Лучи и солнце

      

***

      Каждый раз, вспоминая раннее детство, Натаниэль чувствовал, как в груди теплело.       Он закрывал глаза – и перед ним снова вставал их милый дом, залитый утренним солнцем. Тонкие лучи пробивались сквозь кружевные занавески, рисуя на стенах причудливые узоры. Он лежал, уткнувшись носом в подушку, а солнечные зайчики нежно щекотали его щёки, будто настойчивые, но добрые друзья: «Просыпайся, Нат! Мир ждёт!»       И тогда дверь в его комнату распахивалась.       — Мой лучик! – мама врывалась, как ураган, вся в лёгком платье и запахе утреннего кофе. Её руки – тёплые, нежные – щекотали его бока, а губы оставляли мокрые поцелуи на носу, лбу, щеках. – Вставай-вставай, соня! День уже начался, а ты всё копаешься!       Он хохотал, отбивался, но Мэри была неумолима. Схватив его за ноги, она вытаскивала из-под одеяла, а он визжал, болтая руками, пока она не прижимала его к себе, смеясь.       — Ну что, чем займёмся сегодня, а?       Запахи. Их было так много, и все они были домашними.       Корица и ваниль – мама пекла пироги по субботам, и аромат разносился по всему дому, такой густой, что казалось, его можно потрогать. Нат сидел на кухонном столе, болтая ногами, а мама давала ему кусочек теста – «лепи что хочешь!». Он делал уродливых человечков, а потом с гордостью наблюдал, как они превращались в румяные печеньки.       А ещё был запах отца.       Натан возвращался с работы, и его объятия пахли древесиной, лаком и чем-то неуловимо мужским – «папиным». Он подхватывал Натаниэля на руки, подбрасывал так высоко, что у того захватывало дух, а потом прижимал к груди, и Нат чувствовал, как бьётся его любящее, надёжное сердце.       — Ты вырастешь большим и сильным, – говорил отец, и его голос гремел, как добрый гром. – Сильнее всех на свете.       И Нат верил. Потому что папа никогда не врал.       Их дом был полон жизни.       Мамины краски – яркие, сочные – вечно оставались пятнами на скатерти. Нат сидел рядом, размазывая акварель по бумаге, изображая «драконов с тремя головами» и «космические корабли, которые летят на край Вселенной».       — О, это же шедевр! – восклицала мама, цепляя очередное «произведение искусства» магнитом к холодильнику.       А вечером, когда отец возвращался, начиналось самое интересное.       — Кто тут у нас? – Натан притворялся, что не узнаёт сына. – Рыцарь? Пират? Может, инопланетянин?       — Я – капитан Нат! – мальчик забирался на диван, вооружившись картонным мечом.       — Тогда в бой!       Они сражались на подушках, строили крепости из одеял, а потом, уставшие и довольные, валились на диван, включали старый фильм и ели попкорн. Отец смеялся громче всех, а мама шептала: «Тише, вы же кино мешаете смотреть» – но глаза её смеялись.       Но самыми волшебными были их «секретные выходные».       — Нат, собирайся, мы едем! – отец подмигивал, а мама уже упаковывала корзинку – бутерброды, термос с какао, плед и обязательно что-нибудь вкусное.       Они уезжали за город, туда, где трава была высокой и мягкой, а воздух пах свободой. Нат бегал босиком, ловил кузнечиков, забирался на деревья. Отец учил его разводить костёр – «смотри, сынок, вот так, аккуратно» – а мама рассказывала сказки, которые сама придумывала.       Вечером, когда небо становилось тёмным-тёмным, они ложились на траву и смотрели на звёзды.       — Видишь ту, самую яркую? – мама обнимала его, указывая пальцем. – Это твоя звезда. Она всегда будет светить для тебя.       Натаниэль верил.       Он верил, что так будет всегда.       Что папа всегда будет сильным.       Что мама всегда будет смеяться.       Что их дом всегда будет полон света.       Он верил.       Пока однажды мир не раскололся.       

***

      Сначала это было почти незаметно.       Натан начал задерживаться на работе.       Раньше он приходил ровно в семь – Натаниэль знал это по часам с кукушкой в прихожей, которые звонко отсчитывали каждый час. В семь пятнадцать они уже сидели за ужином, и отец рассказывал смешные истории о своих клиентах, размахивая вилкой, а мама закатывала глаза: «Натан, не размахивай столовыми приборами!»       Но потом кукушка стала куковать восемь... девять... иногда даже десять.       — Папа задерживается, — мама ставила его тарелку в микроволновку, и Нат скучающе ковырял вилкой в картошке, прислушиваясь к скрипу входной двери.       Когда отец наконец появлялся, он был другим. Его смех – раньше громкий, раскатистый – теперь звучал реже, как будто через силу. Глаза, всегда такие живые, теперь смотрели куда-то сквозь них, будто затянутые дымкой.       — Всё хорошо, просто устал, — он гладил Ната по голове, но его пальцы были холодными.       А потом Натаниэль услышал её – первую ссору.       Он проснулся среди ночи от приглушённых голосов. В доме было тихо, слишком тихо – даже сверчок за стеной замолчал, будто чувствуя напряжение.       — ...слишком рискованно, Натан, — голос мамы дрожал, хотя она явно старалась говорить твёрдо. — Мы не можем позволить себе такие вложения.       — Это шанс, Мэри! – отец ударил кулаком по столу. Нат вздрогнул под одеялом. Он никогда не слышал, чтобы папа так говорил. — Если всё получится, мы сможем дать ему всё! Образование, дом, будущее!       — А если нет?!       Тишина.       Нат замер, прислушиваясь. В темноте его комната вдруг показалась чужой – тени на стенах стали длиннее, воздух гуще.       — Всё получится, — наконец сказал отец, но в его голосе не было уверенности.       На следующее утро за завтраком родители улыбались, как обычно. Но мама слишком быстро отводила взгляд, а отец не поднимал глаз от газеты.       Их дом больше не пах корицей.       Дни сливались в череду тревожных намёков. Отец стал пропадать на целые сутки. Мама продолжала улыбаться сыну, но её глаза – раньше такие тёплые, полные жизни – теперь смотрели пусто.       — Папа очень занят, лучик, — она гладила его по волосам, но Нат видел, как её пальцы слегка дрожат. Видел, как она кусает губу, когда думает, что он не смотрит.       А потом...       Отец вернулся другим.       Он вошёл в дом – не в семь, не в восемь, а глубокой ночью, когда Нат уже спал. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что мальчик вздрогнул и сел на кровати.       Шаги отца были тяжёлыми, неровными. Он что-то бормотал себе под нос – Натаниэль не разобрал слов, но голос звучал... странно. Грубо, хрипло, будто это был не папа, а кто-то другой, кто лишь притворялся им.       Нат хотел выйти, обнять его, спросить, что случилось – но что-то внутри сжалось в комок страха. Он остался под одеялом, притворившись спящим, когда дверь в его комнату приоткрылась, и отец замер на пороге.       Пахло потом, чем-то кислым... и алкоголем.       Натан не сказал ни слова. Просто стоял, тяжело дыша, потом резко развернулся и ушёл.       На следующий день он не подошёл к Нату. Не подбросил его в воздух, как раньше. Даже не посмотрел на него.       Их дом наполнился новыми звуками:       Хлоп – дверь, захлопнутая с такой силой, что дрожали стены.       Бзззынь – звон бутылки, поставленной на стол с размаху.       Тук-тук-тук – тяжёлые, неровные шаги по коридору ночью.       А потом...       Нат проснулся от крика.       — Ты всё просадил! ВСЁ! – голос матери резал тишину, как стекло.       Глухой удар.       — Натан, прошу... – мама всхлипнула.       Ещё удар.       Натаниэль сжался в комок под одеялом. Его сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. «Это не папа, это не папа, это не папа» – он повторял про себя, зажмуриваясь.       Утром мама вышла к завтраку в тёмных очках. Когда она наклонилась, чтобы поцеловать Ната в лоб, он увидел – синяк. Фиолетовый, небрежно припудренный тональным кремом, но всё равно видный.       — Это... я случайно, — она попыталась улыбнуться, но её губы дрогнули.       Нат знал.       И в тот момент что-то внутри него – что-то светлое, тёплое, что жило в нём с самого рождения – погасло.       Мир перевернулся.       И больше никогда не будет прежним.       

