфе приходится несколько раз глупо моргнуть, прежде чем оторваться от этой картины. — Мы тебя заждались, милый, — отец оказывается рядом с ним в считанные секунды и опускает свою ладонь на его плечо, крепко сжимая. Его губы растянуты в широкой улыбке, и она выглядит такой до боли фальшивой, что Юнги хмурит брови и хочет отойти от него подальше. Запах лекаря отвлекает, путает мысли и мутит рассудок. Он кивает отцу и возвращает свой пристальный взгляд на маленького омегу, пытаясь найти хоть одну причину его нахождения здесь. Он хочет пожаловаться? Это привычная практика. Омеги вольны забирать альф из семей, но также вольны и возвращать их назад, если поведение не будет соответствовать их ожиданиям. Ну или на первых порах приходить к родителям и жаловаться им на то, как плохо их сын себя ведет. Чимин здесь за этим? Вряд ли. Он совсем не выглядит недовольным или обозленным. — Выпьешь чаю, Юнги? Я принес травяной сбор, — маленький омега склоняет голову к плечу и поджимает губы. Юнги опускает замыленный взгляд на его ладони и замечает в них небольшой кулек, перевязанный тонкой светлой лентой. Кажется, внутри него чайные листья. Возможно, лекарь привез их из города, а может быть, пару дней назад сам прошелся по округе и собрал, а потом высушил на печке. Заботливый омега. Ласковый. Юнги ведет кончиком языка по верхнему ряду своих зубов, задевает острые уголки клыков и выпускает густой воздух носом, прежде чем поддаться: — Конечно, выпью. Они садятся за стол, и это всё становится похожим на какой-то дурной сон во время горячки. Юнги видел такие, когда особенно сильно заболевал. Например, последней зимой после затянувшегося обхода. Он плохо помнит те видения, но временами в голове всплывают картинки чего-то яркого и горячего. Чужой теплой кожи в солнечных лучах. Тела, которое открыто падало в его крепкие объятия. Картинки того, чего у него никогда не было. И вот теперь. То же самое. Омега, который не друг отца, который не пришел сюда по рабочему вопросу. Омега, который пришел к Юнги. — Чимин такой молодец, — голос отца становится до боли елейным. — Ты принес ему что-нибудь? Он смотрит на сына со всё той же натянутой улыбкой и выжидает. Это, в целом, тоже традиция. Если уж омега пришел в дом альфы, то у него явно есть намерения его забрать, а значит, альфа обязан так или иначе уважить омегу. И в этой малости Юнги бы и рад последовать правилам, но… — Я, — он опускает глаза в стол, а под ним сжимает крупные ладони в кулаки, — не знал, что Чимин будет здесь. На самом деле он уже успел понять, что маленького омегу не расстроят такие вещи. Определенно нет. Он будто вообще не в курсе местных правил, но отец, черт бы его побрал, он всегда цепляет за живое. — Ничего страшного, — лекарь, кажется, тоже чувствует затянувшееся напряженное молчание, а потому тут же вскидывает свои ладошки и мягко взмахивает ими в воздухе. Его пухлые губы мило надуваются, а брови взлетают вверх. — Я не предупреждал Юнги о своем визите. Это моя вина. Отец прочищает горло достаточно громко для того, чтобы Чимин замолчал. Что ж, омеги до смерти любят помериться своим статусом. А отец Юнги — особенно. И это вызывает неприятное клокотание в груди альфы. Его одичалые инстинкты уже не первый раз заполняют его голову выведенным кровью «защитить», если хоть какая-то малейшая опасность грозит милому лекарю. Он фыркает, пытается скинуть это с себя, дать себе понять, что омега и сам со всем справится. Нужно подстроиться под него, позволить вести. — На самом деле, — Чимин снова аккуратно склоняет голову к плечу, — я пришел не к вам, — он смотрит на старшего омегу с вызовом. — Можете оставить нас? О, черт… Волк Юнги почти готов завалиться на спину от фыркающего смеха. — Что? — выдыхает отец. Он бегает глазами от сына к гостю, поднимается на ноги, и всё его лицо молниеносно холодеет под потоком понимания: — Так ты пришел не за тем, чтобы забрать его? Как же он жаждет этого. Юнги не сдерживает разочарованную усмешку. Ему вдруг становится интересно, может ли эта сцена окончательно оттолкнуть от него Чимина? Потому что, кажется, тот вообще не понимает, что происходит. Потому что самого Юнги это бы точно оттолкнуло. — Забрать? — брови омеги скатываются к переносице, но это больше похоже на неприятие, чем на непонимание. Он точно знает, о чем именно его спросили. И это определенно точно ему не нравится. — Я, наверное, не так всё понял, — он оставляет кулек с чайными листьями на столе, стараясь подтолкнуть его поближе к альфе. Поднимается со стула и, вероятнее всего, стремится поскорее уйти из этого дома, добавляя: — Спасибо, что приняли, — с мимолетным поклоном в лицо старшего омеги. Юнги не стремится провожать его. Думает, что если сделает это, то точно не отпустит. Схватит своими ручищами и будет дышать и дышать им. Долго, жадно. Нет. Так делать нельзя. А вот отец, наоборот, играет свою роль до последнего. И провожает, и дверь за ним закрывает, и даже заворачивает с собой мешок с сушеными фруктами, а потом быстро становится самим собой. — Ты идиот? — он влетает в кухню сумасшедшей фурией, заставляя усомниться в своем волчьем происхождении. Хватает с крючка первое попавшееся полотенце и хлыстает им Юнги по затылку. — Ты что вытворяешь? Впервые в этот дом зашел омега по твою душу, а ты, как глупый щенок, ничего не подготовил. Еще и сидел как скала. Ни с места не сдвинешь, ни слова не выбьешь, — он еще раз замахивается полотенцем, предварительно взяв его за самый уголок, наверное, чтобы было больнее. Юнги в любом случае не больно, но терпеть он больше не будет. Он резко ловит запястье отца и не позволяет ему завершить замах. Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд. Не спорят словами — вместо этого пытаются побороть друг друга давлением инстинктов и феромонов. Отец сдается первым. Рычит, отворачивается, дергает руку из захвата. А Юнги добивает: — Прекрати командовать, — его глубокий грудной голос не позволяет продолжить спор. Он уходит в свою комнату и только когда закрывает за собой тяжелую деревянную дверь, то позволяет себе подойти к окну и бросить внимательный взгляд на уходящую вглубь поселения дорогу. Чимина там уже нет. Юнги жаль. Он не успел насмотреться.