***

      Теперь ночи в доме Веснински стали временем, когда воздух густел до состояния сиропа, а каждый звук отдавался в висках пульсирующей болью.       Натан пил.       Это происходило каждый вечер – Натаниэль научился узнавать ритуал по звукам: скрип открываемого шкафа, глухой стук бутылки о стол, характерное шуршание откручиваемой крышки. Потом – первые глотки, громкие, жадные. И тогда отец начинал меняться.       Сначала его голос становился громче. Потом – грубее. А потом...       — Мэри, где мой ужин?       — Я... Я оставила тебе в холодильнике, просто разогрей...       — Я спрашиваю, где мой ЧЕРТОВ УЖИН!       Удар кулаком по столу. Звон посуды.       Нат забивался в угол своей комнаты, прижимая к груди колени, затыкая уши ладонями. Но звуки пробивались сквозь пальцы – крики, шум опрокидываемой мебели, глухие удары, от которых сжималось сердце.       Мама молчала.       Она больше не смеялась. Не пела по утрам. Даже голос её стал тише – будто она боялась, что любое слово может стать последней каплей.       Но однажды...       Особенно жуткая ночь. Отец бушевал уже час – Нат слышал, как он швырял что-то в стену, ругался хриплым, чужим голосом. Потом – шлепок. Мамино всхлипывание.       — Ты меня в гроб загонишь, сука!       И тогда Натаниэль не выдержал.       Его ноги сами понесли его в коридор – маленькие, босые, дрожащие. Он увидел их: отец, огромный, как гора, с красным от ярости лицом, мама – прижавшаяся к стене, с мокрыми от слёз щеками.       — ПЕРЕСТАНЬ!       Собственный голос оглушил его.       На секунду воцарилась тишина.       Отец медленно повернулся. Его глаза – всегда такие добрые, голубые – теперь были пустыми. Безжизненными. Как у чужого.       — Ты... что сказал?       Голос Натана был тихим. Слишком тихим. От этого становилось ещё страшнее.       Мама бросилась между ними, раскинув руки, как щит.       — Натан, он просто ребёнок! Он не понимает!       Но было поздно.       Отец резко дёрнулся вперёд.       Нат не успел даже отпрянуть – перед ним внезапно выросла огромная тень, перекрывая свет. Пахло перегаром, потом и чем-то звериным, диким.       — Ты мне, пацан, ещё указывать будешь?!       Грубые пальцы впились в его плечо, тряся с такой силой, что зубы стучали.       Впервые в жизни Натаниэль увидел страх.       Он был... физическим.       Горячий ком в горле. Лёд в животе. Ноги, ставшие ватными.       И главное – осознание:       Этот человек может убить меня.       И никто не остановит его.       Мама вцепилась в руку мужа, рыдая:       — Натан, прошу, он же твой сын!       Отец замер.       Потом резко отшвырнул Ната.       Мальчик ударился спиной о стену, но даже не почувствовал боли – только дикое, всепоглощающее «я хочу исчезнуть».       — Чтоб больше не смел! – отец рявкнул и, шатаясь, направился на кухню – за новой бутылкой.       Мама подхватила Ната на руки, прижимая к себе, шепча что-то утешительное. Но он уже не слышал.       Потому что в эту секунду он понял главное:       Его папы больше нет.       А значит – и его старого мира тоже.       

***

      После той ночи, когда отец впервые ударил его, Натаниэль научился исчезать.       Он стал тише тени — не смеялся, не плакал, не задавал лишних вопросов. Его рыжие волосы, раньше такие яркие, словно огонь, теперь казались потускневшими, а глаза, всегда такие живые, смотрели пусто, будто затянутые пеленой.       Дом превратился в поле боя, где каждое утро начиналось с разбитых бутылок, а каждая ночь заканчивалась хлопаньем дверей и приглушенными стонами. Отец пил еще больше. Мама... мама просто существовала. Она больше не кружилась в лучах солнца по утрам, не рисовала, не обнимала Ната так, как раньше. Она лишь тихо улыбалась, когда он заходил на кухню, и быстро вытирала слезы, если думала, что он не видит.       Но Нат видел.       Он видел всё.       Наступил его восьмой день рождения.       Натаниэль проснулся от нежного прикосновения.       Теплые пальцы осторожно гладили его по волосам, будто боялись разбудить слишком резко. Он приоткрыл глаза — в комнате было еще темно, только бледные лучи рассвета пробивались сквозь шторы.       — Мой лучик... — мамин голос прозвучал тихо, как колыбельная.       Ее лицо в полумраке казалось бледным, почти прозрачным. Темные круги под глазами, потрескавшиеся губы — следы бессонных ночей и подавленных слез. Но когда она улыбнулась, Нат увидел в ее глазах тот самый свет — теплый, живой, который помнил с детства.       — С днем рождения, — она поцеловала его в лоб, и ее губы дрогнули.       Нат хотел ответить, но в горле вдруг встал ком. Он просто кивнул, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Мама быстро вытерла их большим пальцем, оставив на его коже след своего запаха — дешевого мыла и чего-то неуловимо родного.       — Пойдем, — она взяла его за руку.       Кухня встретила их странной тишиной. Отец сидел за столом, сгорбившись над стаканом с мутной жидкостью. Он даже не поднял головы, когда они вошли.       Но Нат сразу увидел его.       На столе стоял торт.       Маленький, кривобокий, с неровно намазанным кремом и восемью воткнутыми спичками вместо свечей. Но настоящий. Шоколадный.       — Как... — Нат обернулся к маме.       Она приложила палец к губам, словно делилась секретом:       — Продала старую шаль. Та, что бабушка дарила, помнишь?       Он помнил. Мама дорожила той шалью.       — Зачем? — прошептал он.       — Потому что тебе восемь только раз, — она провела рукой по его щеке.       Ее пальцы были шершавыми от работы, но такими ласковыми и нежными.       Отец внезапно грохнул стаканом по столу.       — Хватит сюсюкаться! — он даже не посмотрел на них, просто встал и вышел, хлопнув дверью.       Мама вздрогнула, но тут же натянула улыбку.       — Не обращай внимания. Давай попробуем?       Она отломила кусочек торта — он крошился в руках, но Нату показалось, что ничего вкуснее он не ел. Сладкий, чуть горчащий какао, с привкусом слез, которые он с трудом сдерживал.       — Спасибо... — он бросился обнимать ее, впиваясь лицом в поношенный свитер.       Мама крепко прижала его, и он почувствовал, как сильно она похудела — ребра выпирали сквозь ткань, а сердце стучало часто-часто, как у пойманной птицы.       — Нати, я... — она начала что-то говорить, но голос сорвался. — Я скоро вернусь.       Она отошла, натягивая пальто с вытертыми локтями.       — Куда?       — В магазин. Подарок тебе куплю, — она поправила ему воротник пижамы, застегнула верхнюю пуговицу. — Ты... будь осторожен, ладно?       Ее улыбка была кривой, натянутой. Но глаза... глаза светились такой любовью, что Нат на мгновение забыл про все плохое.       — Ладно, — кивнул он.       - Ты должен быть сильным, мой лучик... – она пробежалась взглядом по детскому личику сына.       Мама поцеловала его в лоб еще раз — дольше, крепче, будто хотела запомнить этот момент. Потом вышла, оставив за собой шлейф запахов — дешевого шампуня, торта и чего-то безнадежно грустного.       Нат так и не спросил, почему она ушла без сумки.       

***

      Звонок в дверь.       Тишину квартиры разрезал резкий, настойчивый звук. Нат вздрогнул, оторвавшись от раскрашенного дракона, которого старательно выводил фломастерами на столе. Сердце ёкнуло — это мама? Может, она забыла ключи?       Он сорвался с места, едва не опрокинув стул. Ноги сами понесли его к двери, в предвкушении маминой улыбки и новой игрушки.       Но на пороге стояли двое в форме.       Чужие.       — Это... дом семьи Веснински? — спросил первый, высокий, с усталыми глазами.       Нат кивнул, неосознанно сжимая в руках игрушку — того самого дракончика, которого мама подарила ему три года назад. Тогда они еще ходили в парк, кормили уток, и она смеялась, когда он пытался изобразить рычание сказочного зверя.       — Сынок... — полицейский переступил с ноги на ногу, будто хотел оттянуть момент. — Твой папа дома?       За спиной Ната скрипнул пол. Отец стоял в дверях кухни, бледный, будто весь воздух из него выкачали. Руки дрожали, пальцы сжимались в кулаки и разжимались снова.       — Что случилось? — голос отца был хриплым, выдавленым сквозь зубы.       Первый полицейский кашлянул, потупил взгляд.       — Ваша жена... Ее сбила машина. На перекрестке у рынка.       Тишина.       Густая, давящая, как вата в ушах.       — Она... — второй офицер, помоложе, не поднимал глаз. — Не посмотрела на светофор. Водитель не успел затормозить.       Нат не понял.       Это какая-то ошибка.       Мама всегда боялась машин.        Всегда ждала зеленого света.        Всегда крепко держала его за руку, даже если дорога была пустой.       — Сразу все было... — полицейский бросил взгляд на Ната и замолчал.       Отец рухнул на стул, как подкошенный. Ладони впились в лицо, плечи содрогнулись.       А Нат стоял.       Стоял и сжимал дракончика так сильно, что пластмасса впилась в ладонь, оставляя красные отметины.       Нет. Нет. Нет.       Это не могло быть правдой.       Не могло.       Но было…       Похороны.       Черное платье. Черные костюмы. Черные зонты, потому что с утра моросил противный, холодный дождь.       Гроб закрыли, не дав ему посмотреть.       — Ты не хочешь это видеть, сынок, — прошептала какая-то тетка в черной шляпе с вуалью. Он даже не знал, кто она.       Но он хотел.       Хотел убедиться, что это не она.       Что мама просто ушла и скоро вернется, смеясь, с новым подарком в руках.       Что это просто страшный сон, от которого он вот-вот проснется.       Но когда гроб начали опускать в землю, кто-то бросил горсть песка на крышку.       Глухой стук.       Будто дверь захлопнулась.       Навсегда.       И тогда Натаниэль понял.       Свет погас.       И больше не зажжется.       