***

Задумывался ли кто-то из альф их стаи о том, как щепетильно в ней всё устроено? Юнги сложно сказать за остальных, но сам он точно об этом думал. Не раз и не два. Иногда эти мысли вводили его в крайнюю степень отчаяния, а иногда он решал, что, наверное, всё это правильно, просто ему не повезло. И то, что он один не вписывается в рамки, не значит, что эти рамки подлежат слому. Но сейчас что-то меняется. Он задается другим вопросом. Совершенно новым. Почему? Почему всё сложилось таким образом? Так ли это в других стаях? И раз Юнги родился таким, значит ли это, что где-то тоже есть такие же альфы? С сильным феромоном, с предрасположенностью к охоте и тяжелому труду, с нежеланием быть жалкой частью главенствующего омеги. Те истории, которые рассказывали ему с самого детства, не подразумевали под собой наличие каких-то других укладов, кроме существующего, но было ли это правдой? Юнги страшно узнать, что ему лгали, ведь это значит, что он слишком легко принял свою участь. Принял и смирился с ней. Это значит, что только теперь, сгорая от желания ухаживать за необычным омегой, у него впервые появилась реальная надежда понять и разобраться. Найти ответы. Лекарь пришел в его дом. Лекарь принес чайные листья и улыбнулся. И это точно что-то значит. Юнги просто свернет себе шею, если он ошибается. Если это просто какая-нибудь очередная вежливая традиция из того места, откуда приехал маленький омега. И он меняет что-то в себе, решает рискнуть. Он впервые за последние несколько лет не выходит на работу в выходной день и идет в сторону леса. Он его знает хорошо, часто уходит в его глубь, но сегодня в этом нет необходимости. Достаточно только добраться до раскинутых по холмам лугов. Яркое весеннее солнце уже начинает согревать голову, когда он делает первые шаги по только-только зеленеющей траве. Она пережила зиму и холода и теперь готова напитаться влагой и теплом, чтобы вырасти в ровные зеленые ряды. Издалека слышатся визги щенков и тихие нравоучения их родителей. Скорее альф, чем омег, и это тоже впервые кажется Юнги странным. Так ли необходимо столь строгое разделение? Так ли это важно для хорошей жизни? Задумывался ли хоть один из этих альф, что может быть по-другому? Хотели ли они этого хоть раз? Юнги поджимает губы и решает, что, чем бы это всё ни закончилось, он сделает то, что хочет именно сейчас. В эту самую секунду. То, на чём настаивает его альфа, который теплит в груди мягкие изгибы фигуры омеги, его небольшие ладони и игривый, мерцающий взгляд. Он принимает это желание и со свербящим в груди восторгом проходит через несколько греющихся на солнце лугов, собирая небольшую связку тех цветов, которые только-только начинают распускать свои небольшие бутоны. Они отходят от холодов и дождей, и Юнги подкапывает их прямо с корнями, решая, что получатель сам разберется с тем, что он хочет с ними сделать. Может быть, обрежет тонкие стебли, а может, рассадит около крыльца, чтобы они снова проросли на том месте и на следующий год, и через несколько. Всё это занимает какое-то время, и он приходит к лечебнице, когда солнце уже переваливает за послеобеденное марево. Оно не такое, каким бывает летом. Не плавит, не делает альфу ленивым и сонным. Нет. Оно скорее ласково согревает, и Юнги почему-то думает, что это самый лучший момент для ухаживаний. Самый подходящий. — Чимин, — он заходит в лечебницу без стука и тут же осекается, волнуясь о том, насколько правильно вот так врываться к омеге. Но, кажется, это к лучшему, потому что он застает милейшую сцену. Чимин, сидя за небольшим столом и держа в одной руке подаренную альфой кружку, а в другой — свежий кусок хлеба, дергается и издает небольшой испуганный писк, больше похожий на щебетание лесных птиц. Юнги замирает на пороге, и легкий сквозняк раскидывает его темные волосы в стороны. — Я тебя напугал. Он не жалеет об этом. Он улыбается. — Ох, — а омега выдыхает и торопится освободить руки от еды и от кружки. — Просто не ожидал увидеть тебя здесь. Что-то с плечом? И Юнги снова улыбается. — У меня есть другие причины для прихода в это место, знаешь? — он держит небольшой букет за спиной и чувствует, как только-только подросшие, тонкие лепестки щекочут пальцы. Он не заходит вглубь дома, так и стоит на пороге, превращая это всё в какой-то обряд. Ему вдруг становится нужно разрешение. Инстинктивное позволение от омеги зайти на его территорию, хоть и лечебница вообще не является таковым местом. Воздух тяжелеет, навевая плотное марево. Юнги задерживает взгляд на лекаре, и они смотрят друг на друга, без слов говоря о чем-то особенном. Чимин опускает руки на свои колени и волнительно сжимает их через ткань светлых льняных штанов. Милый, аккуратный, совсем не противящийся густому альфьему феромону, пробирающемуся внутрь комнаты. Ми-лый. Юнги хочет его покусать. Не грубо. Вылизать его тонкую шею, время от времени сжимать в зубах бархатную кожу. — Твои руки, — лекарь подает голос, едва раскрывая влажные губы, — сделали такую прелестную кружку, — он не разрывает зрительный контакт. Его ресницы трепещут, и он выдыхает тихое: — Спасибо, альфа. Все возможные стены и преграды разваливаются под этими словами. Юнги выпускает весь воздух из легких, не в силах сдержать короткий рык. Это происходит с ним. Происходит здесь. Это то, за что его хмурый волк будет благодарить луну до самого конца своих волчьих дней. Он переступает порог дома и достает из-за спины нежный букет. Под внимательным взглядом мерцающих глаз лекаря он подходит совсем близко и опускается на колени, выравниваясь с сидящим на стуле омегой. С такого расстояния тот выглядит до боли очаровательно. — Это для тебя, — он