***

      После похорон что-то внутри Натана Веснински окончательно сломалось.       Он больше не был даже частично человеком – лишь оболочкой, наполненной дешевым алкоголем и невысказанной яростью. Каждое утро начиналось с дрожащих рук, тянущихся к первой за день бутылке. Потом – вторая. Третья. Пока сознание не растворялось в мутном забытьи.       Дом превратился в филиал ада.       Запах плесени, перегара и немытой посуды въелся в стены. Обои, когда-то светлые с веселыми цветочками (мама так любила их выбирать), теперь покрылись желтыми пятнами и отслаивались по углам. Пол скрипел под ногами, будто стонал от каждого шага.       Денег не хватало катастрофически.       Натан пропивал последнее – детские пособия, деньги за мамино обручальное кольцо, даже крохи, которые Нат пытался отложить на хлеб. Однажды мальчик нашел в мусоре пустую бутылку из-под дорогого виски – той самой марки, которую отец покупал в хорошие времена. Значит, он где-то раздобыл крупную сумму. И променял ее на несколько часов пьяного забвения.       А Нат...       Нат научился выживать.       Он вставал на рассвете, пока отец храпел в пьяном забытьи, и принимался за работу:       Стирка. В тазу с ледяной водой (стиральная машина сломалась год назад), с куском серого мыла, оставшегося от мамы. Он терпеливо тер белье о ребристую доску, стирая пятна рвоты и алкоголя. Пальцы замерзали, краснели, трескались – но чистая рубашка отцу была нужна к утру. Иначе будет скандал.       Глажка. Старый утюг плевался паром и шипел, как змея. Однажды он прожег дыру в единственных приличных штанах Ната – мальчик заплакал тогда, но быстро вытер слезы. Плакать было нельзя. Плачущих бьют первыми.       Готовка. На табуретке, потому что до плиты не достать. Простые блюда – макароны, яичница, каша. Однажды, когда денег не было совсем, он три дня ел только хлеб, смоченный в кипятке с солью. Отец даже не заметил.       Уборка. После очередной пьянки отца. Рвота на полу, разбитые бутылки, пепел от сигарет. Нат собирал осколки голыми руками, застирывал пятна, проветривал комнату.       Но самое страшное – те самые ночи.       Когда отец напивался особенно сильно, он буйствовал. Кричал на стену, представляя, будто это мама. Швырял стулья. А иногда – обращал гнев на Ната.       - Ты виноват! – рычал он, хватая мальчика за плечо. – Если бы не ты, она бы не пошла в тот день!       Натаниэль научился не кричать. Не вырываться. Просто сжиматься в комок, подставляя под удары наименее уязвимые места – руки, ноги, спину.       А потом – убирать последствия.       Вытирать кровь с лица.       Прикладывать лед к синякам.       Глотать боль, как глотал слезы.       Потому что мама сказала: «Ты должен быть сильным».       И он был.       Даже когда отец, рыдая, валился на колени и обнимал его, пахнущий перегаром и потом, бормоча: «Прости, сынок, я не хотел...».       Нат не отвечал. Просто помогал ему дойти до кровати.       А потом шел на кухню, наливал кипяток вместо чая и смотрел в окно, где одиноко мерцала его звезда.       Бывали ночи, когда атмосфера дома невыносимо давила на Натаниэля, и каждый вдох обжигал лёгкие. Когда пьяные крики отца сливались с грохотом падающей мебели, а страх сковывал тело тяжелее железных цепей.       И тогда Нат сбегал.       Он научился делать это бесшумно — босые ноги скользили по холодному полу, пальцы дрожали, отодвигая щеколду. Ночной воздух встречал его как старый друг — свежий, свободный, пахнущий дождём и свежескошенной травой.       Старая площадка.       Та самая, куда мама водила его по воскресеньям. Теперь она была заброшенной — краска на горках облупилась, песок в песочнице давно развеялся, а металлические конструкции покрылись ржавыми подтёками, будто плакали.       Но качели ещё держались.       Нат забирался на них, обхватывая холодные цепи руками. Сначала раскачивался еле-еле, потом — сильнее, выше, пока не казалось, что вот-вот взлетит.       И тогда он вновь видел её.       Ту самую звезду — яркую, одинокую, мерцающую в чёрном небе.       — Мам... — шёпот разбивался о тишину. — Где ты?       Ветер шелестел листьями в ближайших кустах, будто отвечал ему. Иногда Нату казалось, что он чувствует лёгкое прикосновение к волосам — такое же нежное, как мамины пальцы.       Он закрывал глаза — и вспоминал.       Её руки — шершавые от работы, но такие тёплые, когда она гладила его по голове.       Её голос — мягкий, как плед, когда она читала сказки на ночь.       Её смех — звонкий, заразительный, заставлявший смеяться даже в самые хмурые дни.       И тогда слова, сказанные ей когда-то, возвращались, будто эхо: «Видишь ту, самую яркую? Это твоя звезда. Она всегда будет светить для тебя.»       И только здесь, под этим небом, Нат позволял себе плакать.       Слёзы текли горячими, беззвучными ручьями, оставляя солёные дорожки на щеках. Он не всхлипывал, не рыдал — просто отпускал всю боль, всю тоску, весь страх, копившийся внутри.       Иногда он засыпал там — свернувшись калачиком на холодных качелях, прижимая к груди потрёпанного игрушечного дракона.       А утром...       Утром он всегда возвращался.       Потому что знал — если исчезнет насовсем, отец либо сопьётся окончательно, либо разгромит их дом в ярости.       Потому что мама бы не одобрила побег.       Потому что он был её сыном.       И должен был выжить.       Даже если для этого нужно было шаг за шагом возвращаться в ад.       