приподнимает букет, склоняя голову к плечу и щурясь от солнечных лучей, проскальзывающих в комнату через небольшое окно. Волк внутри него подскакивает на лапы и сгорает от желания, чтобы омеге понравилось. Принюхивается, ищет сладкие нотки в чужом запахе. Не может ждать. А Чимин опускает мягкий взгляд на букет, а потом тянется пальцами вперед, накрывая своими ладошками напряженные руки альфы. — Такой молодец, — лекарь растягивает губы в ласковой улыбке, и в уголках его глаз появляются мелкие радостные морщинки. — Такие красивые цветы. Он обхватывает своими пальцами пальцы альфы, тянет в сторону, убирая одну из его рук от букета, и вкладывает в нее свою ладонь. Юнги неотрывно следит за этим и сходит с ума от того, как правильно небольшие мягкие пальцы омеги смотрятся в его грубой увесистой ладони. В груди — свербит, тянет мышцы, разгоняет кровь до шума в ушах. Не срываться. Главное — не срываться. Он оглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони омеги, мягко переворачивает ее и поднимает ближе к своему лицу. Оставляет в самой середине невесомое прикосновение губ, вслушивается в сбитое дыхание лекаря и улыбается. Ведет носом к тонкому запястью, потирается о него кончиком и вдыхает погустевший запах, прикрывая глаза. — Я хочу ухаживать за тобой, — он понижает голос, находясь в шаге от того, чтобы перейти на томный шепот. Лекарь молчит, позволяет Юнги потратить еще немного времени на его желания, а потом аккуратно прикасается к его щеке и направляет выше, заставляя их глаза снова найти друг друга. — Разве ты уже не делаешь это, альфа? Омега флиртует. Так нагло. Приподнимает уголки губ в ухмылке и морщит аккуратный нос. Юнги медленно моргает, всматриваясь в черты его лица, и понимает, почему жизнь заставила его так долго ждать. Потому что он бы умер на месте, если бы встретил Чимина несколько лет назад. Просто не выдержал бы. Свалился бы на бок, как старый дворовый пес, и перестал дышать. И умер бы счастливым.

***

Ухаживать оказывается сложно, когда Юнги больше не нужно это скрывать. Когда лекарь сам раскрывается и сближается. Когда на ежемесячном ужине стаи он подсаживается за одинокий стол к Юнги, не обращая никакого внимания на десятки косых взглядов. Когда каждый вечер позволяет провожать себя до дома. Когда несколько раз приглашает на чай, плавно перетекающий в долгие тихие разговоры. Когда просит Юнги починить деревянный комод в выделенном ему гостевом домике и заставляет его внутреннего альфу сойти с ума от желания перестроить весь чертов дом. Сложно. А сдерживать свои желания иногда просто невыносимо. Волку Юнги много знать и понимать не надо. Ему не до разговоров и обсуждений. Он улавливает инстинктивное принятие от омеги, и ему сносит голову. Он рычит на Юнги, выпускает длинные когти, скалится и рвется куснуть милого омегу за все мягкие места. Требует забрать лекаря в свой дом и каждую ночь охранять его сон. Хочет нагло вылизать его и проглотить каждый высокий стон. Он — сумасшедший собственник. Апогей инстинктов. И его можно понять: он долго ждал. Но Юнги разумнее. Юнги, в первую очередь, человечнее. И он обладает колоссальной выдержкой взрослого мужчины. Поэтому он ухаживает. Возможно, слегка настойчиво, но ни в коем случае не пререкаясь с желаниями самого омеги. Он внимательно следит за тем, чтобы на работе у Чимина всегда стоял свежий букет цветов, оберегает лекаря от любых грубостей со стороны других омег и, наконец, решает организовать настоящее свидание. Это что-то новое для него, совсем незнакомое, и он тщательно подходит к выбору места и времени, к каждой вещи, которую собирается взять с собой. И, конечно, к приглашению. В последний рабочий день перед выходными, которые он впредь не пропускает, он засиживается в мастерской допоздна. Работа оказывается кропотливой, но он уверен, что она стоит потраченных сил. Он лепит небольшого птенца. С длинным клювиком и хрупкими лапками. Фигурка теряется в его крупной ладони и с трудом занимает половину ее размера. И он удерживает в пальцах острый инструмент, вырисовывая штрихи пышного оперения. Закаливает птенчика в печи, а потом окрашивает в светлый цвет, максимально приближенный к цвету волос омеги. Он игнорирует назойливые вопросы других альф, когда заворачивает фигурку в плотную бумагу в общем зале, затыкает каждого из них хмурым взглядом, а уже через считанные минуты вручает свой подарок омеге. Внимательно следит за реакцией и заливается расплавленным потоком счастья, когда лекарь краснеет щеками и бережно прикасается к глиняному птенцу. Момент оказывается идеальным для того, чтобы пригласить Чимина на настоящее свидание. И тот, конечно, соглашается. Именно так уже на следующий день они оказываются в глуби леса на берегу небольшого озера, заполненного яркими кувшинками и подводной живностью. Юнги бережно расстилает на траве мягкое стеганое одеяло, а из принесенного с собой мешка достает ягоды и бутыль с соком. Чимину нравится всё. Он, кажется, вообще непривередливый, и Юнги тихо урчит от наслаждения, усаживаясь на землю и подставляя омеге свою грудь. По-весеннему тёплый воздух смешивает их феромоны, и альфа вжимается носом в мягкие волосы омеги, оставляя узоры коротких поцелуев. — Твой альфа такой прямолинейный, — Чимин подает голос, тихо усмехаясь, и откидывает голову на плечо Юнги. — М? Он прислушивается к своим чувствам и понимает, как глубоко теряется из раза в раз, находясь так близко к омеге. Будто погружается в какую-то теплую негу, обволакивающую его со всех сторон и погружающую в бесконечное спокойствие. А лекарь, кажется, хочет о чем-то поговорить и снова повторяет то, что глупый альфа прослушал: — Твой волк, — он