***

      Ледяной октябрьский ветер пробирался под истрёпанную толстовку, заставляя Ната судорожно съёживаться на скрипучих железных качелях. Каждый порыв будто проникал под кожу, заставляя мелко дрожать худенькое тело. Синяк на левом виске пульсировал в такт учащённому сердцебиению, а разбитая губа, которую отец рассек сегодня металлической пряжкой ремня, ныла от холодного воздуха. Нат прижал язык к ранке, ощущая знакомый металлический привкус крови.       Он уже собирался снова начать раскачиваться — движение хоть как-то согревало — когда услышал подозрительный шорох в кустах за ржавой горкой.       — Пушистик! Чёртов четырёхлапый дезертир! — раздражённый, но совсем не злой голос раздался из темноты. — Ну куда же ты запропастился на этот раз...       Из-за покосившейся металлической конструкции появился мальчик. Лунный свет серебрил его небрежно взъерошенные, почти белые волосы, которые торчали в разные стороны, будто он только что вскочил с постели. Его карие глаза, широко распахнутые от волнения, сразу же выхватили из темноты фигурку Натаниэля.       — Эй, ты! — мальчик стремительно сократил расстояние между ними. Нат инстинктивно отпрянул, цепляясь руками за холодные цепи качелей, но незнакомец остановился в двух шагах, не делая попыток приблизиться. — Ты не видел тут здоровенного рыжего кота? — он развёл руками, показывая размеры. — Вот такого лохматого монстра, с одним ухом и хвостом, как у белки?       Нат молча покачал головой, при этом невольно покосившись на кусты у песочницы — минуту назад ему показалось там что-то шевельнулось.       — Чёрт возьми, — мальчик драматично вздохнул и решительно протянул руку. — Я Эндрю. Эндрю Добсон.       Нат колебался пару секунд, разглядывая протянутую ладонь — чистые, аккуратно подстриженные ногти, небольшую царапину на указательном пальце. Наконец, он осторожно пожал её своей худой, покрытой мелкими шрамами рукой.       — Натаниэль, — пробормотал он, тут же опуская взгляд.       — Поможешь искать этого пушистого предателя? — Эндрю уже озирался по сторонам, прищурившись. — Он вечно сбегает, когда я вывожу его на прогулку, а потом мама мне нотации читает...       Нат кивнул — что угодно, лишь бы не возвращаться сейчас в свой дом.       Они обыскали всю площадку вдоль и поперёк. Эндрю заглядывал под каждую скамейку, залезал в каждый куст, при этом непрерывно комментируя свои действия:       — Король Пушистиков! Рыжий деспот! Ну пожалуйста, я же знаю, что ты здесь!       Нат неожиданно для себя фыркнул — этот странный мальчик с его театральными интонациями был... забавным.       — Ага, вот и улыбка! — Эндрю торжествующе подмигнул ему. — А то сидел, как ночной призрак на качелях — бр-р-р, даже мурашки по коже!       Именно в этот момент из-под перевёрнутой автомобильной покрышки, что валялась у забора, показался огромный рыжий кот. Он с невозмутимым видом вылизывал переднюю лапу, полностью игнорируя двух мальчишек, которые только что перевернули всю площадку в его поисках.       — Ах ты ж неблагодарный пушистый ублюдок! — Эндрю ринулся вперёд и подхватил кота на руки, но тот ловко вывернулся, прыгнул на ограждение и оттуда — прямиком на Ната.       Тот рефлекторно вытянул руки и поймал увесистого зверя. Кот моментально устроился у него на руках, будто так и было задумано.       — Ну надо же, — Эндрю округлил глаза. — Он тебя выбрал! Это, между прочим, высшая честь — Пушистик обычно терпеть не может, когда его трогают посторонние.       Нат осторожно провёл пальцами по густой рыжей шерсти. Кот ответил громким мурлыканьем, которое отдавалось вибрацией в его груди. Что-то тёплое и болезненное одновременно сжало ему горло.       — ЭНДРЮ ДОБСОН!       Резкий женский голос заставил обоих мальчиков вздрогнуть. Кот мгновенно спрыгнул с Натаниэля пытаясь раствориться в темноте кустов, но проворные руки Эндрю этого не позволили.       К площадке быстрым шагом приближалась женщина. Высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, который развевался на ветру. Её серые глаза, обычно добрые, сейчас сверкали от возмущения.       — Мам... — Эндрю изобразил самую невинную улыбку, какую только мог.       — Ты вообще в своём уме?! — женщина схватила его за плечо. — Полночь на носу, а ты тут шляешься! Я обзвонила всех твоих друзей, чуть в полицию не позвонила!       И тут её взгляд упал на Ната. Глаза женщины мгновенно изменили выражение — от гнева к шоку, а затем к глубокой обеспокоенности. Её взгляд скользнул по его рваной, не по сезону лёгкой одежде, остановился на синяке, затем на впалых щеках и худых, с синеватыми прожилками руках.       — О, малыш... — её голос внезапно стал мягким.       — Это Натаниэль, — поспешно объяснил Эндрю, ловя тревожный взгляд нового знакомого. — Мы искали Пушистика. Прости, я хотел немного погулять с ним, а этот рыжий поганец опять улизнул.       Женщина — миссис Добсон — нахмурилась, изучая Ната.       — Тебе давно пора домой, солнышко, — сказала она мягко, но твёрдо. — Где ты живёшь? Мы с Эндрю проводим тебя.       Нат почувствовал, как сердце буквально проваливается куда-то вниз. Его ладони моментально покрылись липким потом, а во рту пересохло.       — Нет, всё... всё в порядке, — он попятился назад. — Я... я сам.       — В такую ночь? — миссис Добсон окинула взглядом его лёгкую одежду. — Да ты замёрзнешь насмерть.       Эндрю вдруг тихо сказал, прижимая к себе кота:       — Мам, мне кажется он... он не хочет домой.       В воздухе повисло напряженное молчание. Нат чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он готовился ко всему — к расспросам, к осуждению, к тому, что его силой отведут обратно...       Но миссис Добсон лишь обменялась с сыном долгим взглядом, полным какого-то безмолвного понимания. Когда она снова повернулась к Нату, в ее серых глазах читалась не жалость, а решимость.       — Тогда пошли к нам, — сказала она просто, протягивая руку, но не настаивая. — Хоть переночуешь в тепле.       Нат колебался. Его взгляд метнулся к темным улицам, ведущим к дому, где ждал отец — пьяный, злой, непредсказуемый. Потом к теплому свету фонарей, под которыми стояли эти двое незнакомцев с их странным рыжим котом.       — Я... — голос Ната предательски дрогнул.       — У нас есть горячий шоколад, — неожиданно вставил Эндрю, поглаживая кота за ухом. — С зефирками.       Что-то в Нате дрогнуло. Может быть, это была усталость. Может — холод, пронизывающий до костей. А может, просто невыносимая мысль о том, чтобы провести еще одну ночь в страхе.       Он кивнул.       

***

      Дом семьи Добсон оказался небольшим, но уютным двухэтажным коттеджем с верандой. Даже в темноте было видно, что за ним ухаживают — аккуратно подстриженные кусты, свежеокрашенные ставни.       — Заходи, — миссис Добсон открыла дверь, и мальчика окутал поток теплого воздуха, пахнущего корицей и чем-то домашним.       Прихожая была маленькой, но опрятной. На вешалке висело несколько курток, на полке у зеркала лежали ключи и мелочь. Нат замер на пороге, не решаясь ступить дальше на чистый деревянный пол.       — Не стесняйся, — Эндрю толкнул его в бок локтем, проходя мимо. — Мы не кусаемся. Ну, кроме Пушистика.       Кот, как будто понимая, что речь о нем, недовольно мотнул головой и выскользнул из рук Эндрю, гордо удаляясь вглубь дома.       — Сначала ванная, — сказала миссис Добсон, доставая из шкафа большое пушистое полотенце. — Ты должно быть замерз.       Нат хотел отказаться, сказать, что он в порядке, но его зубы предательски стучали, а пальцы на руках побелели от холода. Он молча кивнул.       Ванная комната оказалась маленькой, но ослепительно чистой. Нат давно не видел такого — кафель блестел, зеркало было без разводов, даже зубные щетки в стакане стояли идеально ровно.       — Прими душ, — миссис Добсон положила на раковину сложенную пижаму. — Это одежда Эндрю, может быть великовата, но...       — Спасибо, — прошептал Нат, глядя в пол.       Когда дверь закрылась, он долго стоял посреди комнаты, не решаясь прикоснуться ни к чему. Потом медленно повернул кран. Горячая вода, настоящая горячая вода, полилась из душа.       Он стоял под струями не двигаясь, пока кожа не покраснела. Грязь, кровь, следы слез — все смывалось, оставляя его чистым, почти новым.       Пижама действительно оказалась велика, но она была мягкой и пахла чем-то свежим, как летний ветер.       Когда Нат вышел, за дверью его ждал Эндрю с кружкой в руках.       — Держи, — он протянул Нату горячий шоколад, в котором действительно плавала кучка зефирок. — Мама говорит, надо согреться изнутри.       Нат взял кружку дрожащими руками. Первый глоток обжег губы, но он не мог остановиться — сладкий, насыщенный вкус наполнил его, как будто разливая тепло по всему телу.       — Пойдем, — Эндрю кивнул в сторону лестницы. — Я покажу, где будешь спать.       Комната Эндрю была именно такой, какой и должна быть комната мальчика — немного беспорядочной, полной книг, моделей самолетов и постеров с фантастическими фильмами. На полу лежал спальный мешок, а рядом — подушка и одеяло.       — Ты же спишь на кровати? — сказал Нат, глядя на аккуратно заправленное ложе.       — Ага, но сегодня я в спальнике, — Эндрю ухмыльнулся. — Гость — значит гость.       Нат хотел возразить, но в этот момент дверь приоткрылась, и в комнату вошла миссис Добсон с еще одним одеялом в руках.       — Хорошо себя чувствуешь? — спросила она, поправляя подушку.       Нат мог только кивнуть. Слова застряли у него в горле.       — Хорошо, — она улыбнулась. — Завтра утром поговорим. Спите, мальчики.       Когда дверь закрылась, Эндрю плюхнулся в спальник.       — Ладно, рассказывай, — он устроился поудобнее, глядя на Ната. — Как ты оказался на площадке в полночь?       Нат замер. Он не знал, что сказать. Правда была слишком страшной, а ложь... он не хотел лгать этим людям.       — Не хочешь — не надо, — Эндрю пожал плечами.       - Нет, я просто…- Нат невольно сжался. Ему хотелось облегчить душу, поделиться своей нелегкой жизнью хоть с кем-нибудь. – Мой отец…у него есть проблемы…с алкоголем и я…       - Не заставляй себя, - слишком понимающий взгляд Эндрю впился в его напряженную фигурку. – Хочешь я расскажу про себя?       Нат с облегчением кивнул.       И Эндрю начал говорить — о том, как его отец погиб три года назад, о том, как он, брат (оказывается у Эндрю есть брат-близнец! Но сегодня он ночует у друга, так что…) и мама переехали в этот город, о школе, о друзьях... Голос Эндрю был спокойным, почти монотонным, и Нат чувствовал, как его веки становятся тяжелыми.       Последнее, что он помнил перед тем, как провалиться в сон — это теплый комок, устроившийся у его ног. Пушистик пришел проверить нового постояльца.       И впервые за долгое время Нат заснул без страха, без кошмаров, без ожидания, что дверь распахнется посреди ночи.       