тыкается носом в крепкую шею Юнги и добавляет: — Такой неотесанный. Ох, так вот что. — Извини, — голос скатывается до хриплого выдоха, а мышцы напрягаются в попытке сдержать действительно загустевший феромон. Чимин хмыкает, игриво прикусывает кожу на шее альфы и начинает двигаться. Разворачивается, усаживается на бедра Юнги лицом к лицу, ловит солнечные лучи в разлетающихся в стороны волосах. Наклоняется совсем близко и с легким прищуром смотрит прямо в глаза. — Чего бы он хотел сейчас? Юнги поджимает губы. Вряд ли омеге стоит это знать. Потому что он наглый и ненасытный. Потому что ему достаточно позволить сущую малость, и он заберет всё без остатка. — Многое, — он пытается уйти от ответа. — Ты юлишь, — лекарь надувает губы и хватается пальцами за льняную рубашку на груди альфы. Его пальцы сжимаются, натягивая ткань на широких плечах, и он издает просительный, бархатный шепот: — Позволь ему сделать то, что он хочет. Мысль, проскальзывающая в голове Юнги, похожа на фальшивое самовнушение. Приходилось ли всё это время сдерживаться только ему или омега тоже тщательно скрывал свои желания? Догадка заставляет издать хриплый рык и дернуться навстречу лекарю. Тело пробивает кричащим желанием загнать добычу. Поймать в свои лапы, присвоить. Но Юнги шипит и замирает в миллиметре от чужого лица, хмуря густые брови. Слух чутко улавливает чужое сбитое дыхание, а взгляд цепляется за влажные губы омеги, распахнувшиеся от удивления. — Скажи, — глубокий грудной бас заглушает все природные звуки. Юнги переносит опору на тело, убирает ладони с одеяла и тянется ими к прекрасному созданию. Удерживает в сантиметре от прикосновения к пышным бедрам, скрытым под тканью легких штанов. Он не сорвется без разрешения, он будет давиться слюнями, но ни за что не позволит себе сделать то, чего омега не хочет. Но столь отчаянные жертвы оказываются ненужными. — Можно, — выдыхает Чимин. И темная пелена застилает глаза альфы. Он опускает руки на бедра омеги, истошно сжимает, срывается вперед, закапывается лицом в чужую шею и делает несколько рваных вдохов. Грубый рык, переходящий на поскуливание, вырывается из груди сам по себе. Он тянет омегу ближе, вжимает в себя, ведет ладонями по бедрам, переходит на талию и прикусывает зубами нежную, влажную кожу на ключицах. — М-м, — лекарь мычит, поскуливает и закапывается пальцами в густых волосах альфы. Грудь простреливает обжигающим нетерпением, становится жарко, душно. Юнги тянется пальцами к горловине своей рубашки и с силой дергает хлипкую ткань, срывая несколько верхних пуговиц под корень. Он всецело падает в это состояние, не может надышаться этим запахом и слизывает с шеи Чимина соленые капли пота. Маленький омега выгибается, подставляется, сжимает темные пряди волос Юнги и оттягивает. Поцелуй его. Оставь метку. Укуси. Сними одежду. Вылижи. Попробуй. Юнги крепко сжимает веки, мычит болезненно, утыкается лбом в грудь омеги, терпит. — Хороший, — он хрипит, поднимая голову. Обхватывает ладонями лицо омеги, бегает глазами по раскрасневшимся щекам. — Милый щенок. Чимин распахивает покусанные губы, тянется вперед, и альфа дает ему то, что он просит. Поцелуй получается мокрым, глубоким. Юнги вылизывает его рот, крепко удерживает в своих руках, позволяет несдержанно тереться о свои бедра. Наслаждается. Забирает всё, что ему дают. Отпечатывает в воспоминаниях каждый высокий звук, каждое нетерпеливое движение. Как он жаждал этого. Как долго ждал. — Тебе нравится? — он отдаляется, заставляет лекаря посмотреть на себя. Опускает руку вниз и сжимает тонкую талию омеги. — Тебе хорошо? Ему важно. Так чертовски важно это знать. Он горит желанием услышать удовлетворение, похвалу. — Да, — уверенное подтверждение переходит в высокий стон, когда Юнги, не успев дослушать, тянет хрупкое тело на себя, заставляя прокатиться задницей по возбужденному члену. Он не будет делать в этом месте ничего грязного. Чимин заслуживает лучшего. Но от мысли о том, чтобы остановиться сейчас, что-то в груди начинает болезненно свербеть. Омега. Маленький омега. Открывшийся, подпустивший к себе. Несвойственное разумной части Юнги желание заявить на него свои права заполняет всё его существо. Присвоить. Чтобы все знали. Чтобы все видели. Не отпускать. Не дать сбежать. Он морщится, делает глубокий вдох, хрипит. Под пальцами — жар мягкого, податливого тела. Перед глазами — славный омега, тонущий в сладкой истоме. И Юнги срывается. Дергается вперед, прижимается губами к наивно легко подставляющему свою шею омеге и кусает. Толики трезвого рассудка останавливают его на моменте, когда на языке чувствуются первые горячие капли крови. Когда голова начинает безбожно кружиться, а лекарь со свистом набирает воздух в легкие. Когда обратного пути уже нет. Он зализывает небольшую рану на чистых инстинктах, а когда осознание бьет по голове наотмашь, он вскидывает взволнованный взгляд на омегу. И тут же ловит что-то еще более неподвластное объяснениям. Глаза Чимина залиты ярким алым цветом, переливающимся в лучах солнца, а черный кругляшок зрачка остро вытянут. Он издает грудной, жалобный стон на каждом выдохе и извивается в попытках снова прильнуть ближе. Юнги замирает. Чувствует металлический вкус крови на губах, облако яркого запаха омеги, обволакивающего со всех сторон, вес чужого тела на своих бедрах и своего волка, который готов рвать и метать от того, что ему не позволили закончить начатое. Он замирает, и не проходит и нескольких мгновений, как вместе с ним замирает и омега. Черты его лица искривляются, и Юнги не хочет видеть этого. Он тянет вверх раскрытые ладони, хочет снова прикоснуться, хочет попросить прощения, удостовериться, что