***

      Первые лучи солнца пробивались сквозь полупрозрачные занавески, окрашивая комнату в теплые золотистые тона. Натаниэль проснулся от непривычного ощущения — мягкого одеяла, уютно обволакивающего его, и тишины, не нарушаемой ни криками, ни хлопаньем дверей. Он лежал неподвижно, медленно возвращаясь в реальность, и несколько секунд не мог понять, где находится. Потом вспомнил: он не дома.       В воздухе витал сладковатый аромат блинчиков, смешанный с запахом свежесваренного кофе. Где-то внизу, на кухне, звенела посуда, и раздавались легкие шаги. Нат прислушался — никаких криков, только тихий, размеренный гул утра.       Спустившись вниз, он увидел Бетси. Она стояла у плиты, переворачивая блинчики на сковороде, и что-то напевала себе под нос. Услышав его шаги, она обернулась и улыбнулась — не той натянутой улыбкой, которую он привык видеть у взрослых, а настоящей, теплой.       — Доброе утро, солнышко, — сказала она, наливая в стакан свежевыжатый апельсиновый сок. — Как спалось?       Нат опустил глаза, чувствуя, как его щеки слегка теплеют. Он давно отвык от таких слов, такого тона.       — Хорошо, — прошептал он, едва слышно.       — Садись за стол, — Бетси жестом указала на стул, а сама поставила перед ним тарелку с горкой румяных блинчиков. — Эндрю уже в школе, но он оставил тебе записку.       Нат осторожно развернул сложенный листок.       «Нат, не убегай! После школы поиграем в приставку. Пушистик уже принял тебя в свою банду. Э.»       В уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку, но он тут же сжал губы, словно боясь, что кто-то увидит и осудит это мгновение слабости.       — Спасибо за ночлег, — сказал он, вставая. — Мне пора домой.       Бетси нахмурилась, отложив лопатку.       — Нат, подожди. — Она подошла ближе, но не стала касаться его, будто чувствуя невидимую границу. — Ты можешь рассказать мне о своей семье? Может, мы сможем помочь...       — Всё в порядке, — перебил он, резче, чем хотел, и тут же пожалел. Но страх перед вопросами, перед жалостью, перед тем, что кто-то узнает правду, был сильнее. — Мне правда нужно идти, папа будет переживать.       Бетси замерла, словно взвешивая слова. Её глаза — серые, ясные — изучали его лицо, синяк на виске, слишком худые плечи. Она хотела что-то сказать, но в итоге лишь вздохнула и протянула ему бумажный пакет.       — Хотя бы возьми это.       Нат заколебался. Его пальцы слегка дрожали — от голода, от усталости, от нерешительности. Но запах свежего хлеба и сыра, доносящийся из пакета, пересилил гордость. Он взял его, кивнул и быстро направился к выходу, стараясь не оборачиваться.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив в доме Добсонов лишь легкий холодок сожаления.       

***

      Дверь скрипнула, словно жалуясь на его возвращение. Едва переступив порог, Нат задохнулся от густого смрада - перегар, прокисшее пиво и что-то затхлое, будто воздух здесь не обновлялся годами. В прихожей валялись грязные ботинки, один из них лежал на боку, из него вытекала мутная жидкость.       Гостиная представляла собой поле боя после пьяного сражения. На диване, лицом в засаленную подушку, храпел отец. Его рука безвольно свисала на пол, пальцы всё ещё сжимали горлышко пустой бутылки. На журнальном столике - окурки в пепельнице, пролитое вино, засохшее в бурые пятна на дереве.       Нат замер на пороге, и вдруг перед глазами встал образ дома Добсонов: светлые стены, пахнущие свежестью, аккуратная кухня с цветами на подоконнике, смех Эндрю, раздававшийся сверху... Здесь же - облупившиеся обои, занавески с пятнами неизвестного происхождения, и эта гнетущая тишина, которую нарушал только хриплый храп отца.       Он вздохнул и принялся за привычный ритуал. Ведро с ледяной водой, тряпка, уже посеревшая от частого использования. На четвереньках он вытирал липкий пол, собирая осколки разбитой кружки - видимо, вчерашний «ужин» закончился особенно бурно. Каждый осколок он заворачивал в газету, чтобы не порезаться. Окно на кухне с трудом поддалось, но свежий воздух наконец начал вытеснять спёртую атмосферу.       «Ты мог бы остаться там...» - навязчиво звучало в голове. Но тут же всплывали другие мысли: «А кто его будет кормить? Кто принесёт ему воды, когда он очнётся? Кто будет следить за домом?». Он знал ответ. И знал, что не может просто уйти.       

***

      Последние монеты звенели в потрёпанном кошельке, когда Нат пересчитывал их в третий раз. Девяносто пять центов. Самый дешёвый батон стоил девяносто три. Он сжал деньги в ладони, ощущая холод металла и острые края стёршихся от времени монет.       Автоматические двери магазина разошлись с тихим шуршанием, обдав его волной тепла и соблазнительного аромата свежеиспечённого хлеба. Нат моргнул, ослеплённый ярким светом неоновых ламп. Полки ломились от изобилия - разноцветные упаковки, аккуратные ряды консервов, холодильные витрины с молочными продуктами, сверкающие чистотой.       Он уже протягивал руку к полке с хлебом, когда мельком заметил знакомый силуэт у молочного отдела. Белые, почти фосфоресцирующие волосы, собранные в небрежный хвост, характерный наклон головы - неужели Эндрю?       Сердце Ната забилось чаще. Он не видел его с того вечера в доме Добсонов. Неужели Эндрю тоже здесь? Может быть... может быть, он захочет поговорить?       — Эндрю! — окликнул он, и тут же пожалел.       Тот не обернулся.       Нат замер. Он меня слышал. Он просто... не хочет отвечать.       Горло сжалось. Конечно. Почему Эндрю вообще должен с ним разговаривать? Нат — оборванец, которого приглашают в гости из жалости, который живет в доме, где пахнет перегаром и гнилью. Кому он нужен?       Он резко развернулся, готовый уйти, но вдруг:       — Нат!       Голос звонкий, радостный.        Нат обернулся и увидел его — улыбающегося, с корзинкой в руках. Настоящий Эндрю. Рядом — Бетси. А тот мальчик у молочного отдела, который только что проигнорировал его, теперь смотрел на него с легким любопытством.       — Это мой брат, Аарон, — объяснил Эндрю, толкая того локтем.       Аарон хмуро кивнул.       — Ты с ним говорил? — спросил Эндрю, указывая на брата.       Нат молчал.       — Он тебя проигнорировал, да? — Эндрю закатил глаза. — Он всегда так делает. Не потому что не хочет общаться, а потому что просто не слышит. У него тугоухость с левой стороны.       Нат почувствовал, как жар разливается по щекам. Значит, не из-за меня...       Бетси тем временем изучала его — его старый свитер, слишком большой для него, дырявые кроссовки, пустые руки.       — Как дела, Натаниэль? — спросила она мягко.       — Всё хорошо, — пробормотал он, пряча руки в карманы, - Я в порядке.       Тишина.       Эндрю переглянулся с Аароном. Бетси сжала губы.       - Мне пора, - резко бросил Нат и буквально выскочил из магазина, толкнув по пути стойку с жевательными резинками. На улице он вдруг осознал, что задержал дыхание, и сделал глубокий, дрожащий вдох. Осенний воздух обжёг лёгкие. Монеты в кармане звякнули укоризненно, напоминая о некупленном хлебе.       Они видели. Они всё поняли.       Ему было стыдно.       Но где-то глубоко внутри — крошечное, слабое облегчение.       Эндрю не отвернулся от него.       Пока что.       

***

      Следующая встреча с семьёй Добсон случилась вечером четвертого ноября.       Холодный ноябрьский ветер пробирался под тонкую куртку Ната, заставляя его сутулиться и глубже засовывать руки в карманы. Он сидел на промерзшей скамейке в парке, наблюдая, как первые снежинки медленно тают на грязном асфальте. Домой идти совершенно не хотелось и даже куча домашнего задания и голодные спазмы в животе не могли заставить вернуться его к отцу пока он бодрствует. Натаниэль достал учебник по истории и начал читать материал для завтрашней контрольной работы.       Лучше промерзнуть до костей, чем снова слышать этот хриплый голос, чувствовать на себе пьяный взгляд...       - Эй, Нат!       Голос прозвучал так неожиданно, что он вздрогнул, чуть не уронив потрепанный учебник. Обернувшись, увидел Эндрю и Аарона, которые шли по заснеженной аллее. Между ними важно вышагивал Пушистик - теперь на ярко-красной шлейке с колокольчиком, который звенел при каждом шаге.       - Ты что тут один делаешь в такую погоду? - Эндрю присел рядом, его дыхание превращалось в белые облачка пара.       Нат пожал плечами, стараясь не смотреть в глаза:       - Просто... гуляю.       - В минус пять? - Аарон поднял бровь, его голос звучал тише, чем у брата, но с той же интонацией.       Эндрю вдруг оживился:       - Сегодня у нас день рождения! Нам исполнилось одиннадцать!       - Мама выгнала нас из дома, - пояснил Аарон, почесывая Пушистика за ухом. - Готовит какой-то сюрприз. Говорит, чтобы мы не мешали и не подглядывали.       Нат кивнул, чувствуя, как в горле встает ком. Он вспомнил прошлый свой день рождения - мамины дрожащие руки, которые украдкой вытирали слезы, пока она ставила перед ним тот кривой торт...       - Ты что, грустишь? - Эндрю наклонился, пытаясь поймать его взгляд.       - Нет, просто... - Нат сглотнул. - У меня давно не было... такого праздника.       Тишина повисла между ними, нарушаемая только звонким мяуканьем Пушистика.       Вдруг Эндрю схватил Ната за руку:       - Тогда иди к нам!       - Что? Нет, я не могу...- зачем Натаниэль вообще это сказал? Они подумали, что он напрашивается…       - Можешь! - Аарон неожиданно встал перед ним, блокируя путь к отступлению. - У нас будет два торта. Мама всегда печет их для каждого из нас, поэтому всем хватит.       Нат почувствовал, как дрожь пробегает по телу - не от холода. Он представил их чистый дом, запах выпечки, смех... и потом - возвращение в свое вонючее жилье.       - Я... я не...       - Смотри! - Эндрю вдруг поднял Пушистика и сунул его Нату в лицо. Кот возмущенно фыркнул, но тут же начал мурлыкать, уткнувшись мокрым носом в щеку. - Пушистик тоже хочет! Он тебя уже принял в семью!       Снег усиливался, превращаясь в плотную белую пелену. Где-то вдали завывала собака.       - Ладно... - наконец прошептал Нат, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди.       Эндрю засиял и потянул его за собой:       - Пошли! У нас будет торт с малиновым кремом, и мама обещала...       Аарон шел с другой стороны, осторожно поддерживая Ната под локоть, будто чувствуя, что тот вот-вот передумает. Пушистик важно вышагивал впереди, его колокольчик звенел, как будто возвещал о начале чего-то нового.       Снег хрустел под ногами, когда они шли к светящимся окнам дома Добсонов.       

***

      Праздник в доме Добсонов оказался ещё теплее и радостнее, чем Натаниэль мог представить. Гостиная, украшенная разноцветными шарами и гирляндами, светилась уютом. Кроме Бетси и близнецов, там были их лучшие друзья — семья Ваймак: Эбби, Дэвид и их сын Кевин, который с ходу начал шутить с Эндрю и Аароном, будто они знали друг друга всю жизнь. Хотя по рассказам близнецов так и было.       Праздничный стол в гостиной Добсонов ломился от угощений: два больших торта с малиновым и шоколадным кремом, тарелки с домашним печеньем, фрукты и даже фонтан из шоколада, над которым Кевин и Эндрю уже хихикали, обмакивая в него кусочки зефира. Натаниэль стоял немного в стороне, чувствуя себя неловко, когда к нему подошла Эбби Ваймак.       - Ты, должно быть, Натаниэль, - сказала она мягким, словно тёплое молоко, голосом. Её карие глаза смотрели с такой добротой, что Нат на мгновение забыл, как дышать. - Эндрю много рассказывал о тебе. Я так рада наконец познакомиться.       Она протянула руку, и Нат машинально пожал её, отметив, какие её пальцы - шершавые от работы, но удивительно тёплые - точно такие же, как у его мамы. В носу неожиданно защекотало, и он быстро отвел взгляд.       - Эй, Нати! Иди сюда! - позвал Эндрю, размахивая рукой у торта. – Сейчас будет самое важное!       Сердце Ната учащённо забилось, когда он подошёл к праздничному столу. Два торта гордо возвышались посередине - один украшен малиновыми сердечками, другой тёмным шоколадом. Но самое волшебное — это одиннадцать свечей на каждом, чьи огоньки танцевали в такт дыханию детей.       - У нас семейная традиция, - объяснила Бетси, поправляя салфетки. - Все дети задувают свечи вместе. Это значит, что их желания обязательно сбудутся.       - Давай, Нат, - подтолкнул его Эндрю. - Встань между мной и Аароном.       Нат колебался, но Кевин уже схватил его за руку и потащил вперёд:        - Не бойся, это весело!       Когда все четверо мальчиков собрались вокруг торта, Бетси сказала:       - Закройте глаза и загадайте самое заветное желание. Но никому не говорите его вслух, иначе не сбудется.       Нат нерешительно посмотрел на мальчиков. Неужели они правда верят в это?       — Давай, загадывай желание, — прошептал Эндрю, увидев странную реакцию Натаниэля.       — Оно не сбудется, — грустно усмехнулся Нат.       — Ещё как сбудется! — Эндрю толкнул его локтем. — Знаешь, Бетси — не наша родная мама.       Нат удивлённо посмотрел на него.       — Мы жили в детском доме, — тихо добавил Аарон. — Там было... не очень. Но однажды нам подарили пирожное со свечкой, и мы загадали себе хорошую маму. Через два месяца появилась Бетси.       Смотря на эту замечательную семью он бы даже не подумал о таком. Они жили в счастье и любви друг к другу. Может и правда попробовать?       Нат зажмурился. В темноте перед глазами всплыли образы: мама, смеющаяся на кухне, папа, подбрасывающий его в воздух, солнечные лучи, играющие на стенах их старого дома. Он почувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое подкатывает к горлу.       - Теперь все вместе - дуйте! - скомандовал Дэвид.       Нат открыл глаза и увидел, как пламя свечей колышется перед ним. Он сделал глубокий вдох и подул вместе со всеми. Огоньки дрогнули, затанцевали и... погасли. Все, кроме одной упрямой свечки на шоколадном торте.       - О-о-о! - засмеялся Кевин. — Это значит, что одно желание особенно сильное!       — Это, наверное, твоё, Нат, - сказал Аарон, улыбаясь. - Попробуй ещё раз. Но сейчас думай только о самом-самом важном.       Нат снова закрыл глаза. На этот раз он представил не прошлое, а будущее: тёплый дом, где его ждут, где не кричат, где пахнет не перегаром, а пирогами. Он подул - и последняя свеча погасла.       - Ура! - закричал Эндрю, хлопая его по спине. - Теперь точно всё сбудется!       Тёплый аромат шоколада и малины витал в воздухе, смешиваясь с запахом горящего воска. Натаниэль стоял, опустив глаза, чувствуя, как его ладони становятся липкими от волнения. Вокруг царила праздничная суета - Бетси поправляла скатерть, Дэвид наливал лимонад в бокалы, а мальчишки уже выстроились в очередь за кусочками торта.       — Вот, попробуй, - Эбби протянула Нату первую тарелку с большим куском шоколадного торта, украшенного кремовой розочкой. - Этот Аарон особенно любит.       Нат осторожно взял тарелку, боясь уронить. Вилка дрожала в его пальцах, когда он отломил первый кусочек. Сладкий вкус мгновенно распространился по рту, напомнив о тех счастливых моментах детства, когда мама готовила им с папой пирожные.       - Ну как? - спросила Эбби, наблюдая за его реакцией.       - Очень... вкусно, - прошептал Нат, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он быстро опустил голову, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.       Кевин, с набитым ртом, оживлённо заговорил:       - А ты знаешь, что Бетси делает лучшие торты в городе? В прошлом году на школьной ярмарке...       Эндрю перебил друга:       - Да ладно тебе, Кев! Нат, а ты когда-нибудь пробовал малиновый торт? Вот это вообще...       Разговор за столом становился всё оживлённее. Натаниэль молча слушал, наблюдая, как легко и естественно все общаются. Эбби то и дело подкладывала ему еду, будто чувствуя, как он голодал последние месяцы. Её движения были такими же плавными и заботливыми, как у его мамы - та же манера поправлять волосы, тот же мягкий взгляд, когда она наливала ему ещё лимонада.       После торта начались развлечения. Эндрю достал какую-то настольную игру с кубиками и фишками, и вскоре все четверо мальчишек склонились над красочным полем. Нат поначалу стеснялся, но Кевин так азартно болел за него, что постепенно он расслабился и даже засмеялся, когда его фишка обогнала всех.       - Смотри-ка, а Нати оказывается мастер стратегии! - весело заметил Дэвид, наблюдая за игрой.       Эбби тем временем тихо спросила у Бетси:       - Он всегда такой... замкнутый?       Бетси вздохнула:       - Эндрю говорит, что дома у него... не лучшая обстановка.       Эбби кивнула, её глаза наполнились грустью. Она подошла к игравшим мальчикам и осторожно положила руку на плечо Ната:       - Солнышко, тебе не холодно? Ты весь дрожишь.       Нат даже не заметил, как начал дрожать. Возможно, от переизбытка эмоций, возможно - от страха, что этот чудесный вечер скоро закончится. Он отрицательно покачал головой, но Эбби уже накидывала на его плечи тёплый вязаный плед.       - Мама всегда так делает, - улыбнулся Кевин. - Она думает, что все постоянно мёрзнут.       - Потому что вы вечно ходите раздетыми! - засмеялась Эбби, и её смех звучал так знакомо, что Нат невольно улыбнулся в ответ.       Когда часы пробили одиннадцать, Натаниэль понял, что пора идти. Он нехотя поднялся со стула.       - Ты можешь остаться ночевать, - предложила Бетси.       Нат покачал головой:       - Мне нужно домой, - эти слова звучали как приговор.       Эбби и Дэвид переглянулись.       - Тогда мы тебя проводим, - твёрдо сказал мистер Ваймак, уже доставая ключи от машины. Натаниэль попытался отказаться, но взрослые были более настойчивы.       Дорога домой прошла в тишине. Нат сидел на заднем сиденье, сжимая в руках маленький свёрток - кусочек торта, который Эбби завернула ему «для папы». Он знал, что отец даже не взглянет на него, но не смог отказаться.       Когда машина остановилась у знакомого обшарпанного забора, Нат быстро выскочил:       - Спасибо за... за всё.       Эбби вышла вслед за ним:       - Натаниэль, - её голос дрогнул. Она достала из кармана пальто бумажку и неловко протянула ему. – Это мой номер телефона. Если тебе когда-нибудь будет нужно... что угодно... просто позвони, договорились?       Нат кивнул, не в силах произнести ни слова. Он повернулся и почти побежал к дому, не оглядываясь. Только когда дверь за ним закрылась, он позволил себе глубоко вдохнуть, вдыхая слабый аромат малины, всё ещё исходящий от свёртка.       Дома его ждала привычная картина - отец спал на диване, окружённый пустыми бутылками. Нат тихо прошёл в свою комнату, сел на кровать и развернул торт. Этот кусочек он всё же съел - на этот раз медленно, смакуя каждую крошку, словно пытаясь сохранить этот вкус в памяти как можно дольше.       За окном мерцала его звезда - та самая, которую когда-то показала ему мама. Может быть, желания действительно сбываются. Может быть, где-то там, в тёплом доме с гирляндами и смехом, его новое желание уже начинает исполняться.       