всё хорошо. Но в этом нет необходимости. Чимин разрывает зрительный контакт, резко опускает голову, пряча лицо за русыми прядями волос, и отстраняется. Тянется ладошкой к своим ключицам, неаккуратно прикасается к укусу и пытается скрыть болезненное шипение. — Прости, — почему-то говорит он, пока Юнги несколько раз безмолвно открывает и закрывает рот. Он что-то упускает. Прямо сейчас это сыпется сквозь пальцы, и он не успевает уловить. Омега закрывает укус светлым воротом рубашки, будто стыдится его, хочет спрятать, и волк Юнги порывается издать громкий вой. Он напуган. Оттого не может сказать ни слова. Всё внутри него замерло в страхе того, что теперь его отвергнут. Теперь у его паршивого собственника не останется ни единого шанса. Он сжимает в ладони плотное стеганое одеяло, а другую руку слабо тянет вперед в желании прикоснуться к омеге, почувствовать, что он не собирается уходить, что он всё еще рядом. Но всё грозится закончиться слишком быстро. Чимин так и не поднимает на альфу своих глаз. Он суматошно вскакивает на ноги, пытается скрыть свое возбуждение, слабо заметное под тканью льняных штанов, и бросает несколько сумбурных слов: — Я пойду, — он волнительно одергивает полы своей светлой рубашки. — Наверное, ты хочешь объяснений. Это странно, да? — он выпускает кривую усмешку и всего на долю секунды пробегается глазами по альфе. И этого становится достаточно, чтобы Юнги пришел в себя. Не будет больше никакого глупого ухода. Он больше не позволит им разойтись без разговора. Его волк проест ему весь мозг, если такое снова случится. — Чимин, — он старается быть ласковым. Чувствует вину. Вторит омеге, поднимаясь на ноги и равняясь с ним. Кладет свои ладони на мягкие щеки Чимина так нежно, будто боится в секунду поломать. — Посмотри на меня. А лекарь тушуется. Опускает голову еще ниже, не позволяет рассмотреть своё лицо. Его пушистые волосы разлетаются в стороны от легкого ветра, а хрупкое тело выглядит напряженным, зажатым. — Извини, я иногда не могу это контролировать, — его тихий голос растворяется в шелесте листвы и журчании воды. Почему он извиняется? Разве не Юнги должен это делать? Разве не он нагло укусил омегу, не спросив разрешения? — О чем ты говоришь? — растерянно выдыхает альфа. Чимин поджимает губы, молчит несколько долгих секунд, а потом вскидывает на Юнги свои светлые глаза. И кажется, до альфы что-то доходит. В шорохах пролетающих мимо птиц и в тяжелом дыхании лекаря перед его глазами проносятся картинки ядовито красных глаз с остро вытянутым зрачком. Это оно? То, о чем переживает омега? — Это пугает, да? — зажатая усмешка слетает с его губ, и Юнги тут же хочет их поцеловать. Он может догадаться о том, что это такое. Может понять, что, скорее всего, в семье лекаря сохранилось много от прошлых поколений. Что-то более животное, а потому до сих пор способное частично демонстрировать отголоски волчьей формы. Юнги знает это, потому что его волк тоже иногда... чудит. Пугает ли это? Черт возьми, его пугает только то, что омега уйдет от него. В остальном он примет его любым. Он уже выбрал его, уже не сможет забыть, сколько бы времени ни прошло. — Славный щенок, — альфа расплывается в нежной улыбке, принимаясь водить большими пальцами по мягким щекам омеги. — Ты самое прелестное создание, которое я видел. Ты не напугаешь меня, даже если решишь наброситься в порыве злости. — Я не сделаю такого, — уголки губ лекаря тянутся вверх в первых звоночках улыбки. — Знаешь, у нас в стае есть несколько омег, которые могут перекидываться, — он опускает голос до грудного шелковистого баса, а Чимин хмурит брови в неверии. — Да, — Юнги кивает. — Они оба являются вожаками. Так что ты меня не пугаешь. Скорее я должен пугать тебя после… — слова застревают в горле, и он поджимает губы, перенося аккуратные прикосновения на красный, болезненный след от укуса. — Те омеги посчитали, что я сумасшедший, — а Чимину, кажется, нет до этого никакого дела. Омеги? Так вот чем он их спугнул. — Те глупые омеги, — усмехается Юнги. — Мне плевать на них, — лекарь вздергивает подбородок и наконец-то становится, как и прежде, смелее и увереннее. — Я волновался, что это оттолкнет тебя. Он… Переживал, что альфа отвергнет его… Тот альфа, который Юнги? Который готов отдать ему всё, что у него есть, и найти всё, чего у него нет, только если лекарь попросит об этом? Теплое марево расползается по всему телу альфы. Он прикрывает глаза, выпускает воздух из легких и склоняется вперед, опуская голову на плечо омеги. Его волк скулит, как умалишенный, и не может найти себе места. Лохматый и счастливый. — Прости за, — он интуитивно тянется губами к своему укусу, мажет языком два или три раза, — это. Сознание мутит, заполняя мысли жужжащим: Ты всё сделал правильно. Омеге понравилось. Твоему омеге. Твоему человеку. И он сжимает зубы, пытаясь выкинуть это из головы. — Я не против, — мычит Чимин. Он тянется ладонями к голове альфы, закапывается пальцами в волосах и принимается ласково массировать. — Мне даже, м-м, понравилось… Если кто-то когда-то захочет глубоко сильно ранить волка Юнги, захочет воткнуть ему нож в грудь, попасть в сердце и провернуть для идеального результата, то он просто покажет им Чимина. Покажет его и скажет, что его сердце никогда не будет чувствовать боли, пока он есть у него. И если бы кто-то сказал ему, что он станет таким слащавым в подобных вещах, он бы не поверил. Никогда бы не смог поверить в такое, пока его изо дня в день считали грубым и неотесанным альфой. Но теперь… — Он любит забирать своё, да? — Чимин прижимается влажными губами к мочке его уха и оставляет несколько щекотных поцелуев. Ох, он обожает это.

***

Впервые Юнги узнает об этом не от Чимина. Он слышит это в довольно громких сплетнях альф из мастерской. Слышит и не понимает, почему ни разу за все эти затянутые пеленой наслаждения дни не подумал об этом. «Лекарь возвращается домой в полнолуние», — между делом бросает один из альф. В полнолуние. Завтра. Так скоро. Глиняная чаша грозится выпасть из рук Юнги, когда длинные крепкие пальцы заходятся несвойственной им дрожью. Вчера они ужинали вместе, омега нежно посмеивался каждый раз, когда альфа подкладывал в его тарелку побольше мяса, которое он предварительно аккуратно разделывал на небольшие куски, чтобы было удобнее жевать. Они целовались, и Юнги утягивал лекаря на свои колени, закапываясь носом в его острых ключицах. Вчера омега предложил провести ночь вместе, не хотел расставаться, и Юнги держал его в своих руках до самого утра, позволив своему чуткому волку оберегать их сон. Вчера. Чимин ничего не сказал вчера. Значит ли это, что он хотел скрыть свой отъезд? Значит ли, что кое-что в их понимании происходящего оказалось различным? Значит ли, что Чимин собирался оставить всё это здесь, в стае, пока Юнги думал, сколько этажей в их будущем доме будет достаточно для того, чтобы омега мог не ютиться в одном гнезде, а собрать сразу несколько? Юнги опускает глаза на идеально слепленную чашу в своих руках. Его пальцы испачканы подсохшей глиной, а рукава светлой рубахи уже совсем посеревшие. Он недостаточен? Недостаточно хорош собой и опрятен? Недостаточно заботлив и нежен с омегой? Недостаточно подходит для долгой, совместной жизни? Или просто он — из глухой стаи, а Чимин — из города? Действительно странно, что он ни разу не подумал об этом. Что он настолько сильно утонул в долгожданных чувствах, что совсем забыл, что Чимин приехал сюда на замену. А значит, должен и уехать. Ну и где его глупый волк теперь, когда он так нужен? Ах, он, кажется, лежит на боку, как подбитый щенок, и притворяется мертвым. Он не хочет слышать догадки Юнги: он их нагло игнорирует. — Ч-черт, — он шипит и почти бросает глиняную чашу на деревянную столешницу. Позавчера после обеда они бегали по лесу. Это было похоже на устаревший ритуал брачной погони, на игру, созданную для того, чтобы привязать к себе свою пару. Поймать и больше никогда не отпускать. У них не было такой цели. Они просто бегали и позволяли альфе Юнги побыть в роли хищного охотника, а омеге Чимина — в роли беззащитной добычи. Это было чувственно, и это распаляло. У лекаря неплохо получалось скрываться. У Юнги хорошо получалось находить его везде. Это было позавчера. Чимин ничего не сказал. Ни тогда, когда они встретились и шли в лес, ни тогда, когда Юнги прижал его к одному из многовековых деревьев и собственнически водил руками по его телу, оголяя шею, ключицы, грудь. Когда вылизывал его соски и выдыхал жаркое мой щенок. Может быть, лекарь действительно взращивал в голове мысль уехать, не попрощавшись. Исчезнуть. Юнги чувствует физическую боль. — Еще шесть заказов сегодня, — главный омега влетает в мастерскую как ненормальный. — Чьи? Юнги знает, что его. Юнги решает, что за много лет он хорошо научился теряться в работе. — Знаю, — басит он, с болью поднимаясь с лавки. Тело ломит. Тело проигрывает чувствам. — Так ускорься, — рычит омега и остается на какое-то время в мастерской, принимаясь пристально наблюдать за работой. Юнги злостно думает о том, что готов разбить парочку особенно больших кувшинов прямо на глазах управляющего, но быстро берет себя в руки. От этого не будет никакой пользы. Да и Чимин от этого вдруг не останется на веки вечные в стае. Скорее наоборот — убежит еще быстрее. И он слушается. Приступает к работе, не пытается особо сильно торопиться, делает всё в своем темпе и, как бы, черт возьми, ни старался, не может выкинуть из головы милого лекаря, маленького омегу, которого он, глупый волк, уже считал своим. Рабочий день заканчивается, Чимин не появляется на горизонте, хоть они и планировали провести этот вечер вместе, и альфа решает, что он не будет позориться. Ни за что в жизни не сделает этого. Он не будет навязываться и не будет умолять остаться. Он не полюбит больше никого и никогда, но и Чимина не лишит свободы выбора. Так будет правильно. Да. Но сердце колет так сильно, что он широкими шагами пытается поскорее добраться домой. Прижимает ладонь к груди, будто это может помочь. Его внутренности сжимаются от дикого желания сорваться в другую сторону, пронестись к дому лекаря, вытащить его оттуда, украсть, спрятать где-то в лесу и никогда не отпускать, но он всеми силами пытается сохранять здравый рассудок. Это не поможет. Это всё испортит. Клыки впиваются в нижнюю губу, оставляя кровавые следы. Он мечется, не находит себе места. Не верит в то, что всё может вот так закончиться. А потом… Сначала его острый взгляд цепляется за разлетающиеся в стороны полы светлой вязаной кофты. Потом за пальцы, которые подхватывают эти полы, чтобы подтянуть ближе друг к другу и прикрыть грудь. После за крупные мешки с вещами, сваленные у переминающихся с места на место ног. Юнги замирает. — О, — звучит такое знакомое и любимое. И сердце готовится разлететься на части. Взорваться и испачкать красными кусками землю. Губы лекаря всё так же до боли мило надуваются. Розовые и, кажется, покусанные. Он смотрит прямо на альфу и хмурит брови. Наверное, Юнги выглядит устрашающе. Наверное, он еле переводит дыхание и дрожит. То ли от непонимания, то ли от