***

      Зима в тот год впилась в город ледяными клыками раньше обычного. Уже в начале декабря столбики термометров опустились до минус десяти, а к январю морозы и вовсе сковали всё вокруг своей беспощадной хваткой. Ветер, пронизывающий до самых костей, выл в узких переулках, как раненый зверь, а снег под ногами хрустел с таким звуком, будто кто-то рассыпал по улицам битое стекло. По утрам стёкла окон покрывались причудливыми морозными узорами — Натаниэль иногда, пока отец ещё спал, проводил по ним пальцем, рисуя смешные рожицы, которые к полудню таяли вместе с его надеждами на спокойный день.       Но несмотря на лютые морозы, для Ната эти месяцы стали самыми светлыми за долгие годы. После того памятного дня рождения близнецов в ноябре их компания — Нат, Эндрю, Аарон и Кевин — стала совершенно неразлучной. Каждый день теперь заканчивался одинаково: они с нетерпением ждали его после занятий у школьных ворот, чтобы вчетвером высыпать на заснеженную улицу, толкаясь и смеясь, а потом отправиться к кому-нибудь домой. Чаще всего — к Ваймакам, потому что у них была самая просторная гостиная, хотя и к Добсонам они заглядывали довольно часто. Бетси всегда пекла для них что-нибудь вкусное.       Особенно Нат любил их вечера за настольными играми. Старая «Монополия» семьи Ваймак с потрёпанными купюрами и фишками, заменёнными пуговицами; стратегическая игра, которую обожал Аарон; весёлые «Крокодил» и «Активити», где Эндрю показывал такие смешные пантомимы, что все валялись со смеху. Иногда, когда уставали от игр, включали новый эпизод любимого мультсериала о супергероях — Кевин приносил диск с записью, и они вчетвером усаживались перед телевизором, споря, кто круче: Человек-Паук или Бэтмен.       В эти часы, когда комната наполнялась смехом, а в воздухе витал запах горячего какао и печенья, Нат мог по-настоящему забыться. Забыть о своём мрачном доме с вечно зашторенными окнами. Забыть о пьяном отце, чьи крики эхом разносились по пустым комнатам. Забыть о постоянном страхе, который, как ледяной камень, лежал у него в груди. Здесь, среди друзей, он снова чувствовал себя просто мальчишкой — не изгоем, не жертвой, а обычным ребёнком, у которого есть право на радость.       Иногда, когда они все вместе лежали на ковре в гостиной у Ваймаков, разглядывая комиксы, Нат ловил на себе взгляд Эбби. Она смотрела на него с такой тёплой грустью, что ему хотелось подбежать и обнять её, как когда-то обнимал маму. Но он сдерживался, лишь глубже утыкаясь в подушку, боясь разрушить это хрупкое счастье.       Зима за окном бушевала, заметая улицы свежим снегом, но в сердцах четырёх мальчишек уже пробивались первые ростки настоящей дружбы.       А потом наступило девятнадцатое января.       

***

      Девятнадцатое января. Утро.       Ледяной рассвет едва пробивался сквозь заиндевевшее окно, когда первый удар бутылки о стену разорвал утреннюю тишину. Стекло разлетелось с душераздирающим звоном, осколки рассыпались по грязному полу, смешиваясь с прошлогодними пятнами вина.       - Где ты, падаль?! — голос отца прозвучал хрипло, пропитанный алкогольной злобой.       Нат, притаившийся у входной двери, замер. Его пальцы судорожно сжимали шнурки кроссовок — он почти был готов к побегу, когда из кухни вывалилась пьяная тень. Отец. Его глаза были мутными, но полными животной ярости. Запах перегара и пота ударил в нос, заставив Ната инстинктивно отшатнуться.       - А-а, вот ты где! Опять к этим своим дружкам собрался? — отец рывком схватил его за воротник, подняв так, что ноги мальчика оторвались от пола. Гнилостное дыхание обожгло лицо. — Думаешь, раз день рождения, то все можно? Особенный день, да?!       Нат молчал, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Он и правда забыл. Забыл, что сегодня ему исполняется девять. В прошлой жизни — той, где была мама — этот день начинался с запаха ванили, с воздушного бисквита, с её поцелуя в макушку: «С днём рождения, мой лучик». Теперь на кухне стояли только ряды пустых бутылок, как солдаты на параде безысходности, а в перекошенной пепельнице догорали окурки, оставшиеся с ночи.       - Ну что, молчишь, щенок?! - отец тряхнул его с такой силой, что зубы сомкнулись с резким щелчком, рот наполнился металлическим вкусом. — Уже забыл, как убил свою мать в этот день?!       Удар. Тупой, тяжелый, в спину. Воздух вырвался из легких со стоном. Второй удар — ниже, в поясницу. Третий — под лопатку. Нат привык к побоям, но сегодня отец бил с какой-то методичной жестокостью, словно пытался выбить из него саму память, само дыхание, саму жизнь.       Когда кулак врезался в живот, мир на мгновение пропал. Нат согнулся пополам, захлебываясь беззвучным криком. Глаза залились слезами, но он даже не мог вдохнуть, чтобы зарыдать.       - Пап... прости... — хрипло выдавил он, но в ответ получил новый удар — открытой ладонью по лицу. Голова откинулась назад, губа лопнула, теплая кровь заструилась по подбородку.       В этот момент, когда отец отвернулся за новой бутылкой, что-то в Натаниэле щелкнуло. Инстинкт. Чистый, животный, первобытный.       Щелчок замка. Ледяной воздух, хлестнувший по лицу как хлыст. Ноги, несущие сквозь сугробы сами по себе. Он даже не почувствовал, как снег набивается в носки, превращаясь в ледяные осколки, впивающиеся в кожу. Не заметил, как тонкая толстовка промокла насквозь. В ушах стучала только одна мысль: «Беги. Беги. БЕГИ!»       «К Добсонам... Нет, слишком далеко... Ваймаки! Они живут ближе!» — мозг лихорадочно просчитывал маршрут, пока тело, превозмогая боль, рвалось вперед.       Дыхание стало хриплым, прерывистым. В груди кололо так, будто кто-то вонзил туда раскаленную спицу. Перед глазами поплыли черные пятна, но он бежал, спотыкаясь о замерзшие кочки, падая, снова поднимаясь.       И вдруг — свет. Желтый, теплый, живой. Окно дома Ваймаков. Последние силы покинули его, когда он рухнул на крыльцо, окровавленными пальцами царапая дверь.       Она распахнулась с такой силой, что снег с крыльца взметнулся белой пылью.       - Боже правый! Натаниэль! — голос Эбби донесся словно сквозь толщу воды.       Он попытался подняться, но тело больше не слушалось. Хотел крикнуть, но из горла вырвался только хриплый стон. В глазах потемнело, но перед самой темнотой он успел почувствовать: тёплые руки, подхватывающие его с бескрайней нежностью; испуганный крик Кевина: «Мама, у него... у него кровь! И ноги... они синие, как у покойника!»       Запах корицы и ванили, затопил его сознание.       Мамой пахнет…       

***

Теперь всё будет хорошо, мой лучик...