переизбытка эмоций. — Чимин? — он медленно подходит ближе и смотрит исподлобья. Не хочет слышать ни слова о том, что омега уезжает, что омега прощается с ним. — Я решил не тащить это всё к мастерской, — уголки губ лекаря приподнимаются, и он опускает взгляд на вещи. — Я вообще планировал этот день немного по-другому. Он оправдывается? О, нет. Это еще хуже. Юнги поджимает губы, замирая в метре от омеги. — И сейчас ты здесь, потому что… — Потому что мне придется попробовать изменить твои планы. — А я планировал... — голос альфы хрипит, выдает напряженное волнение. — Планировал провести с тобой вечер. Может быть, напроситься к тебе домой, — он усмехается. Чимин вторит ему. Всё это как-то неловко. — Какие именно планы тебе не понравились? Он догадывается, о чем говорит омега, просто… Честно, он не хочет произносить это вслух. Не хочет спрашивать, потому что не готов услышать ответ. Чимин опускает растерянный взгляд на свои вещи. Они собраны в плотные мешки и туго перевязаны длинными ремешками. Скажи. Просто скажи уже и положи на лопатки. — У вас не принято спрашивать, — лекарь снова поднимает взгляд на альфу, но теперь тот становится смелее. — Но я всё же спрошу. Я уезжаю в город. Должен был уехать завтра, но планы изменились. Так вот, — он делает глубокий вдох и вздергивает подбородок. — Ты поедешь со мной, альфа? Юнги моргает. Один раз. Два раза. Царапает губу удлинившимися клыками и думает, насколько же он поехал на этом омеге, что услышал то, что услышал. Поднимается ветер. Такой теплый, но резкий, раскидывающий в стороны волосы и подталкивающий вперед, навстречу омеге. Изменить твои планы. Не принято спрашивать. Юнги смотрит на покрывшуюся тонкой корочкой метку, которую он оставил на шее омеги. Ему кажется, что она разрастается и становится ослепляюще красной. ­— Повтори, — хрипит альфа. Чимин морщится от ветра и поджимает губы в слабом недовольстве. Он так делает всегда, когда кто-то не понимает его слов с первого раза. Но Юнги знает, что он совсем необидчивый, что это больше что-то похожее на флирт. Его щенок любит миловаться. — Я сказал, поехали со мной, альфа! — дуется, так мило дуется. А волк Юнги вдруг начинает гавкать, как дворовый пес, и скакать так высоко, что, будь он дома, то к чертям пробил бы крышу. — Ты серьезно, Чимин? Ты говоришь это серьезно? — Есть хоть один намек на то, что я шучу? — теперь он раздражен. Это тоже довольно мило, потому что он делает резкий шаг навстречу и хватается пальцами за рубашку на груди альфы. Сжимает в небольшой кулак и яростно смотрит в глаза. — Совсем не похоже, — глупо усмехается Юнги. Всю его жизнь, все его прожитые в одиночестве годы ему не переставали напоминать о том, что он неправильный, что не годен для семьи, не годен для местных омег. Сначала аккуратно намекали, потом говорили в открытую, а после того, как на протяжении нескольких лет после совершеннолетия ни один омега не забрал его из родительского дома, начали откровенно насмехаться. Были времена, когда он не понимал, были времена, когда он продолжал надеяться, были времена, когда он смирился. Делал вид, что смирился, но ждать не переставал никогда. Однажды он где-то услышал о том, что, если он будет хорошим человеком, жизнь подарит ему хорошее в ответ. Это держало его на плаву. И что теперь… Теперь его волк беснуется от счастья. Он-то никогда не понимал глубины этой проблемы. Он просто был собой. И вот теперь Юнги, будучи просто собой, опускает ладонь на всё еще сжимающий его рубашку кулак омеги, заставляет ослабить захват, отпустить. Поглаживает нежно и улыбается. Сам не понимает, когда научился улыбаться так широко и радостно. — Тебе не нужно спрашивать. Не потому что так принято в моей стае, а потому что никогда не настанет такого момента, когда я откажусь. Мои инстинкты немного, — он кладет ладони на мягкие щеки омеги, заставляет того прислушаться, а сам не может подобрать слов. — Неотесанные, — со смешком фыркает Чимин. — Да, — Юнги кивает, и что-то похожее на дерзкую усмешку расплывается на его губах. — Я ждал тебя так долго. — Я тоже не разменивался десятками вариантов, знаешь ли? — лекарь ластится к ладоням альфы и прикрывает глаза. Его запах расцветает, снова окутывает Юнги в мягкий кокон. — Я о том, что меня не нужно спрашивать, потому что мой альфа сейчас буквально выгрызет дыру в моей голове, если я не скажу, что согласен. Я бываю слишком прямолинейным в своих желаниях, — Юнги не сдерживает себя от того, чтобы потянуться вперед и нежно куснуть омегу за нос. — Ты же совсем другой. Тебя сложно вывести на чистую воду, м? Глаза омеги медленно заполняются алой радужкой. Юнги сокращает расстояние и со жгучим желанием накрывает его губы. Посасывает одну и другую, запускает язык во влажный рот, испытывает себя, свой контроль, свои грани дозволенного, а лекарь издает высокий, жалостливый звук, подставляется, распахивает губы, прижимается всем своим телом. — Несложно, — мычит сквозь поцелуй. Юнги хочет его съесть, а волк Юнги хочет сперва собственнически сделать его своим. Но помимо всего этого альфа хочет сделать кое-что более важное. Он отдаляется. Чимин скулит как обиженный щенок, у которого отобрали последний кусок мяса. — Когда ты выезжаешь? — Сейчас? — томные глаза лекаря влажные и совсем потерянные. — Тогда… — Юнги поглаживает его скулы большими пальцами, улыбается и тает в том, что между ними происходит. — Дашь мне время собрать вещи? И они плавно переходят на новую ступень.