***

      Сознание возвращалось медленно, словно поднимаясь со дна ледяного озера. Первое, что ощутил Натаниэль — едкий запах антисептика, въедающийся в ноздри. Затем — тупую боль, разлитую по всему телу, будто его переехал грузовик. Он застонал, пытаясь открыть глаза, и услышал торопливые шаги.       Белый потолок. Белые стены. Капельница, привязанная к руке лейкопластырем, от которой в вену тянулась холодная нить. И... Эбби. Она сидела на стуле рядом, склонившись вперед, её обычно аккуратно собранные волосы сейчас беспорядочно выбивались из хвоста. Лицо было бледным, как больничные простыни, а под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые круги.       - Натаниэль... — её голос дрогнул, когда она заметила, что он очнулся. Пальцы, обхватившие его руку, были тёплыми и слегка дрожащими. — Солнышко, как ты себя чувствуешь?       Он попытался приподняться, но острая боль в рёбрах пронзила тело, заставив сдавленно вскрикнуть и снова рухнуть на подушку. Всё лицо горело, особенно распухшая губа, а язык нащупал во рту странный металлический привкус — «Кровь? Лекарства?»       - Где... где я? — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, будто его горло натерли наждачной бумагой.       Эбби осторожно, будто боясь раздавить, сжала его пальцы:       - В больнице, родной. Ты в безопасности. - она провела языком по пересохшим губам. - У тебя... у тебя переохлаждение второй степени, обморожение пальцев ног, три сломанных ребра и... — её голос сорвался, и она сглотнула, — сотрясение мозга. Но доктора говорят, что всё будет хорошо.       Дверь палаты открылась с тихим скрипом, и вошла женщина в белом халате — врач. За ней робко выглядывали Эндрю, Аарон и Кевин, глаза которых были красными от слёз.       - Натаниэль, я доктор Уэир. - женщина подошла к койке, доставая из кармана маленький фонарик. - Мы уже поговорили с миссис Ваймак и... с полицией.       Она обменялась многозначительным взглядом с Эбби.       - Ты можешь рассказать нам, что случилось? Кто это сделал?       Губы Ната задрожали. Он посмотрел на Эбби — её глаза блестели от слёз, но в них читалась не жалость, а какая-то стальная решимость. Затем его взгляд скользнул к Эндрю — друг сжал кулаки, а его всегда оживлённое лицо сейчас было искажено гневом. Даже обычно невозмутимые Кевин и Аарон стояли, шмыгая носом, с мокрыми щеками.       - Он... он всегда так... — начал Нат, но голос предательски дрогнул. В горле встал ком, мешающий говорить. Вдруг он почувствовал, как по щекам текут горячие слёзы — тихие, безудержные, словно прорвало плотину, которую он строил годами.       Эбби резко встала и обняла его, не обращая внимания на капельницу, на сломанные рёбра, на протестующий возглас врача. Её объятия пахли безудержной заботой и домом.       - Всё, хватит. Всё кончено, — она прошептала ему в волосы, и её голос звучал твёрдо, как сталь. — Больше он тебя не тронет. Я обещаю.       За окном падал снег — белый, чистый, словно стирающий всё плохое. Где-то там, в этом холодном мире, был его отец — пьяный, злой, одинокий. А здесь, в этой тёплой палате, его окружали люди, которые... которые действительно переживали за него.       И тогда Натаниэль сделал то, чего не делал очень давно — позволил себе быть слабым. Он разрыдался, вцепившись в Эбби, как тонущий в соломинку, и сквозь рыдания начал рассказывать. Всё. Про ежедневные побои. Про пьяные выходки отца. Про то, как он возненавидел свой день рождения с тех пор, как умерла мама. Про то, как боялся, что однажды отец его просто убьёт.       Эндрю плакал, уткнувшись лицом в подушку. Кевин сжал его ногу через одеяло, словно боясь, что он исчезнет, параллельно успокаивая прижавшегося к его боку плачущего Аарона. Доктор Уэир что-то записывала, время от времени вытирая глаза. А Эбби... Эбби просто держала его, как родного, шепча: «Всё хорошо, сынок. Теперь всё будет хорошо.»       И Нат вдруг понял — его желание, загаданное у торта в день рождения близнецов, начинает сбываться. Не по волшебству, а благодаря этим людям, которые, казалось, готовы были разорвать весь мир, чтобы защитить его.       Впервые за долгое время он почувствовал себя... дома.       

***

6 месяцев спустя

      Летнее солнце заливало гостиную Ваймаков золотистым светом, играя бликами на новой семейной фотографии в деревянной рамке. На ней Натаниэль стоял между Эбби и Дэвидом, а Кевин обнимал его за плечи, широко улыбаясь. На заднем плане виднелись близнецы Добсоны, скорчившие смешные рожи и Бетси мило журившая своих детей.  Теперь в документах значилось: «Натаниэль Ваймак». Брат. Сын. Часть семьи.       Суд над отцом прошел быстро. Свидетели, медицинские заключения, показания школьных психологов — всё сложилось в четкую картину домашнего насилия. Когда прокурор зачитывал медицинское заключение — три сломанных ребра, следы старых переломов, обморожение второй степени, закрытая черепно-мозговая травма — Эбби сжала руку Ната так сильно, что у него заныли пальцы. Дэвид, обычно спокойный и сдержанный, вышел из зала суда с красными от ярости глазами.       - Он больше никогда к тебе не подойдет, — пообещал он, и в его голосе звучала такая твердость, что Натаниэль без сомнений поверил.       Когда приговор огласили, мальчик не почувствовал ни радости, ни печали — только странную пустоту, будто вырвали гнилой зуб, который долго болел.       Срок отцу дали немалый, и хотя Нат иногда просыпался в холодном поту, вспоминая его хриплый голос, он знал — теперь между ними километры бетонных стен и решёток.       Адаптация давалась нелегко. Первое время Нат вздрагивал, когда Кевин слишком громко смеялся за ужином, от хлопнувшей двери или звонко упавшей ложки. Однажды Дэвид неосторожно поднял руку, поправляя полку, и Нат инстинктивно пригнулся, закрывая голову.       — Прости, — Дэвид тут же присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я не подумал.       Кевин же решил помочь Нату с его боязнью громких звуков и начал специально топать громче, когда подходил к брату — «чтобы ты привык, это же нормально, когда дома шумно».       Новая школа стала спасением. Теперь все четверо — Нат, Кевин и близнецы — учились вместе, хоть и в разных классах. Учителя знали его историю, но не давили жалостью — просто предлагали помощь, если он застревал на задании, или разрешали выйти из класса, если становилось невмоготу. А друзья... Друзья были всегда рядом. Эндрю дрался со всеми кто пытался хоть как-то обидеть Ната, Аарон молча подсовывал ему шпаргалки по математике, а Кевин таскал из дома двойные порции бутербродов — «ты же такой худенький, тебе нужно чаще есть, чтобы дорасти до меня, а то останешься таким же карликом как близнецы». А когда какой-то старшеклассник презрительно назвал Натаниэля «приютским», Кевин, обычно такой миролюбивый, вцепился в обидчика с криком: «Он мой брат, тварь!»       Брат…       Дома Эбби терпеливо помогала наверстывать пропущенное:       — Видишь, это уравнение решается так... — ее пальцы, шершавые от работы в саду, аккуратно выводили цифры в тетради. Такие же красивые, как у мамы.       Но самые тёплые моменты случались по выходным, когда две семьи собирались вместе. Бетси приносила свои фирменные пироги, Дэвид жарил мясо во дворе, а дети играли в футбол или настолки, пока взрослые смеялись за столом. В один из таких вечеров, когда солнце садилось, окрашивая небо в розовые тона, Нат вдруг осознал, что уже продолжительное время не думал о прошлом.       — Всё в порядке? — Эбби присела рядом на ступеньки крыльца, протянув ему кружку какао.       — Да, — он улыбнулся и, к собственному удивлению, сказал без тени сомнения: — Всё хорошо.       Конечно, ночью его ещё будили кошмары. Периодически он вскакивал с криком, в страхе шарахаясь от тени на стене. Но теперь рядом была Эбби, которая спешила обнять его, или Дэвид, готовый включить свет и показать, что в комнате никого нет. Иногда Кевин, сонно бредя из соседней комнаты, заползал к нему под одеяло со словами: «Я тут, спи дальше».       Однажды кошмары застали его на ночевке в доме Бетси. Тогда они с Кевом проснулись и увидели в дверном проёме Эндрю и Аарона с подушками в руках.       — Мы будем спать тут сегодня, — заявил Эндрю, бросая подушку на пол. — Чтобы монстры не пришли.       Аарон молча разложил одеяло, и Нат понял — он больше не один.       Однажды утром Нат нашел на тумбочке фотографию — он и Кевин, обнявшись, смеются на фоне цветущего поля. На обратной стороне каллиграфичным почерком Эбби было написано: «Мои сыночки. 1 июня».       И тогда он понял — семья — это не только кровь. Это те, кто остаются, когда мир рушится. Те, кто учит не бояться громких звуков. Кто называет «братиком» и «сыночком» просто потому, что это правда.       И пусть шрамы на душе еще побаливают, но теперь у него есть люди, готовые эти шрамы беречь.       Как настоящая семья. Как лучи солнца в самый пасмурный день.