***

— Успокойся, — ворчит Чимин. — Как я должен успокоиться, если оно выводит меня, черт? — Ты постоянно забываешь, что сперва надо нажать большую кнопку. Тут даже написано, смотри. Юнги потирает пальцами переносицу, но поддается и смотрит. Квадратная кнопка с надписью «пуск/пауза» моргает красным. Сколько еще ему понадобится времени, чтобы во всём разобраться — он понимает с трудом. А еще с трудом понимает, почему его бывшие вожаки настолько сильно ограничивали их от цивилизации. Стоило только Юнги приехать в город, и он осознал, что не понимает почти ничего. К счастью, городские хотя бы продолжают лепить из глины, но из жизненно-необходимого ремесла перевели это во что-то декоративное. Что тоже на руку, потому что альфа быстро освоился, нашел себе место и стал зарабатывать больше тех крох, что главные омеги выделяли ему в стае. Оказалось, что в городе нужны деньги. А Юнги деньги нужны особенно. Он познакомился с другими альфами. Из компании тех ребят, с которыми Чимин часто проводит свободное время. И вот именно они оповестили о том, что цветы в поле здесь не собрать, а бесконечные глиняные птенчики тоже быстро изживут себя. Юнги хотелось радовать Чимина. На постоянной основе. Несмотря на то, что тот радовался даже простому распитию чая перед сном. Но так или иначе альфа стал зарабатывать деньги. А потом тратить эти деньги на травы для лекарств, небольшие букеты, пакетики с листовым чаем и пряжу, из которой лекарь любил вязать кофты. За несколько месяцев никто ни разу не посмотрел на Юнги косо. Никто не испугался его запаха и его широких плеч и крепких рук. Иногда он даже специально следил за чужими реакциями и не находил ни капли осуждения. Оказалось, что в городе никому нет дела до того, каким ты родился и вырос. Главное — не рычать в общественном месте. Юнги так сделал один раз и получил грозное шипение от лекаря. Тот весь вспушился, дернул альфу за рукав темной рубашки и сказал не выделываться. А не выделываться иногда сложно. Чимин ведь такой светленький, мягонький, игривый. Все на него смотрят, всем хочется его увести. Определенно точно. Захапать себе и отобрать. И допустить такое невозможно. Поэтому как не рычать? — Просто нажми эту кнопку, — говорит омега. Юнги хмурится и понимает, что забрался в слишком глубокие дали своих размышлений. — Просто нажать кнопку, — он кивает и, наконец, делает всё правильно. Чимин в награду ластится к нему со спины. Поднимается на носочки, оставляет влажный поцелуй на загривке, согревает кожу своим дыханием. — Ты привыкнешь, — он переходит на шепот и запускает руки под рубашку альфы, принимаясь мягко поглаживать чувствительную поясницу. Противостоять его провокациям никогда не будет легко. Юнги медлительно разворачивается и прижимает омегу к своей груди, закапывается пальцами в его мягких волосах и хрипло выдыхает. — Я еще поставил рис часа два назад, — он выдыхает каждое слово прямо в макушку лекаря. — И он как-то не сигнализирует о готовности. Долго, скажи? Его волку плевать на рис. Он заставляет Юнги опустить пальцы на шею омеги, плавно надавить так, чтобы тот откинул голову назад, и закопаться лицом в его ключицах, чтобы облизать и поцеловать, а потом снова облизать и снова поцеловать, и так по кругу. Волк Чимина в этом плане более разумный. — Я бы тебя отругал, но ты так хорошо целуешься, — он дает небольшую поблажку, разрешает целовать себя еще минуту или две, а потом переходит на сторону благоразумия. — Всё еще неотесанный, — он ласково толкает альфу в грудь и сужает глаза. — Значит, с ужином разобрались. У тебя сгоревший рис, у меня лосось. Не зря захватил его по дороге домой. Юнги пожимает плечами, растягивая губы в усмешке. — У меня в стае всегда говорили, что омеги забирают лучшее. И это кажется самым главным отголоском прошлого. Тем, от чего он смог уйти и к чему больше никогда не вернется. Но, правды ради, спустя двадцать минут он действительно будет есть сгоревший рис. Неприятно пережевывать жесткие, слипшиеся кусочки и закусывать мелкими слайсами лосося, который сжалившийся омега будет подкладывать в его тарелку. Несбыточные надежды бывают страшной вещью. Разочаровывают, принижают, оскорбляют. Но ожидание, когда надежд уже не осталось, делает что-то другое. День за днем Юнги не перестает смотреть на Чимина. Трогать его, заботиться, оберегать, вводить в ступор и распалять своими животными инстинктами, целовать его волчьи глаза и принадлежать ему. Делать всё это и с каждым новым днем забывать старые дни рутины, болезненности и ожидания. Понимать, что те дни стоили того. Что еще тысяча тех дней стоила бы того, чтобы дождаться той любви, которую он держит в руках теперь. Чтобы у неотесанного волка появился свой смелый щенок.